Текст книги "Директива Джэнсона"

Автор книги: Роберт Ладлэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Внезапно он почувствовал странную слабость.

Мужчина в синем дождевике просунул руку в окно и открыл запор. Он потянул дверь на себя.

Каллахэн был озадачен, даже взбешен. Он попытался что-то сказать… но, не смог издать ни звука. Он захотел оттолкнуть наглеца… но, когда попробовал поднять руку, ничего не произошло. А когда дверь открылась, он едва не вывалился из нее, словно куль с песком. Он не мог пошевелить и пальцем.

– Спокойнее, парень, – снисходительно рассмеялся мужчина в дождевике.

Он успел подхватить Каллахэна, прежде чем тот свалился на землю, и запихнул его обратно в машину, но только на место рядом с водителем.

Бессильно раскрыв рот, Каллахэн смотрел на то, как мужчина сел за руль.

Замигала синяя лампочка внутренней связи, и из маленького громкоговорителя послышался трескучий голос:

– Дэнни! Черт побери, что происходит?

Хилдрет, отделенный матовым стеклом, начал беспокоиться.

Мужчина в синем дождевике нажал кнопку на приборной панели, блокируя задние двери лимузина. Затем он плавно выехал на шоссе и повернул к Арлингтонскому мемориальному мосту.

– Готов поспорить, ты ломаешь голову, что это такое, – дружелюбно обратился лжеполицейский к Каллахэну. – Эта штука называется анектин. Нейро-мышечная блокировка. Используется в хирургии. Иногда ее вводят вместе с наркозом, чтобы пациент не дергался на операционном столе. Своеобразное ощущение, правда? Вроде бы ты в полном сознании, но не можешь пошевелиться, мать твою. Диафрагма поднимается и опускается, сердце качает кровь, ты даже можешь моргать. Но все мышцы, подчиняемые сознательным командам мозга, бездействуют. И еще один плюс: анектин включается в обмен веществ, и его чертовски сложно обнаружить в организме, если не знать наперед, что искать.

Мужчина нажал кнопку управления стеклами, частично опуская окна задних дверей. Устройство внутренней связи снова затрещало, и он выключил звук.

– Твой пассажир не может взять в толк, почему мы опустили стекла в такой проливной дождь, – заметил он.

Черт побери, что происходит?

Каллахэн собрал всю свою силу воли для того, чтобы поднять указательный палец на правой руке. Он напрягся до предела, словно выжимал тяжесть, втрое превосходящую вес его тела. Палец едва заметно задрожал – и все. Он был беспомощен. Совершенно беспомощен. Он видел. Слышал. Но не мог двигаться.

Лимузин приблизился к Мемориальному мосту, на котором почти не было машин, и вдруг сидевший за рулем мужчина вжал в пол педаль акселератора. Мощный двигатель в триста лошадиных сил взревел, и лимузин рванул вперед, пересекая по диагонали двухполосную проезжую часть на мосту. В матовое стекло, отделявшее пассажирский салон, яростно застучали кулаком, но водитель не обратил на это внимания. Тяжелая бронированная машина пробила ограждение и, пролетев по воздуху, упала в реку.

Удар о воду оказался гораздо сильнее, чем ожидал Каллахэн. Дернувшись вперед, он повис на ремнях безопасности. Что-то хрустнуло; вероятно, сломалось ребро. Но сиденье водителя бронированного лимузина было оснащено ремнями безопасности с четырьмя точками фиксации, какие используются на гоночных автомобилях. Каллахэн понял, что для мужчины в синем дождевике перегрузка не превысила безопасных значений. Машина начала быстро погружаться в бурлящие глубины Потомака. Каллахэн увидел, что водитель быстро отстегнул свои ремни безопасности и опустил стекло. Затем, отстегнув ремни Каллахэна, он перетащил его за руль.

Каллахэн чувствовал себя мягкой тряпичной куклой. Но он мог видеть. Он мог думать. Он понял, зачем были приоткрыты окна в задних дверцах.

Полицейский, который вовсе не был полицейским, заглушил двигатель и, выбравшись в открытое окно, устремился наверх, к поверхности воды.

Ни у Каллахэна, ни у Хилдрета не было такой возможности: Каллахэн был парализован, а Хилдрет оказался запертым в пассажирском салоне. Стекла застыли на месте, чуть опущенные для того, чтобы открыть доступ воде. Сверхбезопасный лимузин превратился в склеп.

Машина опускалась на речное дно, задрав капот, вероятно, потому, что вода уже заполнила заднее отделение. Но теперь она устремилась и в водительское отделение через окно и через десяток невидимых вентиляционных отверстий. Она поднималась быстро, до уровня груди Каллахэна, до шеи, до подбородка. Еще выше.

Теперь он был вынужден дышать носом, и сколько секунд это еще продлится?

Но тут все вопросы, переплавившись, слились в один вопрос: кто мог пойти на такое?

Вода через нос и рот, бурля, проникла Каллахэну в легкие, и в нем расцвело могучее ощущение, возможно, самое могучее ощущение, которое может познать человеческое тело: асфикция. Он тонул. У него не осталось воздуха. Каллахэн вспомнил своего дядю Джимми, умиравшего от эмфиземы, сидящего в кресле-каталке. Кислород поступал в его ноздри по пластмассовым шлангам из баллона, сопровождавшего его повсюду, как когда-то сопровождал его желтый лабрадор. Каллахэн вообразил, как он, напрягая мышцы, выбирается из машины и мощными гребками плывет к поверхности. Затем он представил себе, как вдыхает чистый свежий воздух, представил себе, как бегает по гаревой дорожке на университетском стадионе в городке Уэст-Лафайетт, штат Индиана, хотя на самом деле он лишь быстрее набирал в легкие воду. Воздух вырывался из ноздрей и рта пульсирующими струйками пузырьков.

Агония удушья усиливалась.

Давление на барабанные перепонки – он был глубоко, глубоко под водой – стало невыносимо мучительным, накладываясь на жуткое ощущение отсутствия воздуха. Однако это что-то означало. Это означало то, что он до сих пор не умер. Смерть безболезненна. Он же ощущал последний удар жизни, ее прощальную боль, отчаянные попытки задержаться еще хоть на мгновение.

Ему хотелось брыкаться, молотить руками, вырываться. Он представил себе, как его руки бурлят воду: но только представил. На самом деле его конечности лишь едва пошевелились, и только.

Он вспомнил то, что говорил мужчина в дождевике, и кое-что стало ему очевидно. «Если понадобится, спасти пассажира ценой собственной жизни». Теперь это предупреждение потеряло смысл. Когда машину вытащат из реки, их обоих уже не будет в живых. Оба захлебнутся. Водитель, оглушенный при ударе о воду, за рулем. И пассажир, ставший жертвой мер предосторожности. Останется только один вопрос: почему Каллахэн сорвался с моста.

Но шел ливень, шоссе было скользким, и Каллахэн ехал с превышением скорости, разве не так?

Ну разумеется, во всем обвинят стрелочника.

Значит, вот что такое смерть. Каллахэн мысленно перебрал все свои неудачи. Вспомнил про футбольную команду штата, в которую он так и не попал, потому что не принимал участия в той игре, когда в университет приехал тренер, подыскивавший себе талантливых молодых игроков. А потом, когда он повредил колено, его почти не выставляли в играх чемпионата штата. Вспомнил про квартиру, которую собирались купить они с Ирен, но только потом выяснилось, что у них не хватает денег для первого взноса, а его отец отказался помочь, возмущенный тем, что его собирались остричь, предварительно с ним не посоветовавшись. В результате они потеряли и залог, что явилось большим ударом. Вспомнил, как вскоре после того Ирен ушла от него, за что он едва ли мог ее винить, как ни старался. Вспомнил о тех местах, куда пытался устроиться, о длинной череде унизительных отказов. «Бесперспективен» – так его заклеймили, и, как он ни бился, ему не удавалось избавиться от этого клейма. Подобно клейкой массе с самоклеящейся пленки, которую сколько ни оттирай, она все равно остается. На него бросали один взгляд, и все становилось понятно.

Но вот у Каллахэна перестало хватать сил даже на то, чтобы воображать, будто он находится где-то в другом месте. Он был… он был там, где был.

Ему было холодно и сыро, он задыхался, и ему было страшно. Сознание начало угасать, мигать, сжиматься до нескольких основополагающих мыслей.

Он думал: «Всем когда-нибудь приходится умереть. Но так умирать никто не должен».

Он думал: «Долго это не продлится, это не может длиться долго, не может».

И он думал: «Почему?»

Глава пятнадцатая

Бертуик-хауз – то, что русский назвал своим скромным жилищем, – в действительности представлял собой огромный особняк из красного кирпича, примыкающий к Риджент-Парку: трехэтажное строение с мансардными окнами на крыше и тремя печными трубами. Меры безопасности были как явные, так и скрытые. Особняк был обнесен кованой чугунной оградой высотой в десять футов, выкрашенной в черный цвет, с торчащими острыми пиками. Высоко на стене в эмалированном кожухе была установлена видеокамера, наблюдавшая за подъездной дорожкой. У ворот небольшой домик привратника, приветствовавшего малиновый «Бентли» Бермана почтительным кивком.

Просторный холл внизу был заставлен репродукциями антикварных произведений искусства. Угловые кресла, комоды на высоких ножках и шахматные столики в духе Шеридана и Чиппендейла, но только обитые толстым блестящим шеллаком и сияющие неестественным оранжевым цветом морилки. Две большие картины со сценами охоты в позолоченных рамах, казавшиеся на первый взгляд полотнами мастеров XVIII века, при ближайшем рассмотрении выглядели так, словно их приобрели в универмаге: копии, небрежно и торопливо выполненные студентом художественного колледжа.

– Нравится? – надуваясь от гордости, спросил Берман, обводя рукой это беспорядочное собрание предметов псевдоанглийской культуры.

– У меня нет слов, – ответил Джэнсон.

– Прямо как декорации в кино, da?

– Da.

– Это и есть декорации, – радостно захлопал в ладоши Берман. – Григорий приходит на киностудию «Мерчант Айвори» в последний день съемок. Выписывает чек продюсеру. Покупает все. Тащит домой. Теперь живет в декорациях «Мерчант Айвори». Все говорят, у «Мерчант Айвори» лучшие фильмы о высший свет. Если лучший, Григорию это подходит.

Самодовольное похмыкивание.

– Меньшего я от Григория Бермана и не ждал.

Объяснение все поставило на свои места: обстановка была такой яркой, броской, так как предназначалась для того, чтобы хорошо смотреться в искусственном освещении, снятая на пленку через светофильтры.

– У меня есть и дворецкий. У меня, Григорий Берман, все детство простоявший в очередях в ГУМе, теперь есть дворецкий.

Тот, о ком он говорил, скромно стоял в дальней части холла, облаченный в длинный черный сюртук на четырех пуговицах и рубашку со стоячим воротничком. Высокорослый, грудь колесом, окладистая борода и редеющие волосы, тщательно зачесанные назад. Розовые щеки придавали ему что-то веселое, не вязавшееся с его строгим обликом.

– Это мистер Джайлс Френч, – сказал Берман. – Джентльмен для джентльмена. Мистер Френч выполнит все твои просьбы.

– Его действительно так зовут?

– Нет, не так. Его зовут Тони Туэйт. Но кому какое дело? Григорию не нравится его настоящее имя. Дал ему имя из лучшей американской телевизионной программы.

Внушительный слуга торжественно склонил голову.

– К вашим услугам, – поставленным голосом произнес он.

– Мистер Френч, – обратился к нему Берман, – принесите нам чаю. И… – Он умолк, или отдавшись собственным мыслям, или отчаянно пытаясь вспомнить, что может подаваться к чаю. – Sevryuga? – неуверенно предложил он, и дворецкий тотчас же едва заметно покачал головой. – Нет, постойте, – поправился Берман и снова просиял: – Бутерброды с огурцом.

– Хорошо, сэр, – ответил дворецкий.

– Мысль еще лучше. Принесите пшеничные лепешки. Особые, которые делает повар. Со взбитыми сливками и клубничным вареньем.

– Великолепно, сэр. Будет исполнено, сэр.

Берман просиял улыбкой ребенка, которому наконец разрешили поиграть с любимой куклой. Для него Бертуик-хауз был игрушечным домиком, созданной им пародией на английский высший свет, щедрой и по-милому безвкусной.

– Скажи, что ты думаешь на самом деле? – сказал Берман, обводя рукой вокруг.

– Не передать словами.

– Ты так правда думаешь? – Берман пощипал себя за щеку. – Правда? Душистый горошек! За это я познакомлю тебя с Людмилой. Она поможет тебе совершить кругосветное путешествие, не вставая с кровати.

Проходя мимо маленькой комнаты в конце коридора, Джэнсон почтительно застыл перед большим сверкающим устройством со встроенными видеомонитором и клавиатурой и двумя квадратами по обеим сторонам от них, забранными черной металлической сеткой. Он с уважением кивнул на чудо техники.

– Это и есть РС/6000?

– Это? Это приставка караоке. Компьютер в подвале.

Берман провел его по винтовой лестнице в застеленное коврами помещение, в котором стояли несколько системных блоков; от тепла, выделяемого суперкомпьютером, в комнате без окон было слишком душно. Два небольших электрических вентилятора безуспешно пытались размешать горячий воздух. Появился дворецкий, принесший чай и лепешки, разложенные на тарелочках из бристольского фаянса. Поставив тарелочки и маленькие керамические вазочки со сливками и вареньем на небольшой столик в углу, он бесшумно исчез.

Тоскливо взглянув на лепешки, Берман сел за клавиатуру и запустил программу взлома. Потратив несколько минут на изучение результатов, он повернулся к Джэнсону.

– В этой обители молчания скажи Григорий, во что ты его втягиваешь?

Джэнсон ответил не сразу. Он мучительно долго ломал голову, прежде чем решился раскрыть основные моменты неприятного положения, в котором очутился. Джэнсону было хорошо известно, что такие болтуны, как Берман, иногда способны хранить чужую тайну лучше кого бы то ни было – в зависимости от того, какие мотивы ими движут. Григорий слушал его молча, ничем не выдавая свои мысли. Наконец, пожав плечами, он ввел с клавиатуры значения алгебраической матрицы и снова запустил программу.

Прошла еще минута. Берман повернулся к Джэнсону.

– Григорий опечален. Мы запускаем эта программа, может быть, когда-нибудь мы получаем результаты.

– Как долго ждать?

– Машина работает двадцать четыре часа, затем связывается с глобальной компьютерной сетью, идет параллельная обработка данных, ну а потом… – Берман закатил глаза. – Восемь месяцев? Нет, думаю, ближе будет девять месяцев. Все равно как делать ребенок.

– Ты шутишь.

– Ты хочешь, чтобы Григорий сделал то, что не могут сделать другие? Тогда должен дать Григорий цифры, которых нет у других. У тебя есть общий ключ доступа к своему счету, da? Мы его используем, у нас есть преимущество. Иначе возвращаемся к тому, чтобы делать ребенок.

Джэнсон неохотно сообщил ему общий ключ доступа к своему счету – код, передаваемый банком в ответ на принятую информацию. Общий ключ доступа был известен как владельцу счета, так и банку.

Через десять секунд после того, как Берман ввел общий ключ доступа, на экране монитора заплясали цифры, бегущие вверх словно титры в конце фильма.

– Бессмысленные цифры, – заметил Берман. – Теперь мы должны найти повторяющийся рисунок. Ищем бабочка.

– Надо найти бабочку, – надавил Джэнсон.

– Ха! – воскликнул Берман. – Ты, moy drоug, совсем как жареная горбуша по-аляскински: снаружи сладкий и мягкий, внутри жесткий и холодный. Бррр! Бррр!

Он обхватил себя руками, изображая арктический холод. Однако в течение следующих пяти минут Берман, забыв обо всем, сосредоточенно изучал коды подтверждений.

Наконец он прочел вслух последовательность цифр.

– Бабочка вот: 5467-001-0087. Это есть бабочка.

– Для меня эти цифры ничего не значат.

– Те же цифры для меня значат всё, – ухмыльнулся Берман. – Цифры говорят о красивые светловолосые женщины, грязные каналы и темные кафе, где курят гашиш, и еще женщины, из Восточной Европы, сидят перед витринами словно манекены с бледные лица.

Джэнсон заморгал.

– Амстердам. Ты хочешь сказать, что нашел коды передач из Амстердама?

– Da! – воскликнул Берман. – Коды передач из Амстердам – их слишком много, чтобы это есть случайность. Твоя фея использует банк в Амстердам.

– Ты можешь определить, какой именно?

– Жареная горбуша – вот ты кто есть! – с осуждением бросил Берман. – Дай ему палец, он проглотил вся рука! Назвать счет нельзя, если не… Nyet, нельзя.

– Если что?

– Личный ключ доступа? – Берман съежился, словно ожидая получить за свои слова пощечину. – Использовать цифры как консервный нож, открыть банка с сардинками. Раз, раз, раз. Очень удобно.

Для перевода денег на счет и снятия со счета требовался личный ключ доступа, последовательность цифр, известная только держателю счета; этот ключ не мог фигурировать в сообщениях, которыми обменивались банки. Эта отдельная, сверхзащищенная цифровая дорожка оберегала интересы как клиента, так и банка.

– Ты действительно ждешь, что я доверю тебе личный ключ?

– Nyet, – пожал плечами Берман.

– Я могу тебе его доверить?

Раскат смеха.

– Nyet! За кого ты меня принимаешь! За честный бойскаут? Личный ключ должен оставаться личный, его не должен знать никто. Потому он так называется. Все люди смертны. Григорий более смертен, чем остальные. – Он посмотрел на Джэнсона. – Пожалуйста, держи ключ при себе.

Это была не просьба – приказ.

Джэнсон помолчал. Берман любил повторять, что он может устоять перед всем, кроме искушения. Сообщить ему личный ключ доступа – это значит создать действительно чудовищный соблазн: всего несколькими нажатиями клавиш русский сможет слить с его счета все деньги. Однако какой ценой? Берман любит свою сытую и спокойную жизнь здесь, в Лондоне; он понимает, что, если наживет в лице Джэнсона врага, это поставит под угрозу все, что у него есть. И тут не нужны дополнительные угрозы. Не в этом ли истинное объяснение его нежелания узнать ключ? Берман понимал, что не может уступить искушению. Он не хотел просыпаться каждый день, терзаясь сознанием того, что мог безнаказанно стащить со стола огромную пачку денег, но не сделал этого.

Вздохнув, Джэнсон продиктовал последовательность из пятнадцати цифр, следя за тем, как Берман вводит ее в компьютер. На лице русского отразилась борьба чувств. Однако вскоре ему удалось установить связь с десятками финансовых учреждений, имеющих дело с банком «Монте-Верде», и выявить цифровые подписи, однозначно определявшие участников каждой операции.

В течение нескольких минут тишина нарушалась только тихим постукиванием клавиш и приглушенным гудением вентиляторов. Вдруг Берман вскочил с места.

– Da! – воскликнул он. – МБН. То есть Международный банк Нидерландов. Который ты, наверное, знаешь как «Недерландше Мидденштадсбанк».

– Что ты можешь рассказать мне о нем?

– Красивое новое здание центрального управления в Амстердам. Такая кипучая энергия, что там никто не может работать. А женщины в Амстердам – самые красивые женщины во всем мире!

– Григорий… – начал было Джэнсон.

– Ты должен познакомиться с Гретхен. Совершить кругосветное путешествие с Гретхен – гарантирую, ты налетаешь много воздушные мили. И она тоже. Гретхен есть подруга Григорий. Подруга все усталые путешественники. Приходит только на дом к клиент, но цены очень умеренные. Ты говоришь ей, что друг Григорий. Я даю тебе ее телефон. Его запомнить проще, чем коды МБН. Ха!

– По-моему, мы еще не дошли до стены. Если ты смог определить банк, разве ты не можешь еще больше сузить круг поисков?

– Очень трудно, – сказал Григорий, осторожно вонзая зубы в пшеничную лепешку, словно та могла ответить ему тем же. – На самом деле повар не делает лепешки, – смущенно признался он. – Повар говорит, она делает лепешки. Я знаю, она покупает полуфабрикат в магазин. Однажды я нашел целлофановую обертку в мусорное ведро, вот так. Значит, кошка выпрыгнула из мешок. Я ничего не говорить. Все должны чувствовать, что одержать победу, иначе никто не есть счастливый.

– Давай сосредоточимся на том, чтобы сделать счастливым меня. Ты сказал, что определить конкретный счет будет трудно. «Трудно» – не значит невозможно. Или ты для этой работы порекомендуешь мне кого-нибудь другого?

Казалось, его медвежьеподобный хозяин оскорблен.

– Для Григорий Берман нет ничего невозможного. – Тревожно оглянувшись вокруг, он взял полную ложку варенья и, бросив его в чай, тщательно размешал. – Нельзя давать дворецкий увидеть, – тихим голосом объяснил он. – Это по-русски. Мистер Френч не поймет. Он будет шокирован.

Джэнсон закатил глаза. Бедный Григорий Берман: пленник своей домашней прислуги.

– Боюсь, у меня мало времени, – сказал он.

Обреченно вздохнув, Берман встал и грузно затопал назад к компьютеру.

– Это очень скучно, – пожаловался он тоном ребенка-переростка, которого отрывают от любимой игрушки и заставляют зубрить таблицу умножения.

Встав у него за спиной, Джэнсон с помощью своего трехдиапазонного устройства прямого доступа связался с банком «Монте-Верде».

Через пятнадцать минут Берман, вспотевший от напряжения, вдруг оторвался от экрана компьютера и оглянулся.

– Готово. – Он увидел устройство в руках Джэнсона. – Ты сейчас менять личный ключ?

Нажав на кнопку, Джэнсон именно это и сделал.

– Хвала господу! – Берман вскочил. – Иначе я сломаться и сделать плохой-плохой вещь – сегодня, завтра, через месяц, ночью во сне! Кто может сказать когда? Знать личный ключ доступа и не воспользоваться им лично… это все равно что…

Он подтянул брюки.

– Да, Григорий, – мягко оборвал его Джэнсон. – Я понял, что ты хотел сказать. Итак, говори, что нам удалось узнать о моем благотворителе?

– Это большая шутка, – улыбнулся Берман.

– Что ты хочешь сказать? – внезапно встрепенулся Джэнсон.

– Я проследил исходный счет. Очень трудно, даже с консервный нож. Потребовались одноразовые отмычки – открывая черные двери, я много напортил. Совсем как американская поп-песенка: «Чего я только не делал ради любви», da? – Не обращая внимания на недовольный взгляд Джэнсона, он промурлыкал несколько нот, после чего вернулся к делу. – Обратный асимметричный алгоритм. Программа копается, охотится на рисунок, находит сигнал, захороненный в шум. Очень трудно…

– Григорий, друг мой, я не хочу выслушивать «Войну и мир». Пожалуйста, ближе к теме.

Берман обиженно пожал плечами.

– Мощная компьютерная программа делает цифровой эквивалент соревнований по триатлон, на уровне Олимпиада, без помощи восточногерманских стероидов – и все же определил исходный счет.

У Джэнсона участилось сердцебиение.

– Ты просто волшебник!

– Это все большая шутка, – повторил Берман.

– Что ты имеешь в виду?

Ухмылка Бермана стала еще шире.

– Человек, кто заплатил тебе убить Петер Новак? Это сам Петер Новак.

Прибыв в сопровождении небольшой свиты в учебный лагерь, Ахмад Табари ощутил огромное облегчение. Он давно понял, что путешествия на дальние расстояния редко проходят без осложнений. Несмотря на то что Халиф провел несколько часов в медитирующем трансе, дорога показалась ему очень долгой и утомительной. Сначала он добрался по воздуху до Азмара в Эритрее. Здесь никто не ждал главу Фронта освобождения Кагамы. Затем на скоростном катере он проплыл вдоль побережья Красного моря и высадился на севере Судана, в Нубийской пустыне. Через несколько часов после высадки суданские проводники провезли его по длинной ухабистой дороге через пустыню до лагеря на границе с Эритреей. Теперь Мекка находилась всего в нескольких сотнях километров к северу, Медина – чуть дальше. Халифу было мучительно больно сознавать, что он находится как никогда близко к святым местам, однако не мог пройти там, где ступала нога Пророка – да будет благословенно его имя, – когда Он был на земле. Разумеется, Халиф, как всегда, безропотно принимал волю Аллаха, черпая силы в сознании справедливости своего дела. Несмотря на последние неудачи в провинции Кенна, он оставался предводителем борьбы против порочного влияния Запада, против жестокости и грабежей нового мирового порядка, который Запад считал «естественным». Ахмад Табари молил Бога о том, чтобы каждый его шаг, каждое решение приближали тот день, когда его родина вольется в умма, мир ислама, и он станет халифом не только по прозвищу.

Радушно принятый в лагере гладколицыми подростками и седобородыми старейшинами, Халиф сразу же ощутил могучую силу своих собратьев по вере. Растрескавшаяся серая земля очень сильно отличалась от пышной тропической растительности его родины, однако братья из пустыни обладали верностью, рвением и ненавистью к иноверцам, которые его последователям на Ануре давались с большим трудом. Пусть земля была голой и пустынной, но она цвела справедливостью дела Всевышнего. Собравшиеся в пустыне предводители вели войны у себя дома, в Чечне, Казахстане, Алжире, на Филиппинах. Но они прекрасно понимали, что на самом деле эти войны лишь мелкие стычки в одной великой битве. Вот почему Халиф не сомневался, что ему помогут, как помогали уже не раз в прошлом. Если на то будет господня воля, они, действуя вместе, добьются, что когда-нибудь вся земля будет принадлежать Аллаху.

Первым делом Халиф позволил своим радушным хозяевам показать ему учебный лагерь и выразил надлежащее восхищение. Разумеется, он уже слышал о нем. Все предводители всемирного братства борьбы за правое дело знали про этот университет террора. Здесь, при попустительстве властей Хартума, члены тайного братства могли осваивать методы ведения новой войны. В бункерах, высеченных в скалах, стояли компьютеры, в памяти которых хранились чертежи электростанций, нефтеперерабатывающих заводов, аэропортов, железнодорожных узлов, военных объектов в десятках стран. Каждый день специалисты-компьютерщики искали в Интернете секреты, которые Запад так беспечно предал всеобщей огласке. Здесь на модели американского города можно было изучать тактику уличных боев: как блокировать дороги и брать штурмом здания. Здесь также можно было научиться терпеливому искусству наблюдения, методам физического устранения видных людей, узнать сто способов изготовления взрывчатки из материалов, свободно продающихся в любом американском хозяйственном магазине. Переходя от одного подразделения к другому, Халиф улыбался своей лишенной юмора улыбкой. Его встречали как дорогого гостя – так, как, должно быть, встречали президента Судана, тайно приезжавшего в лагерь. И хозяева, и гость не сомневались в том, что ему суждено править своей родиной. Это был лишь вопрос времени.

Естественно, Халиф очень устал. Но у него не было времени отдыхать. Вечерний намаз окончился. Настал черед важных встреч.

Хозяева и гость прошли в шатер и уселись на низкие подушки, уложенные на застеленный коврами пол. Им принесли чай в простых глиняных пиалах. Беседа была учтивой, однако обсуждались исключительно отвлеченные темы. Всем было известно то чрезвычайно сложное положение, в котором очутился Халиф: его недавние поразительные успехи и то, что теперь отряды ФОКа подвергались непрекращающимся атакам со стороны правительственных войск республики Анура. Борцы за правое дело потерпели несколько унизительных поражений. И поражения будут следовать и дальше – если ФОК не получит дополнительную помощь. Непрерывные попытки кагамцев заручиться содействием Посредника не приносили желаемых результатов. Посредник не только отказался обеспечить необходимую поддержку, но и дал недвусмысленно понять, что не одобряет проповедуемую Халифом жажду отмщения! О, коварство неверных! А затем все дальнейшие попытки связаться с Посредником, убедить его в непреклонной воле Халифа добиться справедливости стали оставаться без ответа. Просто необъяснимая тайна! Вот почему кагамский лидер прибыл сюда.

Наконец послышался шум двигателя военного вертолета, стены шатра задрожали в воздушных завихрениях, поднятых лопастями. Руководители учебного центра, переглянувшись, посмотрели на своего кагамского гостя.

Это прилетел тот, кого они ждали. Человек, которого они называли Аль-Мусташаром, Советником.

Полковник Ибрагим Магхур был видным политическим деятелем, и его связи с повстанцами, обучавшимися в подобных лагерях, держались в строгой тайне. В конце концов, он являлся одним из высших руководителей ливийской разведки, а Триполи официально открестился от прямых связей с террористами. В то же время многие влиятельные деятели режима по-прежнему сочувствовали своим братьям в борьбе с западным империализмом и всеми силами старались им помочь. Одним из них был полковник Ибрагим Магхур. Во время своих тайных посещений он знакомил руководство учебных лагерей со сведениями, полученными ливийской разведкой. Полковник указывал точное местонахождение врага и даже предлагал готовые планы действий. Он доставал ценные топографические карты и подробные снимки со спутников, дававшие борцам за свободу стратегическое преимущество. И разумеется, Магхур снабжал повстанцев стрелковым оружием и боеприпасами. В отличие от большинства членов коррумпированной и одряхлевшей правящей элиты Ливии, он действительно верил в правоту своего дела. Он направлял повстанцев к кровавым целям в прошлом, он будет делать это и дальше.

Сойдя с вертолета, полковник Магхур попал в миниатюрную искусственную пылевую бурю. Он поклонился вождям исламского джихада, вышедшим ему навстречу.

Встретившись взглядом с Ахмадом Табари, он еще раз поклонился и протянул руку.

Его проницательные глаза наполнились уважением.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, – сказал он.

– Пророк улыбнулся, сведя нас вместе, – ответил Табари.

– Ваши военные успехи поразительны, просто блестящи – достойны упоминания в учебниках, – продолжал полковник. – А я увлекаюсь историей.

– И я увлекаюсь историей, – сказал предводитель кагамских повстанцев. Его смуглое лицо в сумерках вечерней пустыни казалось черным как сажа. – В своих исследованиях я пришел к выводу, что быстро завоеванные территории могут быть быстро отвоеваны назад. А что узнали вы?

– Я понял, что историю творят великие люди. А то, что мне известно о вас, указывает, что вы как раз такой человек – недаром вас прозвали Халифом.

– Пророк щедро раздает свои дары, – заметил кагамец, не склонный к проявлению излишней скромности.

– Однако у великих людей великие враги, – сказал сотрудник ливийской разведки. – Вы должны быть осторожны. Вы должны быть очень острожны. Вы угрожаете тем, кто не остановится ни перед чем, чтобы вас уничтожить.

– Излишняя осторожность может искалечить человека, – возразил Табари.

– Вы совершенно правы, – согласился ливиец. – Такие великие люди, как вы, не обращают внимания на подобные мелочи. Сама ваша храбрость является лучшим свидетельством вашего величия, гарантией справедливости вашего дела, которое в конечном счете обязательно увенчается успехом. Вашему халифату быть. Однако все будет зависеть от правильного расчета времени и выбора целей. – Посмотрев на сосредоточенные лица пятерых крупнейших вождей исламского джихада, полковник снова перевел взгляд на предводителя Фронта освобождения Кагамы. – Пойдемте, – сказал он. – Халиф, давайте поработаем вместе. Вдвоем, только вы и я.