Текст книги "Дорога в Омаху"

Автор книги: Роберт Ладлэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Не исключено, что я сумею ответить, – произнес Смитингтон-Фонтини, небрежно затягиваясь сигаретой в длинном мундштуке. – Я единственный владелец «Милано-Фонтини индастриз», а где, как не в итальянском городе Милане, всегда найдутся недовольные, которым мои неуловимые помощники смогли бы предложить несколько сот миллионов лир? Скажем так… мне не составило бы особого труда организовать все это.

– Крепкий малый!

– Славный человек!

– Чертовски интересно!

– Когда все это останется позади, – воскликнул Уоррен Пиз, чей левый глаз на этот раз не проявил почему-то обычного своего норова, – то сам президент наградит тебя почетной медалью!.. Но, разумеется, церемония будет весьма скромной.

– Как же ухитрился он пробиться на этот пост? – спросил бледнолицый представитель Новой Англии. – Я никак не ожидал, что все обернется таким образом.

– А я вот, например, не имею ни малейшего желания разбираться в этом, – отозвался однокашник президента. – Что же касается выдвижения на столь высокую должность этого умеющего хранить в тайне свою щедрость мистера Манджекавалло, то я могу вам напомнить, что это произошло в результате деятельности консультативного комитета при избранном, но еще не вступившем в должность президенте. Большинство членов этого комитета присутствуют за этим столом. Я уверен, что вы думали, что он не пройдет в сенате, но он прошел, и вот вам итог… Джентльмены, вы сами повинны в том, что кресло директора Центрального разведывательного управления занял крестный отец мафии.

– Это уж слишком круто, старина! – высказался гербоносный Дузи, ерзая и выставляя вперед челюсть. – В конце концов, мы с тобой учились в одном колледже.

– Бог свидетель, мне больно, Брики, старый приятель, но – ты, конечно же, сам понимаешь – я должен защитить «нашего парня»: это моя служебная обязанность, дело чести, долг мой и все в том же духе.

– Но он ведь не учился в колледже вместе с нами. И даже не входил в наше братство, поскольку никто не поручился за него.

– Жизнь несправедлива по отношению к большинству из нас, Брики, – молвил Фрогги, окидывая холодным взглядом государственного секретаря. – Но как сможешь ты защитить «нашего парня» в Овальном кабинете, возлагая на нас ответственность за Манджекавалло, что мы будем громогласно и решительно отрицать?

– Ладно, – проговорил, едва не задохнувшись, госсекретарь. Левый глаз его выпрыгнул из орбиты, будто стальной шарик, притянутый магнитом. – Получилось так, что совершенно случайно у нас оказались все протоколы заседаний консультативного комитета.

– Как?! – взорвался Брики, бледнолицый банкир из Новой Англии. – Там не было секретарей, и протокол не велся.

– Вас подслушивали, ребята, – сообщил шепотом глава государственного департамента.

– Что? – спросил кто-то из тех, кто не расслышал.

– Этот сукин сын, наш лояльнейший отпрыск благородной семьи, сказал, что нас записали на пленку! – гаркнул в ярости Муз.

– Объясните же, Христа ради, как могло произойти такое? – потребовал Дузи. – Я не видел там никаких приспособлений!

– Имеются микрофоны, которые включаются при звуке человеческого голоса, – произнес госсекретарь чуть громче. – Их нетрудно установить под любыми столами… где бы вы ни встречались.

– Как это так?.. И что это значит – «где бы вы ни встречались»?

Лица сидевших за столом окаменели в гневном изумлении. Потом, осознав трагичность своего положения, участники совещания затараторили наперебой:

– Выходит, микрофоны могут быть и у меня дома?

– И в моем коттедже на озере?

– И в моей усадьбе в Палм-Спрингз?

– И в моем кабинете в Вашингтоне?

– Да, их могли установить везде, – признал мертвенно-бледный Уоррен Пиз.

– Как ты, черт тебя возьми, допустил такое? – взревел угловатый Смитингтон-Фонтини. Галстук его перекосился, а мундштук принял положение сабли на изготовку.

– Вот оно – твои «дело чести» и «долг»! – заговорил блондинистый Фрогги. – Ты ублюдок, которому нет равных! Не рассчитывай больше играть в моем клубе!

– А я предупреждаю тебя, чтобы ты, презренный дегенерат, оставил всякие помыслы об участии во встрече выпускников нашего класса! – заорал Дузи.

– Начиная с этой минуты я жду от тебя заявления о твоем выходе из «Столичного общества»! – возгласил Муз с пафосом.

– Но я же его почетный председатель!

– Уже нет. К сегодняшнему вечеру у нас у всех будут отчеты о твоем чудовищном поведении во время пребывания в должности государственного секретаря. Там все будет сказано о твоих сексуальных домогательствах по отношению и к женщинам, и к мужчинам. А этого мы не потерпим! Среди нас такое невозможно!

– Мы не станем более держать в своем яхт-клубе твою жалкую однокаютную лодчонку! – не отстал от других и Смити. – Знай это, грязный алкоголик!

– Муз, Фрогги, Дузи и ты, Смити, как могли вы так обойтись со мной? Ведь вы решаете мою дальнейшую судьбу, лишаете меня всего того, чем я столь дорожу!

– Тебе следовало бы подумать об этом раньше…

– Но я не имею к этому никакого отношения. Ради создателя, не уничтожайте гонца только за то, что он принес дурную весть!

– В этом слышится что-то знакомое, – молвил Брики. – Вроде пропагандистского трюка этих комми и розовых.

– А по-моему, это скорее смахивает на стиль японцев, что еще хуже! – поделился своим мнением облаченный в зеленый пиджак Муз. – Они утверждают, будто наши холодильники слишком громоздкие, чтобы раскупаться, а машины – чересчур большие для их улиц. Почему бы им не строить жилье попросторней, а улицы – расширить? Одним словом, проклятые фанатики-протекционисты!

– Не о том вы ведете речь, старые друзья! – закричал госсекретарь. – Я же прав!

– О чем ты? – спросил Фрогги.

– Ну, о том, что гонец не должен отвечать за доставленную им весть. Это он подкупил официантов и садовников, чтобы установить подслушивающие устройства!

– О чем, черт подери, толкуешь ты там, Бенедикт Арнольд?[110]110
  Арнольд Бенедикт (1741—1801) – американский генерал, оказавшийся предателем.


[Закрыть] – изрек язвительно «петротоксический» Дузи.

– Да о нем же, об Арнольде!

– Об Арнольде? Но о каком?

– Об Арнольде Сьюбагалу, руководителе аппарата президента!

– Никогда не мог запомнить его имени! Как, понятно, и никто другой из нас. Так что с ним такое?

– Это от него узнал я о микрофонах! Что я понимаю в этих штучках, включающихся от звука человеческого голоса? Боже милостивый, да я не знаю даже, как включается мой собственный видеомагнитофон!

– И что же сделал этот Субару? – вновь попытался понять хоть что-то бледнолицый банкир из Новой Англии.

– «Субару» – это автомобиль, – поправил финансиста министр. – Он же Сьюбагалу.

– Это ты о холодильнике? – поинтересовался Муз из «Монарк-Макдоуэлл». – «Суб-Иглу» – чертовски хорошая машина! Он должен быть в любой занюханной японской семье!

– Ты имеешь в виду «Субзиро». А я говорю о Сьюбагалу, руководителе аппарата!

– О, так ты об этом шустром парне с Уолл-стрит? – встрепенулся Смитингтон-Фонтини. – Он выступал по телевизору, и довольно забавно. Это было несколько лет назад. Я думал, что у него будет собственная программа на телевидении.

– Прошу прощения, Смити, но он умер. Еще при другом президенте.

– Ах, да! – согласился яхтсмен. – Помню его: славный малый из кинобизнеса. Из-за его улыбки моя жена буквально сходила с ума. Или это была моя любовница, маленькая шлюшка из Милана? Откровенно говоря, я ни слова не понимал из того, что он говорил, если только он не читал по бумажке.

– Да нет же, я говорю об Арнольде Сьюбагалу, руководителе аппарата президента!..

– Ясно, что не о ком-то из нас: у нас ни у кого не может быть такой фамилии!

– Он сказал мне, чтобы я сообщил вам о том, что ваши разговоры записаны. Это его рук дело!

– А зачем он пошел на это?

– Потому что он против всех и всего, что представляет хотя бы потенциальную угрозу для Белого дома, – заметил Фрогги. – Значит, во время смены президентов он, предвидя возможность возникновения различного рода проблем, принял собственные меры предосторожности…

– Однако сделал он это, черт возьми, совсем не по-джентльменски! – не выдержал Брики.

– Но зато он сможет заставить нас поступить так, как сочтет нужным, – продолжил светловолосый циник, сверяя время по своим золотым наручным часам «Жирар-перрего». – Ему же угодно, чтобы мы сами убрали Манджекавалло и разрешили таким образом проблему без участия президента… Этот Сьюбагалу – один из лукавейших сукиных сынов!

– Должно быть, собаку съел на стезе исполнительной власти, – промолвил Дузи из «Петротоксик». – Заседает, наверное, в дюжине советов.

– Хотелось бы мне ознакомиться с его послужным списком, когда истечет срок его полномочий, – признался Муз в зеленом пиджаке. – Все лукавые ниспосылаются с небес.

– Послушай, господин секретарь, – подал голос светловолосый Фрогги, – у меня мало времени, и, поскольку Смити уже покончил с одной животрепещущей проблемой, я предлагаю всем присутствующим перейти к рассмотрению другой, уже упомянутой нами проблемы. Само собой разумеется, я говорю об этом безумном и гнусном исковом заявлении в Верховный суд – том самом, из-за которого Омаха может быть отдана этим такобанни или как их там еще!..

– Уопотами, – отозвался министр. – Мне говорили, что они происходят от населявших берега Гудзона могауков, которые отреклись от них из-за того, что те не выходили из своих вигвамов, когда шел снег.

– Да наплевать, откуда взялись эти чертовы индейцы и чем они там занимались в своих грязных иглу….[111]111
  Иглу – зимнее, с куполообразным сводом жилище канадских эскимосов, сложенное из ледяных плит.


[Закрыть]

– В вигвамах.

– Простите, но я только что слышал слово «иглу». Мы что, снова вернулись к вопросу о холодильниках?

– Речь шла не о них, а о начальнике штаба при президенте…

– А я думал, он играл за Чикаго…

– Что, эти япошки уже и Чикаго покупают?

– Когда же этому придет конец! Они и так ведь заполучили и Нью-Йорк, и Лос-Анджелес!..

– И закупили «доджеры»…

– А я слышал, что «рэйдеры»…

– Я думал, что «рэйдеры» принадлежат мне…

– Нет, Смити, тебе принадлежит «рэмз»…

– Да заткнетесь вы? – взревел Фрогги. – Ровно через семь часов у меня встреча в Париже… А посему позволь мне спросить тебя, господин секретарь, что предпринял ты, чтобы блокировать писульку и не допустить просачивания вовне каких бы то ни было сведений о ней? Стоит только общественности пронюхать про иск, как изучением вопроса займется одна из комиссий конгресса. Дело затянется на многие месяцы, и в течение всего этого периода психи, питающие слабость к национальным меньшинствам, до умопомрачения будут распинаться в их защиту в сенате и палате представителей. Перспектива не из блестящих! И обойдется нам все это в миллиарды!

– Позвольте мне сделать сперва сообщения не столь уж приятного свойства, – сказал государственный секретарь, ударяя с силой левой ладонью по голове, чтобы как-то унять неугомонный глаз. – Пытаясь оградить себя от напастей с помощью денег, мы наняли самых что ни на есть отпетых патриотов-мерзавцев, чтобы собрать хотя бы и незначительный компромат на всех этих психов и кретинов-судей, узревших какие-то там достоинства в насквозь пропахшем плесенью заявлении. Но наши усилия пошли прахом. Мы даже растерялись от неожиданности, так и не поняв, как это они, выпускники Школы права, сохранились вдруг в столь девственной чистоте: этого не удавалось еще никому.

– А вы пытались задействовать Голдфарба? – поинтересовался Дузи.

– С него-то мы и начали. Но он быстро бросил это дело.

– В «Супербоуле» он никогда не сдавал своих позиций. Конечно, он еврей, и я никогда бы не пригласил его пообедать в «Луковом клубе», но он был чертовски хорошим игроком. И что же, неужели и ему не удалось раскопать никакой грязи?

– Он потерпел поражение. Манджекавалло признал в беседе со мной, что Хайми Ураган «растряс – я цитирую его – все свои мозги». Голдфарб даже уверял Винсента, будто этот вождь Повелитель Грома в действительности не кто иной, как мифический канадский биг-фут или же гималайский йети – тот самый ужасный снежный человек.

– Золотой Голдфарб – это сама история! – произнес печально глава совета директоров «Петротоксик». – Я собираюсь продать свои акции компании по производству жевательной резинки «Ураган»: мамочка и папочка всегда учили меня предвидеть ситуацию на рынке.

– Ради бога, умолкните! – заорал блондинистый владелец «Зенита» и, снова взглянув на часы, обратился к госсекретарю: – Ну а как насчет благостных сообщений, если таковые имеются?

– Говоря без затей, – начал Пиз, водворив кое-как мятежный глаз на место, – наш отбывающий в ближайшее время в мир иной директор ЦРУ подсказал нам выход из создавшегося положения. Прежде чем Верховный суд вынесет окончательное решение, составителям искового заявления племени уопотами, а именно вождю Повелителю Грома и его поверенным, придется предстать перед судьями для устного опроса.

– И?

– Они там никогда не появятся.

– Что?

– Кто?

– Винни Бам-Бам использовал свои связи с мафией. А мы поступили и того лучше.

– Что?

– Кто?

– Как?

– Мы собираемся обратиться к услугам определенной части нашего спецконтингента, многие из которого пребывают в данный момент в тюрьме. Задание наши помощники получат достаточно четкое: уничтожить вождя Повелителя Грома и присных его… Видите ли, Манджекавалло, которому предстоит скоро стать покойничком, был прав, говоря: «Если вы устраните причину, то не будет и следствия».

– Слушайте, слушайте!

– Прекрасное шоу!

– Дьявольски чудесный сценарий!

– Нам известно, что этот сукин сын Повелитель Грома и его коммунистические прихлебатели находятся в Бостоне. Мы должны найти этого субчика и его насквозь прогнивших и начисто лишенных патриотизма коллег.

– Но под силу ли тебе сделать это? – спросил ледяным тоном спешащий в Париж Фрогги. – Пока что ты не слишком преуспел.

– Практически все на мази, – заверил его госсекретарь, полностью взяв под контроль свой левый глаз. – Этот ужасный человек, которого арестовали в Бостоне, Цезарь Непроизносимый, находится сейчас в изоляторе при клинике государственного департамента в Вирджинии и, как они говорят, «накачан под завязку» «сывороткой правды». К концу дня мы узнаем все, что известно ему. И, Смити, я думаю, тебе пора уже приниматься за работу.

– Сделаем все как надо.

* * *

Элджернон Смитингтон-Фонтини вышел из лимузина в самом, казалось бы, неподходящем для этой персоны месте – у жалкой бензоколонки на окраине Грейсонвилла, штат Мэриленд, представлявшей собою своего рода реликт, сохранившийся с тех времен, когда местные фермеры заполняли тут рано поутру баки своих грузовиков горючим или просто болтали по нескольку часов кряду о погоде и прочих вещах, ворчали по поводу падения цен на рынке на сельхозпродукцию и сетовали на проникновение в их отрасль специализированной техники, что было для многих из них подобно похоронному звону. Смити кивнул владельцу заправочной станции – он же и рабочий, – сидевшему на видавшем виды плетеном стуле у двери:

– Добрый день!

– Хэй, красавчик! Входи и пользуйся телефоном сколько душе угодно. Деньги можешь оставить, как всегда, на прилавке, и, как всегда, я тебя сроду не видел.

– Понимаете, старина, меры предосторожности из соображений дипломатии.

– Рассказывай, приятель, своей жене об этом, но не мне!

– Дерзость несовместима с твоим положением.

– У меня с этим проблем нет: любая шлюха – любое положение…

– Однако же!.. – Вот и все, что нашелся сказать Смитингтон-Фонтини.

Пройдя в крошечное помещеньице, он повернул налево, где возвышался треснутый, покрытый пластиком прилавок, заляпанный жиром и испещренный грязными пятнами. На нем-то и стоял телефонный аппарат, которому минул уже не один десяток лет. Подняв трубку, Смитингтон-Фонтини набрал номер:

– Надеюсь, я не помешал?

– Ах, синьор Фонтини! – откликнулся голос на другом конце линии. – Чем обязан я такой чести? Полагаю, в Милане все идет как по маслу?

– Совершенно верно! Как и в Калифорнии.

– Счастлив, что мы смогли вам услужить.

– Но решение, которое принято только что, не доставит тебе особой радости. Не считая всех прочих гадостей, отмене оно не подлежит.

– Послушайте, что кроется за столь зловещими словами?

– Esecuzione.[112]112
  Исполнение (ит.).


[Закрыть]

– Che coza? Chi?[113]113
  Почему? Кем? (ит.)


[Закрыть]

– Tu.[114]114
  Тобой (ит.).


[Закрыть]

– Me?..[115]115
  Мной? (ит.)


[Закрыть] Ax они, сукины дети! – взорвался Манджекавалло. – Мерзавцы!.. Тутти-фрутти… Ублюдки!..

– Мы должны обсудить план действий. Я предлагаю корабль или самолет: вопрос о возвращении на родину остается открытым. Билет у тебя будет в один конец.

* * *

В состоянии, близком к апоплексическому удару, Винни Бам-Бам нажимал яростно на кнопки своего тайного телефонного аппарата в нижнем ящике правой тумбы письменного стола. Дважды на суставах его пальцев появлялась кровь, когда он задевал рукою за острые края боковых деревянных панелей. Наконец он пролаял номер комнаты в отеле, куда пытался дозвониться.

– Да-а-а? – протянул сонно Крошка Джо по прозвищу Саван.

– Отрывай от постели свой ублюдский зад, Джо: сценарий изменился!

– О чем ты там?.. Ах, да это же ты, Бам-Бам!

– То, что это так, можешь побиться об заклад на могилы своих предков в Палермо и Рагузе! Эти гомики в своем шелковом исподнем только что решили убрать меня! После всего, что мы для них сделали!

– Ты что, шутишь? Наверное, это ошибка. Они изъясняются на столь вежливом языке, что невозможно понять, когда они хотят воткнуть тебе перо в спину, а когда – умаслить…

– Баста! – заревел директор Центрального разведывательного управления. – Я слышал то, что слышал, и это верняк!

– Вот проклятье! Что же нам делать?

– Только не паникуй, Крошка Джо. Я собираюсь на некоторое время – на недельку, а может, и на две – лечь на дно. Мы обдумаем все это чуть позже в деталях. А сейчас ты получаешь новое задание. И выполнишь его как надо, ты понял, Джо?

– Все будет в порядке, клянусь могилой матери!

– Придумай что-нибудь другое: у твоей мамочки еще много времени впереди.

– У меня есть племянница. Монашка…

– Забыл ты, что ли, как ее вышвырнули из монастыря? Вместе с тем чертовым слесарем?

– Ладно тебе! В конце концов, у меня имеется и тетя Анджелина… Она померла после того, как наелась моллюсков в Умберто. Свет не видывал женщины более благочестивой, чем она. Так что я, пожалуй, поклянусь ее могилой.

– Она была такой жирной, что ее могилы хватило бы на шестерых…

– Она была святая, поверь мне, Бам-Бам! Не расставалась с четками ни днем, ни ночью…

– Ей просто нечего было больше делать, но я согласен все же на твою тетю Анджелину. Итак, готов ты поклясться ее святой могилой?

– Клянусь выполнить все как надо! Если же я нарушу свою клятву, то пусть в меня вселится нечистый, что вполне вероятно, когда имеешь дело с этими нью-йоркскими ублюдками… Иногда мне кажется, что эти ирландские клоуны плутуют.

– Достаточно! – возгласил Винсент Френсис Ассизи Манджекавалло. – Заранее предполагаю, что дашь мне мысленно обещание молчать о том, что я скажу тебе сию минуту.

– Возблагодарю же я господа за то, что ты руководишь мною, Бам-Бам! Кому я должен укоротить дни?

– Напротив, Крошка Джо, ты будешь оберегать жизнь других!.. Я хочу, чтобы ты вступил в переговоры с этим Повелителем Грома и его приспешниками. Внезапно я понял, что горой стою за их дело. Нацменьшинства слишком часто и слишком много попирались. Этого нельзя больше терпеть!

– Ты, должно быть, выжил из ума!

– Нет, Крошка Джо, это они рехнулись!

Глава 15

Дверь номера в отеле «Ритц-Карлтон» распахнулась, и оба Дези – Один и Два – при галстуках и смокингах, ввалились в комнату, готовые ринуться в бой. Дивероу уронил свой бокал с мартини, а Дженнифер Редуинг, стремительно повернувшись на стуле, слетела на пол, вероятно генетически ощущая, когда от белого человека исходит угроза.

– Прекрасно, адъютанты! – громогласно объявил одетый в оленьи шкуры Маккензи Хаукинз, торопливо входя в помещение в сопровождении смущенного Арона Пинкуса. – Враждебных действий не предвидится, поэтому – «вольно»! Можете расслабиться, принять любую позу. – Дези-Один и Дези-Два ссутулились. – Ну не так же, сержанты! И держите ухо востро: в любой момент может быть подан сигнал к атаке!

– Что ты думать сейчас? – спросил Дези-Один генерала.

– Мгновенное повиновение – первый признак готовящейся контратаки. Забудьте про высокого и тощего: он безопасен, но не спускайте глаз с особы женского пола – они часто носят гранаты под юбками.

– Ах ты, допотопный сукин сын! – завопила Редуинг, вскакивая на ноги и гневно оправляя одежду и волосы. – Ты варвар! Мычащий реликт из пятисортного фильма о войне! Что ты, черт бы тебя побрал, вообразил о себе?

– Это тактика герильи, – объяснил Мак едва слышно своим адъютантам. – Изъявив покорность, противник тут же обрушивает на вас громкую брань – чтобы помешать вам сконцентрировать свою мысль, а затем вытаскивает незаметно булавку.

– Если хочешь, я вытащу эту твою булавку прямо из твоих волосатых зарослей, ходячий борец за гиблое дело! Как смеешь ты носить эту одежду? В ней ты – словно беженец из лагеря для перемещенных лиц! Ясно тебе, ослиный хвост?

– Видите, видите? – бормотал Хаук, калеча сигару, торчавшую изо рта. – Сейчас она старается обескуражить меня… Следите за ее руками, ребята! А за этими своими буферами она может прятать пластиковые бомбы.

– Я выясню это, генерал! – закричал Дези-Один, сфокусировав взгляд на цели, и задвигал плечами. – Что ты думать?

– Сделаешь ко мне шаг, – начала Редуинг, потянувшись к сумочке, лежавшей на стуле, и, выхватив оттуда тюбик «мэйса», закончила фразу: – Ослепнешь на месяц! – Стоя между разряженными в смокинги двумя сержантами и их командиром в костюме уопотами, она энергично размахивала своим грозным оружием. – Тронь меня, и получишь на орехи! Да так, что надолго запомнишь!

– Ну а теперь вступаю в игру я, – заявил Сэм Дивероу и, подойдя к зеркальному бару и графину с мартини, подбросил вверх ногой валявшийся на полу бокал, словно это был футбольный мяч.

– Минуточку! – закричал Арон Пинкус, поправляя очки в стальной оправе и вглядываясь пристально в красавицу с бронзовой кожей. – А я вас знаю… Семь или восемь лет назад… Гарвард… Реферат по праву… Вы были одной из лучших на своем курсе… Выдающийся анализ особенностей осуществления цензуры в рамках конституционного права…

– Боже мой, тогда-то и была эта «Нэнси» с ее гадкими шалостями! – воскликнул Дивероу со смехом, наливая себе напиток.

– Успокойся, Сэмюел!

– Ах, так мы возвращаемся к Сэмюелу?

– Заткнитесь, адвокат!.. Да, мистер Пинкус, вы еще провели со мной собеседование. Я была вам очень признательна за это и польщена тем, что привлекла к себе ваше внимание.

– И все же вы отвергли наше предложение, моя дорогая. Интересно, почему? Конечно, вы не обязаны мне отвечать: это ваше личное дело. Но мне любопытно. Я отчетливо помню, как выспрашивал у своих коллег, в какую из вашингтонских и нью-йоркских фирм собираетесь вы направить свои стопы. Откровенно говоря, я собирался позвонить в эту фирму и сказать, как им повезло. Обычно самые лучшие и одаренные устремляются в Вашингтон и Нью-Йорк, хотя я с этим, откровенно говоря, не согласен. Вы же, если память мне не изменяет, связали свою судьбу с маленькой, но хорошей фирмой в Омахе.

– Я из тех мест, сэр. Как вы уже, вероятно, поняли, я из племени уопотами.

– Я догадывался об этом, хотя надеялся все же, что вы такое заключение сочтете нелепым. Если бы только было возможно такое, чтобы в жизни стало поменьше путаницы!

– Но путаницы в жизни меньше не стало, мистер Пинкус. Мое имя – Дженнифер Редуинг. И я дочь племени уопотами. Чем и горжусь чрезвычайно.

– Но где, скажите мне во имя господа бога, повстречали вы Сэмюела?

– В лифте отеля «Времена года». Это произошло сегодня утром. Он был очень усталым. Во всяком случае, утверждал, что вымотался вконец, и сделал несколько глупейших замечаний.

– И этого оказалось для вас достаточно, чтобы быть здесь вместе с ним, мисс Редуинг?

– Она заявилась ко мне домой, – вмешался Дивероу. – Я извинился перед ней, даже дал за нее чаевые швейцару, а потом вдруг услышал, как эта безумная леди дает таксисту мой адрес! Что бы вы сделали на моем месте, Арон?

– Ясно, последовал бы за ней до своего дома.

– Я так и поступил.

– Я отправилась к нему домой, мистер Пинкус, потому что это был последний адрес, где рассчитывала я обнаружить этого ненормального, что стоит сейчас рядом с вами!

– Маленькая разозленная кобылка, верно? – изрек Хаук.

– Да, генерал Хаукинз, – поскольку это вы, и никто другой, – я разозлилась и в то же время – нет. Ну а то, что я не «маленькая кобылка», это вы узнаете, когда я разделаюсь с вами. В суде или вне суда, но я намылю вам холку!

– Словесное оскорбление, сержанты! Приведите себя в боевую готовность!

– Заткнитесь, гнуснейшая рожа на самом тупом из тотемных столбов! Кстати, узор из бисера на куртке, которую вы носите, повествует о том, как какой-то буйвол-идиот не сумел спастись от бури только потому, что у него не хватило на это мозгов. Весьма знаменательно!

– Эй, Ред, – сказал Сэм, поднося к губам мартини, – возьмите себя в руки. Помните о доверительном документе.

– Взять себя в руки? Да один только взгляд на него, и мне хочется криком кричать!

– Он на всех оказывает такое действие, – пробормотал Дивероу, продолжая вкушать напиток.

– Минуточку, – молвил Пинкус, поднимая руку. – Я, как мне показалось, слышал что-то заслуживающее пояснения. – Прославленный юрист повернулся к Сэму. – Что это за «доверительный документ»? Что вы задумали?

– Просто я дал ей добрый совет pro bono[116]116
  Во благо (лат.).


[Закрыть], Арон. Вы бы одобрили его.

– В настоящий момент ты и одобрение с моей стороны – вещи взаимоисключающие… Может быть, вы объясните мне, мисс Редуинг?

– Буду счастлива, мистер Пинкус. Особенно в присутствии другого вашего гостя, генерала Неандертальца. Кстати, вы и переведете ему то, что я скажу, хотя, подозреваю, общую линию он все же поймет, а может, и чуточку больше.

– Сформулировано четко, – констатировал Арон с таким же, наверное, выражением лица, какое было у Эйзенхауэра, когда тот узнал об отставке Макартура.

– Совет был превосходным. Положенная в его основу концепция со всеми ее просчетами, слишком многочисленными, чтобы перечислять их здесь все, была разработана вашим служащим, мистер Пинкус, воздаю ему должное.

– Хороший поверенный – прежде всего любезный поверенный, мисс Редуинг.

– Право? Я никогда об этом не задумывалась… А почему? Я спрашиваю просто так, из любопытства.

– Потому что он или она – речь идет о хороших поверенных – не сомневаются в своих способностях. И поэтому им нет никакой необходимости тешить себя неуважительным отношением к другим. Возьмите к себе на работу такую девушку или этого молодого человека, и вы убедитесь: никто из них не станет искать прибежища в настоящей или воображаемой вражде.

– Думаю, я чему-то научилась…

– Едва ли это оригинально, моя дорогая. То же самое, не в обиду будь сказано, говорил и генерал, используя только военную терминологию… Отвлечение внимания демонстрацией враждебности… Слабый разыгрывает спектакль, а тот, кто посильнее, лишь наблюдает, готовый к ответным действиям.

– Надеюсь, вы не ставите меня на одну доску с этой обезьяной?

– Послушайте, вы, маленькая индейская кобылка…

– Пожалуйста, генерал!.. Я касался исключительно вопросов тактики, мисс Редуинг… Вел речь о расстановке сил, если вам угодно… А правда, будто вы скрываете на своей прекрасной груди пластиковые бомбы? Хотел бы верить, что это не так. Думаю, наш генерал, упомянув об этом, преследовал одну цель – дать понять своим помощникам, сколь важно им находиться в состоянии боевой готовности. И не придавать особого значения вашей показной враждебности. Решение этой загадки в действительности на редкость простое.

– Ты, парень, думать, что мы мог отвлечь себя на тот, что здесь?

– Достаточно, сержант…

– Я согласный с тебе, Дези-Уно…

– «Мэри гуляет, и Дези гуляет, а ягненок ест плющ», – загорланил Сэм на песенный мотив.

– Заткнись!

– Сэмюел, прекрати это!

– Сынок, ты проливаешь свой напиток.

– Итак, дорогая моя мисс Редуинг, не будете ли вы любезны поделиться с нами вашей идеей – той концепцией, которая зародилась в мозгу моего ныне безработного служащего?

– Все очень просто, мистер Пинкус. Поскольку племя уопотами зарегистрировано как некая целостная общность, облеченным властью советом старейшин подписывается доверительный документ, в котором говорится, что все юридические вопросы, касающиеся племени, могут обсуждаться только с лицами, означенными в данной грамоте, все же остальные, поименованные в предыдущих бумагах, лишаются каких бы то ни было полномочий. Короче говоря, определяемый этой доверенностью круг лиц выступает в роли коллективного поверенного.

– Звучит довольно внушительно, маленькая леди, – заметил Хаукинз. – Но каков все-таки в этом смысл?

– А тот, генерал, – ответила Редуинг, устремив на Хаука холодный как лед взгляд своих очей, – что никто – повторяю, никто, – кроме лиц, оговоренных в доверительной записи, не имеет права принимать решений или вступать с кем бы то ни было в какие-либо соглашения по вопросам, затрагивающим интересы племени, и выступать от имени племени ради достижения своих собственных целей.

– Право, похоже, чертовски ловкая мера предосторожности! – признал Хаукинз, извлекая изо рта изжеванную сигару, и наклонил голову набок, как бы что-то обдумывая. – Полагаю, после всего сказанного вполне правомочен следующий вопрос: а заслуживают ли доверия эти доверенные лица?.. Разумеется, мисс, я не собирался каламбурить.

– Они – вне всяких подозрений, генерал. Среди них – двое юристов, несколько врачей, президент одного из международных фондов, три вице-президента ведущих банков, один или двое биржевых маклеров и пользующийся прекрасной репутацией психиатр, которому вам следовало бы показаться. Все они – подлинные отпрыски племени уопотами, и, кроме того, я – председатель этого исполнительного комитета и его официальный представитель. Есть еще вопросы?

– Да, только один: совет старейшин устраивает наличие такого комитета?

– Конечно. Старейшины прислушиваются к нашим советам, а мы незыблемо стоим на стороне интересов племени. Теперь вам должно стать ясно, генерал Хаукинз: не успеете вы сделать и первый шаг по пути практического претворения своего безумного, губительного плана в жизнь, как мы, а не вы, станем полностью контролировать ситуацию, чтобы свести к минимуму возможные вредоносные последствия ваших действий для ни в чем не повинных людей, невежеством которых вы столь бессовестно воспользовались. Короче, ваши карты биты, маньяк.

Выражение лица Хаука свидетельствовало не только об испытываемой им душевной боли, но и о глубокой личной обиде. Словно мир, который взлелеял он непрестанными заботами и безграничной любовью, вышвырнул его за борт, и вот теперь он – обездоленный, одинокий, покинутый всеми и преданный забвению старый человек, отказывающийся в силу присущей ему гордости и чувства собственного достоинства признать свое фиаско и поддаться горечи поражения.