Текст книги "Семнадцатая (СИ)"
Автор книги: Родион Примеров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
– А знаешь, крошка, – сказал я, почти с наслаждением отдавшись накатившей на меня ярости, – будь по-твоему! Видишь тот столик у окна?
– Да, – Вика послушно посмотрела в указанном направлении. – Немного пыльный…
– Это мы сейчас поправим. Главное, что он подходящей высоты… Топай к нему и устраивайся поудобнее. Лицом к окну, разумеется: твоя черноглазая физиономия мне без надобности. Располагайся и задирай футболку – примерно до талии, выше не надо. Ну, сама знаешь, не впервой… А я скоро подойду – вот только докурю, и приступим.
Не представляю, какой реакции я ожидал, но определенно не этой: Вика отнеслась к моим словам безо всякого участия. Она не двинулась с места и даже позы не переменила – лишь слегка шевельнула пальцами на ногах.
– Не получится, – коротко прокомментировала она.
– Это уж моя забота, – ядовито заявил я, – получится у нас или нет. От тебя многого не нужно: стой, как поставили, да помалкивай. Потребуется твоя помощь – свистну.
– А свистеть-то умеешь? – дерзко поинтересовалась девчонка. – Что-то непохоже. Могу научить за три минуты, если есть настроение…
– Я свистел, как соловей, когда тебя еще в проекте не было! – очень по-взрослому парировал я и решил продолжать в том же духе. – Так ты идешь куда велено, звезда малолетняя? Или красной дорожки дожидаешься?
– Дима, перестань! – Вика символически заградила мне уста, высоко приподняв правую стопу и растопырив на ней пальцы. Браслет незамедлительно скользнул от ее щиколотки ближе к выпуклым икрам, указывавшим на то, что эта ладно скроенная ножка является для своей хозяйки не только средством моего обольщения, но и орудием труда. – Если начнем обзываться кто во что горазд, то я непременно выиграю. Тебя легко задеть за живое, а со мной придется попотеть.
– Ничего страшного! Я слышал, мой мужской пот тебе по нраву…
– Вот-вот! Ты сейчас просто грубишь, как всякий растерянный мальчик, и сам от этого страдаешь. А еще вовсю стараешься меня обидеть и оттолкнуть от себя подальше. Конечно, я могу обижаться – небось, не деревянная, но не на такую же дребедень.
– То есть, на стол ты все-таки не ляжешь? – твердолобо осведомился я.
– Да я бы легла, если бы дело того стоило. Если бы ты грубил… ну, знаешь… как раззадоренный самец, а не так, будто я заслонила собой телевизор. Хочешь поставить себя надо мной? Не можешь настроиться иначе? Не великая редкость! В сексе я готова такое понять. Но ты ведь не этого хочешь. Зачем мне делать то, что никому из нас не принесет удовольствия?
– Вот как, оказывается? А чего же я хочу?
– Насчет секса сейчас сложно сказать, – Вика прямо поглядела мне в глаза и каверзно ухмыльнулась. – Но ты определенно хочешь пощекотать мои пятки.
– С чего бы это? – стыдно признаться, но в тот момент я и впрямь запаниковал, как какой-нибудь мальчишка, застигнутый за внеклассными упражнениями в естествознании. – Решительный бред! Умнее ничего не придумала?
– Точно хочешь, даже не спорь! Точнее не бывает, – девушка развела под острым углом соединенные в пятках подошвы и, поджав лишние пальцы, показала мне с помощью оставшихся две весьма убедительные «Виктории». – Смотри, как я могу. Это означает, что я выиграла. Причем трижды: погляди на мои ступни́ – это тоже считается.
– Хоть четырежды! Тоже мне, нашла аргумент.
– Аргумент сидит передо мной. Боже, Дима! Да у тебя, наверное, все зудит, так сильно хочется пощекотать! В жизни такого не видела! Ты и дальше будешь отпираться?
– Ладно, сдаюсь, – я стесненно усмехнулся и зачем-то ощупал щетину на подбородке. – Ты права. Ужасно хочется…
– Так пощекочи, чего ты?
– Брось, не подзуживай.
– Дима, это же просто. Вот мои пятки. Протяни руку и пощекочи.
– Вика, хватит!
– Ничего не хватит. Давай уже, мой герой. Вперед! Щекочи меня… Совершенно бесплатно!
Тогда я протянул руку и пощекотал. Сначала одну бледно-розовую подошву, а затем – другую. И то, как звонко расхохоталась девушка, то, как задергались при этом ее ноги, стараясь перетерпеть суровое испытание, наполнило меня неким бесхитростным, но давно уже недоступным чувством: и теплым, и легким, и приятным одновременно. Похожее тепло в своем сердце я ощущал, пожалуй, только рядом с Аленой, но с нею почти никогда не бывало легко и далеко не всегда бывало приятно. Впрочем, не в легкости и приятности заключалась ее ценность. С Кристиной все обстояло иначе: более приятным легкомыслием, чем у нее, могли обладать только обкуренные коалы, однако особенной теплотой мы с моей бывшей невестой друг друга не баловали. Жаром взаимной страсти в разгар нашего романа – да, горячкой пылких ночей на завершающих его страницах – тоже да, но и только… Между тем, к тому чувству, что возникло во мне сейчас, примешивалась некоторая доля сожаления, а также крупица едва уловимой горечи. К чему именно это относилось, я не смог определить, однако сожаление усилилось еще больше, как только Вика, довольно посмеиваясь, конфисковала у меня свои ноги и, обогнув кресло, устроилась за его массивной спинкой, словно за старинной конторкой, облокотившись на нее худыми предплечьями.
– Надоело сидеть, – сообщила она. – Как ни сядь, в одной позе все тело затекает. А поскольку я нынче скромная, вариантов не так много…
– Ты кажешься неплохим человеком, дружок, – сказал я с искренней сердечностью. – Совсем еще юным и совсем еще неплохим человеком. Возможно, именно поэтому мне трудно тебя понять…
– В основном я неплохая, да! Самой мне тоже так кажется… Только чего же ты во мне не понимаешь? Давай я расскажу, пока есть время…
– Ответь, ты любишь Алену?
– Я очень люблю Алену. Теперь я в этом совершенно уверена.
– Отрадно это слышать, Вика. Представь, я испытываю к ней не менее сильные чувства. Она моя сестра и мой лучший друг.
– Я знаю про твои чувства. Такое нельзя не заметить.
– Тогда как все это вяжется с твоим предложением?
– Каким предложением?
– Обязательно произносить это вслух? С предложением переспать, разумеется: нам двоим, не считая Алениного браслета.
– Э, нет! Разговор такой был, но переспать я не предлагала.
– Прости, мне послышалось?
– Я сказала, что пересплю с тобой, если пойму, что ты этого хочешь. Это не было предложением. Такое случается само собой – нужно только подождать.
– Мудро. Вполне продуктивная стратегия. Если все, что ты надеешься увидеть в своей постели, это труп твоего врага.
– Чего? Какой еще труп?
– Не важно. Положим, ты своего дождешься. И, по-твоему, милая моя, это будет хорошо?
– Ты о сексе? – Вика выпрямилась и величаво оправила на себе футболку, будто на церемонии вручения «Оскара» ее имя выкрикнули со сцены, и ей нужно пройтись за заслуженной наградой через рукоплещущий зал. – Хорошо ли это будет? Дима, я, конечно, не знаю, что за девушки спали с тобой раньше, но, вернее всего, со мною тебе будет так хорошо, как ни с кем другим.
Признаться, после таких слов я тоже чуть не зааплодировал.
– Видит Бог, Вика, что твой ответ не имеет ни малейшего отношения к тому аспекту «хорошо», которым я интересовался. Однако так или иначе он не оставил меня равнодушным. Весьма самонадеянное заявление от едва шестнадцатилетней особы. У виски, что я пью, выдержка и то больше.
– Если я в чем-то уверена, то почему не сказать так, как есть? Ты сам мне разрешил.
– С уверенностью у тебя полный порядок, но к чему она прилагается? Должно же ее хоть что-то подкреплять. Что-то помимо того факта, что ты у нас дорогая штучка и без семидесяти миллионов в кармане к тебе лучше не подходить…
– Дима, хватит уже про миллионы. Проехали. Чтоб ты знал, ко мне удобнее подходить вовсе без карманов… А мармеладных мишек можно и в руках принести.
– Учту твои пожелания… Так что же делает тебя настолько особенной? Такой, что мои бывшие девушки, если я все правильно понял, должны показаться мне бледнее твоей тени?
– Прости! Не только бывшие, но и будущие тоже, – Вика виновато вздохнула.
– Тем более интересно…
– Дело не столько во мне, сколько в тебе. Ты слишком умный – я уже говорила. И ты не похож на парня, которому дано с этим жить. На парня, умеющего отключать все ненужное в голове, когда это требуется. А без такого умения… ну, как тебе, умнику, объяснить… в общем, ты и представления не имеешь, каково может быть в постели с другим человеком. Самому тебе со своей головой не справиться – тут все ясно. Даже выпивка не поможет. А я знаю, как это сделать. Вернее, я просто делаю такое и все. В этом мой талант.
– Еще один, – понимающе кивнул я. – Однако не думаю, что подобному человеку, как я, следует отключать голову. По крайней мере, в присутствии женщин и детей. Или женщин и детей в одном лице… Результат может быть непредсказуемым.
– Ошибаешься, – Вика сложила руки на спинке кресла и уперлась в них подбородком. – Труднее предсказать обратное: как ты поведешь себя, если останешься при своих теперешних мыслях. Я не читаю мыслей, но ты сам многое мне рассказал. Среди них есть такие, которым в постели не место. Ты наверняка попытаешься их перебороть, потому что рядом со мной они покажутся тебе лишними. Или даже стесняющими и неприятными, как дурацкий презерватив. И никто из нас не знает, что произойдет, когда у тебя это не получится. В лучшем случае ты обозлишься на меня, а в худшем… Но этого не будет! Верь мне, я очень хорошо представляю, как все случится, если помочь тебе стать немножко другим. Не нынешним Димой, а проще… Я бы сказала, безымяннее… Всего лишь парнем, у которого есть девушка.
– И как все может случиться? – неожиданно для меня поинтересовался парень, у которого девушки не было уже второй месяц.
– А ты готов это услышать? – усомнилась Вика. – Одно дело увидеть себя со стороны без одежды (а я знаю, о чем говорю), и совсем другое – выяснить, каким ты сделаешься, если окажешься без всего, что привык считать своей натурой. У тебя и с одеждой-то какие-то чересчур тесные отношения, а уж с прочей своей шелухой ты, скорее всего, и вовсе никогда раньше не расставался.
– И все же просвети меня, пожалуйста.
– Ты же понимаешь, что мы сейчас делаем? Мы обсуждаем, каким бы мог стать секс между нами, взамен того, чтобы просто им заняться, когда наступит такой момент. Не считаешь это странным?
– Если задуматься, я считаю странным буквально все, что со мной происходит начиная со вчерашнего дня. Так что, пожалуй, для меня странные разговоры – то, что доктор прописал. Нечто вроде вакцины от странной действительности… Всегда есть шанс, что ими все и ограничится… С другой стороны, я знаю довольно длинную и грустную историю, которая тоже начиналась со слова… А что, дружок, у тебя с этим трудности? С разговорами о сексе?
– Никаких. Мне так же легко говорить о сексе, как и упражняться в нем на практике. Иногда получается делать это одновременно.
– Тогда вперед! Расскажи мне, как все случится, если вместо нормальной девушки со мной окажешься ты… Прошу не для каких-нибудь глупостей, а из чисто академического интереса. Заметь, я даже музыку не стану включать…
– Как знаешь… – Вика долго молчала, разглядывая меня прямым, но в то же время на удивление мягким взором, и вдруг заговорила ровным, почти лишенным интонации голосом. – Ты будешь плакать от нежности. От нежности и от огромного облегчения, когда почувствуешь, что между нами нет никаких преград. Что тебе не нужно от меня защищаться – ни в чем, ни в малейшей мелочи. А, главное, защищаться от самого себя тебе в тот момент тоже не придется. Я сделаю так, что тебя не станет. Того тебя, которого ты боишься. Ни с кем раньше ты не мог зайти так далеко. Никто раньше не соглашался идти с тобой этой дорогой. Я буду доверять тебе бесконечно, потому что не могу иначе. И ты ответишь мне тем же, потому что поймешь, что так можно. И тогда ты захочешь чего-то очень простого. Без вычур, без фантазий – самого простого, что есть на свете. Но как же сильно ты этого захочешь, мой хороший. И я дам тебе это. Столько, сколько пожелаешь взять… А в конце ты почти лишишься сознания, оттого что оно не сумеет вместить все чувства, которыми изойдет твое тело. И мне придется делить их с тобой, принимать в себя тот избыток, который ты не сможешь удержать и пережить в одиночку… И уже после всего ты снова будешь плакать – от счастья, от благодарности и, возможно, от страха, что все это больше никогда не повторится… В общем, будет много слез, и мне это нравится. Слезы – последнее, что ты хотел бы с кем-то разделить, и первое, чем тебе действительно стоит поделиться. И я приму их так, как никто другой. Так, что у тебя и мысли не возникнет прятать их от меня. Так, что ты их даже не заметишь… Вот как все случится, Дима, если вместо нормальной девушки рядом с тобой окажусь я.
– Господи, Вика! – саркастическая усмешка, состроенная мной в начале ее речи, смазалась после первых же слов, и я даже не пытался вернуть ее на место, чувствуя, что моим лицом и всей моей волей завладела сейчас сила, которой я не могу и не испытываю желания сопротивляться. Не знаю, чего здесь было больше: несомненного и в то же время сомнительного магнетизма, исходившего от самоуверенной фигурки напротив меня, или внезапно вспыхнувшего во мне искушения подчиниться ему, этому нахальному магнетизму, вопреки собственным сомнениям. – Не верится, что со мной разговаривает простая девчонка. Я хочу сказать: обычная девчонка, из плоти и крови, а не какая-нибудь Лилит по меньшей мере районного значения.
– Лилит? А кто такая Лилит? Я знаю салон красоты с таким названием, только он ни в каком не в районе, он в Балаши́хе.
– Долго рассказывать. Никогда раньше не встречался с этой особой, но, по слухам, у нее не должно быть пупка.
– У меня есть пупок! – доложила Вика после предварительного фактчекинга, произведенного путем оттягивания ворота футболки и заглядывания внутрь.
– Все равно то, что ты сейчас описала – сиречь мой портрет в постели, выглядит… Как бы ты сама выразилась?
– Замечательно?
– Скорее, устрашающе. Ты и в самом деле так ловко манипулируешь мужчинами? Обращаешь их в младенцев или в животных, – не знаю, что тут больше подходит (одно другого страшнее), – и заставляешь рыдать на своей груди? Зачем это тебе?
– Манипулирую? Дима, что ты там себе вообразил? Свой портрет ты разглядел отлично, а меня-то хоть заметил? Я ведь тоже там была, в одной постели с тобой, и тоже, к твоему сведению, кое-что переживала… Мне не сложно угадать, как будешь выглядеть ты, но себя-то я знаю еще лучше. Боже, да я первая буду рыдать от радости, если человек, с которым я легла, почувствует себя счастливым. Настолько счастливым, что капелька его счастья прольется и на меня. Я ужасная плакса. Ты не представляешь, какой восторг я испытываю, когда такое происходит. Впрочем, можешь и догадаться… Это мой момент, ради него все и делается.
– То есть, в конечном счете, раздаривая счастье направо и налево, ты делаешь это для себя?
– Дима, ты же умный. Конечно, я делаю это для себя. Невозможно иначе. Чтобы получилось иначе, нужно быть машиной, а не человеком. Вот машина, чем бы она не занималась, к примеру, мытьем посуды, моет эту посуду для других, хотя и не сознает этого. Вернее, так выходит именно потому, что она не сознает ни себя, ни других. Если бы посуду мыла я, пусть даже твою посуду, то делала бы это для себя.
– Некоторые считают, что такое возможно. Что каждому из нас дано забыть о себе и сделать что-то для другого человека, если искренне желать ему счастья.
– Ну, что за ахинея! А слово «желать» тут к кому относится? Не к тебе ли самому?…А, поняла! Ты сказал «некоторые», но не сказал, что так считаешь ты сам…
– Верно, – я заложил ногу за ногу, ухитрившись не поморщиться от боли. – Кстати, замечено, что люди желают друг другу счастья значительно чаще, чем смерти. Меж тем, умирают все, а счастливыми становятся очень немногие. Не знаю, что и подумать…
– Тогда ничего не думай, – предложила Вика, подцепив с подлокотника кресла бутылку с остатками минеральной воды и осушив ее до донышка. – Ты столько думаешь, что даже у меня голова заболела – в висках и немного в темечке…
– Дружок, налить тебе чего-нибудь от головы? По-прежнему рекомендую кальвадос. Прямиком из Нормандии, разумеется. Четыре года настаивался на французском дубе, а в бочке из-под шотландского виски дозрел до степени нектара… А если вдруг кальвадос не поможет, где-то на кухне была аптечка. Красная, со швейцарским крестом. Там есть спирт…
– Спасибо, но я уже сама справилась! Могу и тебя научить, – Вика показала мне раскрытую ладонь. – Вот здесь в ямке, между большим и указательным пальцами, находится точка по имени «Хэ-гу», что по-китайски означает «закрытое ущелье». Почему так? Смотри, если пальцы развести, то получается впадинка – как бы вид на ущелье сверху, а если свести – ущелье закроется. Разводим – видим ущелье, сводим – ущелье закрывается. И снова разводим… Тебе оттуда видно?
– Мне видно, – напряженно ответил я.
– За пару минут можно снять головную боль, даже очень сильную. Только нужно давить пожестче, такими короткими пульсирующими движениями… Вот как я делаю… Хочешь попробовать?
– Не хочу, – сказал я.
– Напрасно. А еще массаж этого участка, или, правильнее говорить, «акупрессура», помогает избавиться от сонливости, унять икоту и нормализовать стул… Вздутие живота не беспокоит?
– Н-нет, – сказал я.
– Потливость, слюнотечение, судороги, крапивница, опоясывающий лишай, нарывы по всему телу…
– Нет, нет и еще раз нет!
– Жалко, – расстроилась Вика.
– Полагаю, это все? Будет чудом, если когда-нибудь еще мне захочется поиграть в доктора…
– Язвы во рту? – с надеждой вспомнила юная знахарка.
– Вика, – попросил я. – Если ты не против, давай вернемся к материям попроще. К вопросу: что такое «хорошо». С твоим «хорошо» мы, благодарение господу, закончили. Поговорим о моем…
– Ну, начинай… – девушка вновь облокотилась о спинку кресла.
– Заметим, что сам я не моралист, – начал я издалека. – Не собираюсь валять дурака и указывать пальцем на какие-то скрижали. Но если отбросить скрижали, все еще останутся чувства. Любовь, преданность… нечто подобное… Мне непонятно, как ваши чувства, милые мои девчонки, сочетаются с вашими поступками…
– То есть, мы опять говорим о сексе? – перевела Вика.
– Если угодно. Ты только что была со своей любимой. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что все прошло чудесно. И что же мы имеем сразу после этого? Одна из вас не прочь спариться в соседней комнате с едва знакомым парнем, а другая ее на это благословляет. Как такое возможно?
– Я ведь правильно чувствую, что ты меня не осуждаешь? Ну, из-за скрижалей…
– Ты же знаешь, что это такое, верно?
– Знаю! Отчим читал мне из Библии… а потом перестал…
– Что-то случилось?
– Не важно, что случилось… Ты меня не осуждаешь?
– Нет, я тебя не осуждаю. Клянусь чем хочешь. Я просто не понимаю.
– Тогда я тоже не понимаю, о чем ты спрашиваешь.
– Но ты любишь Алену…
– Ты тоже ее любишь.
– Вика, осторожнее! Прошу тебя… Это разные вещи.
– В чем-то разные, а в чем-то одинаковые. Мои чувства и твои чувства – они ведь не земля и небо, правда? Ты любишь Алену. И при этом ты не против того, чтобы мы с нею были вместе. Так?
– Совершенно не против.
– Прекрасно! Но быть не против – этого мало. Ты рад, что она со мной? Поверь, этой ночью ей было очень хорошо. И я говорю не о простом удовольствии, которое мы получили друг от друга. Секс и так отличная штука, но бывают моменты, когда все чувства, ради которых ты живешь, немеют в тебе, как отсиженная нога, а на их место приходит то, с чем ты не можешь ни ужиться, ни расстаться по собственной воле, и тогда его трудно чем-нибудь заменить… Алена была счастлива. А сейчас ей очень, очень спокойно. Впервые с той минуты, как я ее встретила. Возможно, впервые за долгое время. Ты рад этому?
– До тех пор, пока я не увижу ее своими глазами, поверить в спокойную и умиротворенную сестренку мне непросто. Разве что вы, девчонки, еще и экзорцизмом там занимались помимо прочих аттракционов.
– Экзор… цизмом… – с подозрительным интересом повторила Вика.
– После растолкую, – поспешно откликнулся я. – Но, если ты не ошибаешься, и если хотя бы парочка перепуганных бесов покинула мою сестру, не выдержав твоей конкуренции, то, конечно, я этому рад.
– Чудесно! – удовлетворенно заявила девушка. – А все потому, что ты любишь Алену. Вот и Алена тоже тебя любит, и она не против того, чтобы мы с тобой сошлись. Так же, как и ты на ее счет, она будет только рада, если тебе придется по душе все то, что я могу дать.
– Вика, с Аленой все сложно. Она сама за себя скажет, если понадобится. Давай оставим Алену в покое и будем говорить о тебе… Итак, ты любишь Алену…
– О, боже! – Вика прихлопнула себя по чему-то, чего нельзя было различить из-за спинки кресла, но вышло довольно звонко. – Дима, по-моему, мы запутались. Дай-ка, я попробую сама задавать себе вопросы и сама стану на них отвечать, – возможно, так получится быстрее… Итак, я люблю Алену. Видимо, именно здесь у тебя что-то не складывается… От этого и будем плясать. А теперь викторина – спрашиваем и отвечаем… – Вика, дорогая, привет! Позволь сразу к делу. Можешь ли ты любить Алену и при этом болтать с Димой о всякой всячине? – Да, конечно! Почему бы нет? – Вопрос посложнее. В силах ли ты любить Алену и разрешить Диме… только не падай в обморок… пощекотать твои пятки? – Без проблем! В любое время. – Кто бы сомневался! А способна ли ты все так же любить Алену и, не переставая любить ее ни на одну секундочку, поиметь Диму прямо сейчас и по полной программе? Подумай хорошенько… – А как же! Спору нет, я немного утомилась от болтовни, но все еще не потеряла надежды… Остались еще вопросы?
– У меня имеется! Можем ли мы извлечь какой-то вывод из этого интервью?
– Безусловно! Каждый вопрос состоит из двух половинок. Каждый ответ связывает их воедино. Потому что внутри вопроса нечему сталкиваться, нечему противостоять. Все, что в нем есть, это две мои части – правая и левая, если хочешь. Как две руки, две ноги, две ягодицы, в конце концов. И все на своем месте: там, где и положено. Напротив, останься я нечаянно только при одной из таких частей, было бы по меньшей мере неудобно.
– Мне видится некий изъян в твоем рассуждении…
– Да где же? Нет никакого изъяна! Представь мою задницу без одной половинки. Понравилась бы она тебе так же, как нравится сейчас? По лицу вижу, что нет: отними у нее часть, и ты даже жопой ее не назовешь, не говоря уже о более нежных прозвищах…
– Нельзя ли, наконец, каким-то образом перейти от частного к целому?
– Как раз перехожу. Я как таковая, я – целиком, нравлюсь тебе по той же причине. Я складываюсь из разных частей. Или разделяюсь на разные части – тут как посмотреть. Но найди хоть одну, которая не вязалась бы с остальными. Не сможешь, как ни старайся. Если во мне что-то имеется, значит, оно существует со всем прочим в полном согласии…
– Это же относится и к твоим поступкам?
– К ним – раньше всего. Я бы не стала левой рукой совершать то, чего бы, при случае, не совершила правой, пусть, на первый взгляд, я и делаю ими совершенно непохожие вещи. Просто мне так удобнее… Возможно, тут и кроется то, что тебе не понятно, но именно это тебя во мне и привлекает.
– А все хорошее в тебе находится справа или слева?
– Дима, я же только что про это говорила. Еще вкус во рту сохранился… Если плохое и хорошее, по-твоему, противоположны, то мое правое и левое – всего лишь две стороны одного и того же. Если плохое и хорошее нельзя совместить, то с правым и левым все наоборот – без них не сложится ничего, что можно назвать целым… Улавливаешь, о чем я?
– Не сказал бы, что мы мыслим на одной волне…
– Ладно, а так? Целое – круто, не целое – отстой… Просек фишку? …Короче, вот тебе мое последнее слово. Что бы я ни делала, все это хорошо. Так понятно?
– Всегда? Нет, я услышал: ты во всем поступаешь хорошо. Но всегда ли?
– Вот это правильный вопрос, – Вика на мгновение опустила глаза. – Нет, не всегда. Только последние два года…
– Довольно солидный срок, как по мне. Некоторых хватает едва на шесть дней, а шуму потом до конца света не оберешься… И как же ты определяешь, что поступила хорошо, а не как-нибудь иначе?
– Чувствую, конечно.
– Чувствуешь? Однако словами объяснить не в состоянии?
– Хорошее не нуждается в объяснениях. Оно очевидно: как солнце в небе, как вода в роднике, как спелая ягода на ладони… Хорошее узнается во всем, и, даже если, на чей-то взгляд, оно ведет себя странно, – скажем, глушит горькую от зари до зари и мочится в подъезде, – мы все же его чувствуем. Понимаем, что так все и должно происходить, что только так хорошему и положено существовать в эту самую минуту.
– Все, умываю руки! Подобные притчи моему бедному разуму неподвластны… Но это не твоя вина. Похоже, дело все-таки во мне.
– А что не так с твоим разумом?
– Мы слишком разные, родная. Твой собственный путь прям и широк. Каждый шаг уверенно продвигает к цели, словно некий заботливый провожатый ведет тебя за руку. Или же невидимые рельсы направляют всякое твое движение… От последнего сравнения несколько отдает трамваем, но ты же понимаешь, как трудно бывает подобрать удачное сравнение.
– Дима, я бы возразила, но тогда мы снова будем говорить обо мне. Хотя, с другой стороны, я вовсе не уверена, что ты сейчас ко мне обращаешься… Так что, прости, насчет твоего разума?
– В отличие от тебя во мне отсутствует какой бы то ни было стержень, за вычетом того единственного, что одним своим концом поддерживает мою голову, а на другом вполне мог бы продолжаться хвостом, если бы внешние признаки всегда отвечали внутренней сущности. Я не верю в первооснову, не верю в божественную искру: я не вижу их ни в себе, ни в других. Все что я вижу – это множество милых, красивых людей, которые ходят туда-сюда по бульвару, гордо выпрямив спину и грациозно отмахивая руками: так, что в каждом отдельном взмахе, таком естественном и привычном для нашего глаза, проглядывает не изжитая до сей поры четвероногая натура…
– Понятно, мой хороший… Продолжай, я здесь…
– Что тебе может быть понятно, малыш? – опомнившись, я со смущением посмотрел на Вику, которая, подперев ладонями подбородок, приветливо взирала на меня из синих сумерек, декадентски курящихся язычками табачного дыма.
– Пожалуй, только одно и понятно. То, что ты говоришь уже совсем о другом: не о том, с чего мы начали. Но тебе хочется это сказать, вроде того как недавно хотелось пощекотать мои ноги. Говори, не останавливайся. Я могу не понять, но готова послушать…
– А ты вообще врешь когда-нибудь? – внезапно вырвалось у меня.
– Конечно я вру, – удивилась девушка. – Очень часто. Иначе невозможно существовать. Но только не в отношениях. Если врать в отношениях, то становится непонятно, кто в них ты и за кого тебя принимает твой партнер. Чьи тогда эти отношения? Зачем они?
– Того же ты ожидаешь и от близкого тебе человека? Предельной честности в отношениях?
– Разумеется! Иначе выходит то же самое, но с другого конца. Важно понимать, кем взаправду является тот человек, которому случается быть к тебе даже ближе, чем твоя собственная кожа… Я хочу сказать: тот самый человек, с которым ты свободно делишься и своим телом, и своими мыслями.
– Тогда у меня плохие новости, Вика: тебя должны то и дело обманывать… Вспомни: тебе знакомо ощущение, когда кажется, что делишься только ты и только в одну сторону?
– Бывало и такое, конечно… Но в настоящих отношениях не так легко обмануть. Даже у нас с тобой уже завязалась ниточка, которая не позволит нам лукавить друг с другом в том, что мы считаем важным, даром что порой это важное у каждого из нас выглядит по-разному. А если кто-то один попытается соврать, другому это сейчас же станет очевидно.
– Поспорим? Знаешь такую игру: «Две правды и одна ложь»?
– Ну, еще бы! С детства в нее играла – с мальчишками со двора. И чаще всего – на раздевание. Долгое время мне не везло, а потом я догадалась не скрещивать пальцы, когда лгу.
– Шутишь?
– А как ты думаешь? Видишь, к моим шуткам ты понемногу уже привыкаешь, даже когда они несмешные… Хочешь сыграть? Я согласна, но при одном условии…
– Вика, учти, что я тебе не мальчишка со двора!
– Ой, перестань! Речь совсем не об этом. Здесь я уже выиграла, просто следующий ход не за мной… А условие в том, что игра должна быть про нас. Про Диму, что сидит на диване, и про Вику, которую загнали за кресло. Про то, что мы оба думаем и чувствуем. Мы же насчет чего поспорили? Насчет наших отношений, а не по поводу твоего друга Фердыщенко.
– Что ж, договорились, – я помпезно хлопнул в ладоши. – Начинаем… Во-первых, я считаю, Вика, что ты по-настоящему хороший человек, что бы это в действительности ни значило. Во-вторых, я думаю, что причиной тому – твои юные годы, и со временем ты станешь такой же, как все, если только не пойдешь иной дорогой. Ведь, как ни погляди, в тебе есть все задатки сделаться истинным чудовищем. И в-третьих, кажется, мне легче было бы иметь дело с чудовищем, в которое ты можешь превратиться, чем с тобой нынешней.
– Так нечестно! – возмутилась Вика. – Все это правда! И первое, и второе, и третье. Вернее, прав ты или нет, – об этом я рассуждать не собираюсь, но ты действительно так думаешь. Ты просто использовал игру, чтобы высказать свое отношение ко мне.
– Вероятно, я не успел притормозить. Вот так всегда: начнешь говорить правду, зазеваешься, а тут уже и автострада кончилась… Тебя никак не задевает то, что я сказал?
– С чего бы? Думай обо мне, что хочешь: то, что я есть, заложено во мне самой, а не создается чьими-то словами. Иначе воображаю, как бы я тогда выглядела. Меня можно было бы в цирке за деньги показывать.
– Переиграем?
– Ладно, только теперь не проговаривай все сразу, не то опять забудешь соврать. Первое, второе и третье должны идти по отдельности.
– Первое, – вкрадчиво начал я. – Ты мне очень нравишься. Не только как человек. В буквальном смысле, как девушка, телом которой я не перестаю любоваться ни на минуту.
– Правда! – мгновенно выпалила Вика. – Конечно, ты это уже много раз говорил, но ртом и в самом деле впервые…
– Второе… Пожалуй, мысль о том, что мы могли бы быть вместе, заставляет меня возвращаться к себе снова и снова.
– Извини, я должна уточнить… Кто куда возвращается?
– Перефразирую. Признаться, я не без удовольствия задумываюсь о том, что мы с тобой могли бы быть вместе.
– Ага… «Вместе» – это же про секс, верно?
– Верно, дотошная моя. Это про секс! Про то, с какой охотой я оприходовал бы тебя прямо на этом диване.
– Тогда можно было сразу так и сказать. Мало ли что у тебя на уме. Прости, но к свадьбе я не готовилась… Зато это тоже правда. Значит, сейчас будет ложь.
