Текст книги "Возвращение Борна"

Автор книги: Роберт Ладлэм

Соавторы: Эрик ван Ластбадер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Глава 13

В ночное время будапештский парламент напоминал старинный щит, наподобие тех, которыми мадьяры пользовались в стародавние времена, отражая набеги варварских орд. Обычному туристу, которому размеры и красота этого здания внушали благоговейный трепет, оно казалось необъятным, неподвластным воздействию времени и несокрушимым. Однако Джейсону Борну, только что прибывшему сюда после своего чудовищного путешествия по маршруту Вашингтон – Париж – Будапешт, парламент показался не более чем сказочным дворцом из детской иллюстрированной книжки, эдаким пряничным домиком из белоснежного камня и светлой меди, который может в любой момент рассыпаться под грузом ночной темноты.

Таксист высадил Борна у торгового центра «Маммут», где он намеревался купить себе новую одежду. Настроение у Борна было препаршивое. Он въехал в страну под именем Пьера Монфора, курьера французского военного ведомства, и поэтому пограничный контроль на венгерской границе прошел без малейших затруднений. Однако теперь, прежде чем появиться в гостинице под видом Алекса Конклина, ему было необходимо избавиться от военного мундира.

Борн купил кордовые брюки, синюю хлопчатобумажную рубашку, черную шерстяную водолазку, черные ботинки на тонкой подошве и короткую кожаную куртку на манер тех, которые носят военные летчики. Он походил мимо бесчисленных магазинчиков, из которых состоял торговый центр, лавируя в плотном потоке покупателей, частично поглощая исходящую от них энергию и впервые за много дней ощущая себя частичкой большого мира.

Внезапно настроение Борна улучшилось, и он тут же понял почему: ему наконец удалось разгадать загадку Хана. Конечно же, этот человек не был Джошуа, зато был великолепным актером. Кто-то неизвестный – либо сам Хан, либо тот, кто его нанял, – вознамерился добраться до Борна и устроить ему потрясение столь сильное, чтобы он растерялся, утратил концентрацию и позабыл об убийстве Алекса Конклина и Мо Панова. По-видимому, они рассуждали следующим образом: если им не удается убить его, они могут направить его по ложному следу, заставив пуститься на поиски несуществующего сына-призрака. А вот откуда Хану или его хозяину стало известно о Джошуа, еще предстоит выяснить.

Теперь, когда Борн перевел загадку в плоскость вопроса, требующего рационального решения, логически мыслящей части его мозга оставалось лишь расчленить проблему на составные части и, проанализировав их, разработать план контратаки.

Борн нуждался в информации, получить которую он мог только от Хана. Нужно было переломить ход событий в свою пользу, заманить Хана в ловушку. Первым делом необходимо, чтобы Хану стало известно о его местонахождении. Борн не сомневался, что в настоящее время Хан находится в Париже, ведь он знал, куда держал путь самолет авиакомпании «Раш-Сервис», вылетавший из Вашингтона. Хан, возможно, даже слышал новость о «гибели» Борна на шоссе А1. Однако он, как и сам Борн, был умелым хамелеоном, в совершенстве владеющим искусством перевоплощения и обманных маневров. Окажись Борн на его месте, он первым делом стал бы искать нужную ему информацию в Кэ д’Орсей.

* * *

Через двадцать минут Борн вышел из огромного здания торгового центра, сел в такси, которое только что высадило предыдущего пассажира, и вскоре машина уже затормозила под внушительным каменным портиком отеля «Великий Дунай».

Чувствуя себя так, словно он не спал по меньшей мере неделю, Борн пересек вестибюль отеля, сияющий полированным мрамором, подошел к стойке регистрации и представился Александром Конклином.

– Мистер Конклин? – расплылся в гостеприимной улыбке администратор. – А мы вас ждем. Не соблаговолите ли подождать минутку?

С этими словами служащий скрылся в задней двери, и через несколько секунд оттуда появился управляющий отелем.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! Меня зовут господин Хазас, и я – полностью в вашем распоряжении. – Это был толстенький коротышка с расчесанными на пробор темными волосами и тонкими, будто нарисованными карандашом, усиками. Он протянул Борну пухлую теплую руку. – Рад познакомиться с вами, мистер Конклин. Прошу вас, – сделал он приглашающий жест, – пойдемте со мной, у меня для вас кое-что есть.

Управляющий провел Борна в свой кабинет, подошел к сейфу и достал оттуда пакет, размером с коробку для обуви. Перед тем как передать ее Борну, коротышка попросил его расписаться в получении. На коробке печатными буквами значилось: «АЛЕКСАНДРУ КОНКЛИНУ. ПЕРЕДАТЬ В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ».

– Это было доставлено курьером, – пояснил управляющий, когда Борн поинтересовался, почему на посылке нет почтовых марок.

– От кого посылка? – спросил Борн.

Господин Хазас беспомощно развел руками:

– Боюсь, у меня нет ответа на этот вопрос.

Борн почувствовал прилив злости.

– Что значит «нет ответа»? Я полагаю, служащие отеля обязаны вести записи относительно того, от кого они принимают посылки для клиентов!

– Вне всякого сомнения, мистер Конклин, и мы всегда скрупулезно придерживаемся правил. Однако в данном случае – сам не знаю, как такое стало возможным! – никаких записей не осталось. – Вновь разведя руками, управляющий виновато улыбнулся.

После трех дней непрерывной борьбы за свою жизнь, в ходе которой один шок то и дело сменялся другим, Борн почувствовал, что терпение его окончательно иссякло и он уже не в состоянии сдерживать рвущуюся наружу ярость. Пинком ноги он захлопнул дверь, схватил Хазаса за отвороты пиджака и впечатал его спиной в стену с такой силой, что глаза управляющего едва не выскочили из глазниц.

– Мистер Конклин, – заикаясь, пробормотал тот, – я не…

– Мне нужны ответы! – рявкнул Борн. – Немедленно!

Перепуганный насмерть, господин Хазас едва не плакал.

– Но у меня их нет! – Его пальцы дрожали. – Вон… вон книга регистрации входящей почты… Можете убедиться сами…

Борн отпустил управляющего, ноги которого тут же подломились, отчего он сполз на пол. Не обращая на него внимания, Борн подошел к письменному столу и взял лежащую там амбарную книгу. Записи в ней были сделаны двумя разными почерками: один был с затейливыми завитушками, другой – нервный, неразборчивый. Видимо, они принадлежали разным администраторам, один из которых дежурил днем, а второй – в ночную смену. Борн слегка удивился тому, что он, как оказалось, понимает венгерский язык. Повернув книгу так, чтобы свет падал на нее под определенным углом, он внимательно осмотрел страницы на предмет подчисток и вырванных страниц, но не обнаружил ничего подозрительного.

Вернувшись к управляющему, Борн рывком поднял его на ноги.

– Как вы можете объяснить тот факт, что эта посылка оказалась не зарегистрирована? – спросил он.

– Мистер Конклин, я лично находился здесь, когда ее доставили. – Лицо господина Хазаса было бледным, глаза – широко открыты от страха. – То есть это был как раз день моего дежурства. И клянусь вам, коробка, словно ниоткуда, возникла на стойке регистрации. Она просто взяла и появилась. Ни я и ни один из моих подчиненных не видели человека, который ее принес. Это произошло в полдень, когда постояльцы выезжают, – самый напряженный час, и все мы были очень заняты. Тот, кто принес эту посылку, видимо, специально хотел сделать это анонимно, оставшись незамеченным, другого объяснения я не нахожу.

Без сомнения, он прав. Злость Борна моментально улетучилась, уступив место чувству вины за то, что он ни за что ни про что накинулся на этого совершенно безвредного человека.

– Примите мои извинения, господин Хазас. У меня был тяжелый день и много довольно неприятных встреч.

– Конечно, сэр. – Трясущимися руками Хазас пытался привести в порядок свой галстук и пиджак, искоса поглядывая на Борна и словно опасаясь нового нападения с его стороны. – Конечно… Всем нам время от времени приходится нелегко. – Он кашлянул. Судя по всему, толстяку наконец удалось справиться с волнением и обрести внутреннее равновесие. – Могу порекомендовать вам воспользоваться услугами нашего оздоровительного центра. Горячая сауна, массаж – все это поможет вам расслабиться и успокоить нервы.

– Весьма любезно с вашей стороны, – ответил Борн. – Возможно, я воспользуюсь вашим предложением чуть позже.

– Центр работает до девяти часов вечера, – добавил господин Хазас. Получив от этого сумасшедшего вразумительный и вежливый ответ, он окончательно успокоился. – Однако я могу позвонить туда и попросить, чтобы сегодня специально для вас они повременили с закрытием.

– Нет, пожалуй, не стоит, хотя все равно спасибо. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы мне в номер принесли зубную щетку и пасту. Свои я не захватил.

С этими словами Борн открыл дверь и вышел.

* * *

Как только за ненормальным постояльцем закрылась дверь, Хазас трясущимися руками выдвинул ящик стола и вынул оттуда бутылку шнапса. Наполняя рюмку, он случайно выплеснул немного жидкости на журнал регистрации почты, но сейчас его это не волновало. Одним махом коротышка опрокинул рюмку в горло, и спиртное огненной дорожкой потекло по направлению к его желудку. Затем, немного успокоившись, Хазас снял трубку телефона и набрал городской номер.

– Он прибыл менее десяти минут назад, – проговорил управляющий в трубку. Ему не было надобности представлять себя. – Что я о нем думаю? Я думаю, что он – сумасшедший. Пожалуйста, готов пояснить. Этот маньяк едва не задушил меня, когда я отказался ему сообщить, кто принес посылку.

Трубка скользила в его мокрой от пота ладони, и Хазасу пришлось держать ее обеими руками. Он налил в рюмку еще на два пальца шнапса.

– Разумеется, я не сказал ему, а записи о доставке не существует. Я лично проследил за этим. Я дал ему журнал регистрации, и он тщательно изучил его. – В течение нескольких секунд управляющий внимательно слушал собеседника, а потом сказал: – Он отправился в свой номер. Да, сэр, я в этом уверен.

Затем Хазас повесил трубку и тут же набрал еще один номер. Другому своему хозяину – гораздо более страшному, нежели предыдущий, – он сообщил ту же информацию, а закончив разговор, без сил рухнул в кресло и закрыл глаза. «Слава богу, моя роль в этом спектакле окончена», – пронеслось в его голове.

* * *

Лифт поднял Борна на самый верхний этаж гостиницы. Открыв ключом дверь из полированного тикового дерева, он вошел в просторный одноместный номер, отделанный великолепными тканями. За окнами, погруженный в темноту, шелестел невидимыми листьями парк, разбитый здесь еще сто лет назад. Остров назвали в честь Маргит, дочери короля Белы IV, которая в XIII веке жила в женском доминиканском монастыре. Оставшиеся от него руины до сих пор белели в лунном свете на восточном берегу острова. Раздеваясь и небрежно бросая вещи на пол, Борн направился в ванную комнату. Коробку он, так и не открыв, бросил на кровать.

В течение десяти благословенных минут он наслаждался душем, неподвижно стоя под струями обжигающе горячей воды, а потом намылил тело и стал соскребать с себя грязь и остатки грима. Борн осторожно прикасался к своим ребрам, к груди, пытаясь оценить, насколько серьезны травмы, полученные в схватке с Ханом. Правое плечо воспалилось, поэтому на протяжении еще десяти минут он осторожно массировал и растирал его. Борн едва не вывихнул плечо окончательно, когда цеплялся за железный поручень автоцистерны, и сейчас на каждое прикосновение оно отзывалось мучительной болью. Похоже, он все-таки порвал себе какие-то связки, но в данный момент поделать с этим ничего было нельзя – разве что стараться не напрягать эту руку.

Выключив горячую воду, Борн постоял три минуты под ледяной, а затем вышел из душа и насухо вытерся. Завернувшись в роскошный халат, он сел на кровать и открыл коробку. Внутри оказался пистолет с запасом боеприпасов. И снова, уже не в первый раз, он мысленно задал вопрос: «Алекс, во что же такое ты ввязался?»

Он долго сидел без движения, глядя на оружие. В пистолете ощущалось что-то зловещее, темное дуло словно заворожило его. И тут Борн понял, что клубящаяся темнота исходит из глубины его собственного подсознания. Он понял, что реальность – не такова, какой он представил ее себе, прогуливаясь в торговом центре «Маммут». Она не гладенькая, не аккуратно причесана, не рациональна, как математическое уравнение. Реальный мир состоит из хаоса, а рациональность – это всего лишь средство, с помощью которого человек пытается расставить по местам непроизвольно происходящие события, чтобы они хотя бы внешне имели упорядоченный вид. Покопавшись в себе, Борн с удивлением понял, что взрыв его ярости был направлен вовсе не на управляющего гостиницы, а на Хана. Именно Хан преследовал Борна, превратившись для него в неотвязный кошмар и под конец все же сумев обмануть его. Ему страстно хотелось встретить этого человека, превратить его лицо в кровавое месиво, а затем – навсегда стереть из своей памяти.

Борн вспомнил фигурку Будды, и от этого перед его мысленным взором возник образ четырехлетнего Джошуа. В Сайгоне – время заката, и небо окрашено в шафранный и золотисто-зеленый цвета. Дэвид Вебб возвращается с работы домой, а маленький Джошуа бежит от дома к реке. Вебб подхватывает мальчугана на руки, крутит, целует в обе щеки, хотя малыш всячески пытается увернуться от этих ласк. Ему никогда не нравилось, когда отец его целует.

А вот его сын шлепает босыми ножонками, отправляясь в кровать. За окном раздается концерт, устроенный сверчками и древесными лягушками, по стене спальни перемещаются блики от фонарей, горящих на бортах суденышек, что проплывают мимо по реке. Блики попадают и на Джошуа, отчего кажется, что его лицо светится.

Борн моргнул, и перед его глазами снова предстал каменный Будда, висевший на шее Хана. Он вскочил с кровати и с гортанным криком отчаяния смел на ковер все, что находилось на письменном столе, – лампу, письменный прибор, блокнот для записей, хрустальную пепельницу, – а затем, издав протяжный стон, упал на колени и стал колотить себя кулаками на голове. Только звук зазвонившего телефона смог вернуть его к реальности.

Испытывая неотступные боль и ярость, Борн тряхнул головой, пытаясь прояснить мысли. Телефон продолжал надрываться, и у Борна даже возникло мимолетное желание вообще не брать трубку, но, пересилив себя, он все же снял ее и поднес к уху.

– Это Янош Вадас, – послышался шепот хрипловатого, прокуренного голоса. – Церковь Матиаса. В полночь, и ни секундой позже.

Прежде чем Борн успел произнести хотя бы одно слово, в трубке щелкнуло и послышались короткие гудки.

* * *

Услышав, что Джейсон Борн погиб, Хан испытал неизведанное ранее чувство: будто его вывернули наизнанку и теперь отравленный воздух разъедает его обнажившиеся нервы. Уверенный в том, что у него жар, он приложил ладонь тыльной стороной ко лбу.

Хан находился в аэропорту Орли и беседовал с сотрудником Кэ д’Орсей. Даже удивительно, с какой легкостью ему удалось выудить у этого простака всю необходимую информацию! Хан представился репортером из «Ле Монд», ведущей французской газеты, а журналистское удостоверение он купил за огромные деньги у одного из своих парижских осведомителей. Но расходы не волновали его. Денег у него было больше, чем он мог бы потратить за всю свою жизнь. Намного сильнее Хан переживал из-за того, что приходится терять время. Минуты ожидания складывались в часы, день сменялся вечером, и Хан физически ощущал, как начинает рваться ткань его терпения. В тот момент, когда он увидел Дэвида Вебба – или Джейсона Борна? – время внутри его изменило ход своего течения, и прошлое превратилось в настоящее. Сколько раз при встречах с Борном его руки непроизвольно сжимались в кулаки, в висках начинало стучать, и ему казалось, что он сходит с ума! Но хуже всего было в тот раз, в Александрии, когда они сидели на лавочке в парке Старого города, беседуя так, словно их ничто не связывало, словно прошлое спряталось в тень и потеряло всякое значение. Словно он превратился в составную часть чьей-то чужой жизни – жизни какого-то человека, чей образ Хан мог только приблизительно представить себе.

Нереальность этого момента, о котором он столько лет мечтал и молился, желая приблизить его, выпотрошила, выхолостила его, оставив лишь ощущение, будто каждое нервное окончание в его теле натирают наждачной бумагой. Все чувства, которые он годами подавлял и обуздывал, взбунтовались и теперь рвались наружу, причиняя боль, словно кипящая лава. И вот – еще и эта новость, грянувшая, будто гром небесный. Хану казалось, что вакуум внутри его, который, как он надеялся, будет теперь заполнен, стал еще глубже, темнее и грозит поглотить его полностью. Он не мог оставаться здесь ни секундой дольше.

Только что, с блокнотом в руках, Хан разговаривал с пресс-атташе Кэ д’Орсей, и вот он уже отброшен назад во времени и снова находится в джунглях Вьетнама, в построенной из дерева и бамбука хижине Ричарда Вика. Высокий, худой миссионер подобрал Хана в лесной чаще после того, как тот сбежал от вьетнамского контрабандиста, предварительно убив его. Несмотря на внешнюю суровость этого человека, его карие глаза светились добротой, и он любил смеяться. Возможно, пытаясь наставить дикого кхмерского детеныша на путь истинной, по его мнению, веры, Вик часто проявлял жесткость, но в вечерние часы, когда учение оставалось позади, он бывал добр, ласков, и это в конечном итоге помогло ему завоевать доверие мальчика.

Именно поэтому в один из дней Хан решил поведать ему о своем прошлом, открыть душу в надежде на то, что тот сумеет исцелить ее. А об исцелении Хан мечтал страстно. Ему хотелось отторгнуть отвратительную опухоль, которая, разрастаясь с каждым днем, отравляла его изнутри. Ему хотелось рассказать о той ненависти, которая родилась в нем после того, как он оказался брошенным. Ему хотелось избавиться от нее, поскольку он уже понял, что сам превратился в ее заложника.

Мальчик давно собирался исповедаться перед Виком, описать ему клубок эмоций, что сплелись в его душе, но подходящий момент все не подворачивался. Вик был почти постоянно занят, неся Слово Господне обитателям, как он говорил, «этой безбожной заброшенной заводи». С этой целью он организовывал группы по изучению Библии, в одной из которых велел заниматься и Хану. Больше всего Вику нравилось поставить Хана перед другими учениками и заставить его читать по памяти целые главы из Библии подобно какому-то сумасшедшему проповеднику, стоящему на улице во время карнавала и призывающему весь мир к покаянию.

Хан ненавидел такие моменты, ощущал себя униженным. Как ни странно, но чем больше гордился им Вик, тем большее унижение испытывал Хан. Это продолжалось до того момента, пока миссионер не привел в хижину еще одного мальчика, и, поскольку тот был европейцем, осиротевшим после гибели знакомой Вику четы миссионеров, проповедник перенес на него всю любовь, которая была так нужна Хану. Любовь, которой, как он теперь понимал, у него никогда не было и, что еще хуже, не будет уже никогда. Тем временем унизительные «выступления» Хана продолжались, а новый мальчишка тем временем молча сидел в сторонке и наблюдал за происходящим, будучи избавлен от оскорбительных обязанностей, превратившихся для Хана в настоящую муку.

Ему никак не удавалось отделаться от ощущения, что миссионер использует его в своих интересах, но только в день своего побега Хан до конца осознал всю глубину предательства Вика. Он, Хан, был нужен его благодетелю и защитнику не как человек, а всего лишь в качестве некоего трофея, еще одного спасенного для Бога дикаря, «заблудшей души», которую ему удалось привести к свету.

Зазвонил сотовый телефон, вернув Хана в отвратительную реальность. Он взглянул на дисплей, чтобы выяснить, кто звонит, а затем, извинившись перед офицером Кэ д’Орсей, отошел в сторону и растворился в спасительной анонимности толпы.

– Вот это сюрприз! – проговорил он в трубку.

– Где вы находитесь? – Вопрос Степана Спалко прозвучал отрывисто, даже грубо, будто он был слишком занят, чтобы терять драгоценные секунды.

– В аэропорту Орли. Человек из Кэ д’Орсей только что сообщил мне, что Дэвид Вебб погиб.

– Это соответствует действительности?

– Говорят, он ехал на мотоцикле и врезался прямо во встречный грузовик. – Хан помолчал, дожидаясь возможной реакции собеседника, но, поскольку ее не последовало, продолжил: – Вы, похоже, не радуетесь. Разве вы не этого хотели?

– Вот что я скажу вам, Хан, – сухо проговорил Спалко. – Праздновать смерть Вебба пока что рано. Как сообщил мне мой агент из отеля «Великий Дунай», здесь, в Будапеште, у них только что зарегистрировался… Кто бы вы думали? Александр Конклин.

Хан оторопел до такой степени, что почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он был вынужден подойти к стене и облокотиться на нее спиной.

– Вы думаете, это Вебб?

– Нет, призрак Алекса Конклина! – издевательски фыркнул Спалко.

Неожиданно для себя Хан ощутил, как все его тело покрыла холодная испарина.

– Но как я могу быть уверен, что это действительно Вебб?

– Мой осведомитель передал мне его описание, а до этого я видел фоторобот, на котором изображен Вебб.

Хан крепко стиснул зубы. Он предчувствовал, что этот разговор хорошим не кончится, но не мог остановиться.

– Вы знали, что Дэвид Вебб – это на самом деле Джейсон Борн, но ничего не сказали мне. Почему?

– А с какой стати мне было это делать? – равнодушным тоном ответил Спалко. – Вы спрашивали о Веббе, вот я вам про него и сказал. Я, между прочим, не телепат и не умею читать чужие мысли. Но я восхищен вашей проницательностью и тем, что вы самостоятельно сумели выяснить данный факт.

Хан испытал приступ такой острой ненависти, что его затрясло. Тем не менее он не позволил голосу выдать овладевшие им чувства.

– Теперь, когда Борн уже добрался до Будапешта, сколько, по-вашему, ему понадобится времени, чтобы добраться до вас?

– Я уже предпринял определенные шаги для того, чтобы исключить такую возможность, – сказал Спалко. – Но вы избавите меня от лишних хлопот, если прикончите этого ублюдка при первом же удобном случае.

Хан не верил ни единому слову этого человека, который не только бессовестно лгал ему, но и, что гораздо хуже, использовал его, как пешку, в своей непонятной игре. Поэтому он вновь испытал прилив ярости. Спалко хочет, чтобы Хан убил Борна, но для чего? Хан решил, что непременно выяснит это, причем еще до того, как совершит собственный акт мести.

К тому времени, когда Хан заговорил снова, он успел немного взять себя в руки. Несмотря на резкие нотки, голос его звучал холодно, как лед:

– Безусловно, я убью Борна, но сделаю это так и тогда, когда сочту нужным я сам, а не в соответствии с вашими пожеланиями.

* * *

В аэропорту Ферихедь «Гуманистам без границ» принадлежали три ангара. В одном из них стоял небольшой реактивный самолет, на округлом фюзеляже которого красовалась эмблема «Гуманистов» – человеческая ладонь, держащая большой зеленый крест. Рядом с ним находился грузовик, с которого люди в форме перегружали на борт самолета ящики с оружием. Хасан Арсенов сверял количество контейнеров с грузовой декларацией. Когда он отошел, чтобы перекинуться парой слов с одним из грузчиков, Степан Спалко повернулся к Зине и будничным тоном проговорил:

– Буквально через несколько часов я отбываю на Крит и хочу, чтобы вы поехали со мной.

От удивления глаза Зины широко открылись.

– Но, Шейх, я должна вернуться с Хасаном в Чечню, чтобы закончить последние приготовления, необходимые для выполнения нашей миссии.

Спалко не отрываясь смотрел в ее глаза.

– С последними приготовлениями, как вы это называете, Арсенов справится и без вашего участия. Наоборот, я думаю, это у него получится даже лучше, если… он не будет отвлекаться на общение с вами.

Зина была загипнотизирована его взглядом. Ее губы приоткрылись.

– Я хочу, чтобы вы поняли мои слова правильно. – Спалко увидел, что Арсенов возвращается, но продолжал говорить – медленно и размеренно, чтобы каждое слово в полной мере дошло до сознания женщины: – Я не приказываю вам. Решение должны принять вы. Только вы.

Он предлагал ей шанс. Какой именно, Зина еще не знала, но не сомневалась: этот момент является переломным в ее жизни. Какой бы выбор она сейчас ни сделала, обратной дороги уже не будет, и это было совершенно ясно по тому, как говорил с ней Спалко. Может, решение и вправду принимать ей, но Зина понимала: скажи она «нет», ей – конец. Но главное заключалось в том, что у нее не было ни малейшего желания говорить «нет».

– Мне всегда хотелось побывать на Крите, – прошептала она в тот самый момент, когда к ним подошел Арсенов.

Спалко ответил легким кивком, а потом повернулся к главарю чеченских террористов:

– Все погружено? Все на месте?

Арсенов поднял голову от своих бумаг.

– А разве может быть иначе, Шейх? – Он бросил взгляд на циферблат часов. – Мы с Зиной вылетаем меньше чем через час.

– Нет, Зина будет сопровождать оружие, – непринужденно ответил Спалко. – Контейнеры должны быть перегружены на мое рыболовецкое судно у Фарерских островов. Я хочу, чтобы один из вас проследил за погрузкой и затем сопровождал груз оставшуюся часть пути до Исландии. А вы, Хасан, должны находиться со своим отрядом. – Он улыбнулся. – Не сомневаюсь, вы не откажетесь одолжить мне Зину на несколько дней.

Арсенов наморщил лоб, посмотрел на Зину, которой хватило ума ответить ему безучастным взглядом, а затем кивнул:

– Конечно. Пусть будет так, как вы решили, Шейх.

Зине показалось любопытным, что Шейх солгал Хасану относительно его планов на нее. Теперь она оказалась соучастницей Спалко в маленьком заговоре, который он только что сплел на ее глазах. В ожидании того, что должно было случиться, она одновременно нервничала и испытывала возбуждение. Увидев выражение, появившееся на лице Хасана, Зина внезапно ощутила угрызения совести, но затем их вытеснили мысли об ожидающем ее таинственном будущем и воспоминание о столь сладостно прозвучавших словах Шейха: «Я отбываю на Крит и хочу, чтобы вы поехали со мной».

Стоя позади Зины, Спалко протянул руку, и Арсенов пожал его запястье на манер того, как это принято у воинов.

– Ля илляха илль Аллах! – провозгласил Спалко.

– Ля илляха илль Аллах! – в тон ему ответил Арсенов, склонив голову.

– Снаружи ожидает лимузин. Он довезет вас до пассажирского терминала. Увидимся в Рейкьявике, мой друг. – Спалко повернулся и пошел к пилоту самолета, предоставив Зине возможность прощаться с ее нынешним – или уже бывшим? – любовником.

* * *

Все внутри Хана по-прежнему бурлило от странных, неведомых доселе эмоций. После его телефонного разговора со Спалко прошло уже сорок минут, и сейчас он ожидал посадки на рейс в Будапешт, но шок, который он испытал, узнав о том, что Джейсон Борн все еще жив, до сих пор не прошел. Хан сел на скамейку, оперся локтями о колени и спрятал лицо в ладонях, безуспешно пытаясь разобраться в том, что же на самом деле представляет собой этот проклятый мир. Для такого, как он, у которого каждая секунда настоящего одушевлена его прошлым, было невозможно найти способ разобраться во всем этом. Прошлое – покрыто мраком, а его память – шлюха, которая беспрестанно набивает себе цену, торгуясь с подсознанием, путая факты, преувеличивая значение одних событий и намеренно опуская другие. И все это – в угоду наполненному гноем нарыву, который долгие годы зрел в его душе.

Однако те чувства, которые свирепствовали в его душе сейчас, были даже более разрушительны. О том, что Джейсон жив, сообщил Степан Спалко, и это бесило Хана. Почему его отточенные, обостренные до предела инстинкты не подсказали ему, что необходимо копнуть поглубже? Почему он не задумался о том, что агент такой квалификации, как Борн, ни за что не позволил бы задавить себя шоферюге какого-то вонючего грузовика? И куда, наконец, девалось тело? Если же его обнаружили, было ли должным образом проведено опознание?

Хану сказали, что эксперты до сих пор просеивают останки на месте происшествия, что взрыв и последовавший за ним пожар уничтожили практически все следы, и, чтобы разобраться в обгоревшей мешанине металла и костей, специалистам потребуются еще многие часы, если не дни. И даже после этого они, возможно, не найдут никаких весомых свидетельств, которые позволят установить личности погибших. Хану следовало проявить большую проницательность, ведь похожий трюк, предназначенный для того, чтобы обмануть своих преследователей, три года назад использовал он сам, когда уходил от погони в доках Сингапура.

Однако при этом в мозгу Хана снова и снова возникал вопрос, который он пытался отгонять, и каждый раз – безуспешно. Что он ощутил, узнав, что Джейсон Борн жив? Радость? Страх? Гнев? Разочарование? Или – смесь всех этих эмоций, тошнотворный калейдоскоп разнообразных чувств, пронизавших все его существо?

Объявили посадку на рейс, и Хан, пошатываясь, словно пьяный, встал в конец немедленно выстроившейся очереди пассажиров, вылетающих в Будапешт.

* * *

Спалко вышел из дверей главного входа клиники «Евроцентра Био-I» на улице Хаттью. Он находился в глубокой задумчивости. Похоже, Хан начинает представлять собой серьезную проблему. Бесспорно, этот человек обладает рядом неоспоримых преимуществ. Спору нет, в высоком искусстве заказных убийств он – подлинный виртуоз, но теперь, когда Хан стал представлять собой угрозу для Степана Спалко, его не сможет спасти даже столь редкий дар.

Эта мысль не отпускала Спалко с тех самых пор, когда Хану не удалось покончить с Джейсоном Борном во время их первой встречи. В этом было что-то ненормальное, и это «что-то», словно рыбья кость, застряло в глотке у Спалко. Как он ни силился либо выплюнуть, либо проглотить это, у него ничего не получалось. Поэтому Спалко отдавал себе отчет в том, что обязан безотлагательно – раз и навсегда – разобраться с этим человеком, еще недавно выполнявшим для него услуги убийцы по найму. Никто не должен ни на метр приблизиться к запланированной им операции в Рейкьявике! Ни Борн, ни Хан! Сейчас конкретное имя уже не имело значения. С точки зрения Спалко, они оба были одинаково опасны.

Спалко вошел в кафе, расположенное за углом уродливого, построенного в модернистском стиле здания клиники. Ожидавший его человек угодливо осклабился и склонил голову в почтительном приветствии. Спалко ответил ему благосклонной улыбкой.

– Простите за опоздание, Петер, – проговорил Спалко, усаживаясь за столик.

Доктор Петер Сидо воздел руку в успокаивающем жесте.

– Не стоит извиняться, Степан. Я знаю, насколько вы заняты.

– Занят, конечно, но не настолько, чтобы отложить поиски доктора Шиффера.

– Слава богу! – Сидо добавил взбитые сливки в свою чашку с кофе и безутешно покачал головой. – Откровенно говоря, Степан, даже не знаю, как я буду обходиться без вас и без вашей помощи! Когда я узнал, что Феликс исчез, я чуть разума не лишился!