Текст книги "Возвращение Матарезе"

Автор книги: Роберт Ладлэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Вашему энтузиазму можно только поаплодировать, – заметил сын Пастушонка, – но постоянно помните о границах строжайшей секретности, в которых вам надлежит действовать.

– Естественно! Ну конечно!

– Теперь перейдем ко второму ряду, – продолжал Гуидероне, – к нашим уважаемым представителям советов директоров ведущих международных периодических изданий, а именно, «Нью-Йорк таймс» и «Гардиан», а также римской «Джиорнале» и немецкой «Вельт». Насколько я понимаю, господа, в настоящий момент все вы являетесь второстепенными – нужно ли выразиться сильнее? – членами своих соответствующих советов директоров, но, пожалуйста, поверьте мне на слово – ваше положение изменится в самое ближайшее время. Вскоре каждый из вас станет ключевой фигурой, имеющей решающий голос. Что вы на это скажете?

Не прозвучало ни слова возражения. Заняв новое место, все эти люди будут действовать слаженно, единым оркестром. Повинуясь инстинкту самосохранения.

– Наш третий ряд – собственно двигатели, приводящие в движение газеты, как сказали бы мы, американцы, – их внутренности. Речь идет о журналистах. Эти люди работают на местах – в государствах, провинциях, столицах, именно их ежедневные отчеты с передовой служат основным источником информации для читателей во всем мире.

– Можете отбросить славословия в наш адрес, – заметил пожилой американец с хриплым голосом, чье морщинистое лицо свидетельствовало о многих годах бессонных ночей и обилии виски. – Мы поняли, что вы хотели сказать. Вы создаете «события», мы их описываем. Выбора особого у нас нет, не так ли, поскольку мы предпочитаем нынешнее положение вещей возможным альтернативам.

– Полностью с вами согласен, – подхватил голландский журналист. – Как говорят англичане, вы выразились чересчур мудрено.

– C’est vrai[40]40
  Совершенно верно (фр.).


[Закрыть], – согласился журналист из Парижа.

– Истинная правда – das stimmt![41]41
  Воистину (нем.).


[Закрыть] – заключил немецкий репортер.

– Ну же, господа, мне не слишком по душе ваш пессимистический подход, – медленно произнес Гуидероне, изящно тряхнув головой. – Лишь с двумя из вас я знаком лично, но обо всех четырех хорошо наслышан. В своей области вы являетесь вожаками; ваши слова пересекают океаны и континенты со скоростью электрона, и когда вы появляетесь на телевизионных экранах, на вас смотрят как на людей влиятельных, досточтимых представителей четвертой власти.

– Очень надеюсь, так будет и впредь, черт побери, – прервал его циничный американец.

– Можете ни о чем не беспокоиться, ибо вы будете точно описывать происходящие события… естественно, подчеркивая все положительные стороны и лишь вскользь упоминая о той негативной реакции, которую принесет будущее. В конце концов, мы должны быть реалистами: нам нужно вести наш цивилизованный мир вперед, а не способствовать его разрушению.

– Вам удается немногими избитыми фразами излагать важные вещи, – негромко рассмеялся голландец. – Вы очень тонкий политик!

– Это призвание навязано мне другими людьми, несомненно, мудрейшими из мудрейших, однако сам я его не выбирал.

– Что гораздо лучше, мсье, – заметил парижанин, – вы посторонний человек, оказавшийся в самой гуще событий. Tres bien.[42]42
  Замечательно (фр.).


[Закрыть]

– Ну а вы, все до одного, необыкновенно талантливые журналисты, умеющие убеждать своим словом читателя. Какими бы ни были ваши прошлые грехи – а лично я никогда не стану этим спекулировать, – все они бледнеют на фоне ваших способностей… А теперь перейдем к четвертому и последнему ряду, где сидят те, чей вклад в наше дело будет самым незаменимым. Редакторы четырех ведущих мировых газет, а если брать и дочерние издания, то мы имеем дело с флагманами, в чьем подчинении находится флот из двухсот с лишним основных международных газет и журналов в Европе и Америке. Ваше влияние колоссально, господа. Именно вы формируете общественное мнение жителей промышленно развитых стран. Ваша поддержка может помочь кандидату на любую должность занять свой пост; наоборот, отсутствие таковой поставит крест на его политической карьере.

– Вы нам льстите, – вмешался тучный седовласый немец, чьи массивные ноги никак не умещались под креслом. Все его одутловатое лицо, покрытое красными пятнами, свидетельствовало о малоподвижном образе жизни. – Так было до эпохи телевидения, – продолжал он. – В наши дни претенденты и те, кто уже занял место у кормила власти, покупают телевидение! Вот где формируется общественное мнение.

– Лишь в определенной степени, mein Herr, – возразил сын Пастушонка. – Вы поставили легкую повозку впереди крепкой лошади. Когда вы говорите, телевидение повторяет каждое ваше слово, и так было всегда. Иначе быть не может, потому что у вас есть время подумать, а у телевидения его нет; оно должно немедленно обрабатывать информацию и мгновенно принимать решения. Большинство телевизионных боссов повторяет ваши мнения, хотя бы только для того, чтобы не выставить себя на всеобщее посмешище, и тем самым сознательно отдаляется от политической рекламы.

– В этом он прав, Гюнтер, – сказал второй американец, в отличие от своего земляка, циничного журналиста, одетый в консервативный костюм. – Все чаще и чаще мы слышим с экрана слова: «Следующий материал оплачен на коммерческой основе» или «Это был рекламный агитационный материал, оплаченный избирательным штабом сенатора такого-то».

– Да, но что все это значит? Я не успеваю следить за ходом ваших мыслей.

– А значит это то, что основная нагрузка по-прежнему лежит на нас, и в ближайшем будущем такое положение не изменится, – ответил немцу третий редактор, судя по акценту, уроженец Британских островов.

– Надеюсь, так будет всегда, – добавил последний из сидящих в четвертом ряду, итальянец в ладно скроенном костюме в полоску.

– Я повторю вам то, о чем уже говорил нашей второй группе, состоящей из четырех членов советов директоров, – сказал Гуидероне, на мгновение задерживая взгляд на каждом из сидящих в последнем ряду. – Я… мы понимаем, что в настоящее время у себя в редакциях вы занимаете самое малозначительное положение, но вскоре это изменится. Вследствие процедур, о которых вам не нужно ничего знать, вы подниметесь на высшие ступени руководства, и ваши суждения будут восприниматься как Священное Писание.

– Из чего следует, – сказал холеный американец в темном костюме и клубном галстуке, – что мы через цепочки подчиненных нам газет будем проводить ту линию, которую вы нам подскажете.

– Слово «подсказать» очень гибкое, вы не находите? – спросил сын Пастушонка. – Его можно интерпретировать по-разному. Мне больше по душе слово «советовать», ибо оно ограничивает свободу выбора, не так ли?

Последовала затянувшаяся пауза, которую наконец нарушил итальянец.

– Договорились, – задыхаясь, выдавил согласие он. – Ибо в противном случае мы теряем всё.

– Я никому не угрожаю. Я просто открываю перед вами новые двери… Полагаю, наша встреча закончена.

Все дружно поднялись с мест.

Словно торопясь поскорее покинуть комнату, где находится заразный больной, делегаты, созванные Матарезе, устремились к выходу. Одним из последних оказался полный энтузиазма молодой канадец.

– О, Макэндрю, – остановил его Гуидероне, положив руку на плечо. – Сейчас, когда с нашими скучными делами покончено, почему бы нам не выпить в баре внизу? Кажется, у нас с вами есть общие знакомые в Торонто. Мне бы хотелось узнать, как они поживают. – Он упомянул несколько фамилий.

– Разумеется, сэр! С превеликим удовольствием.

– Вот и отлично. Жду вас там через пять минут. Мне нужно сделать один звонок. Если сможете, займите столик подальше от входа.

– С нетерпением буду вас ждать… сэр.

Молодой Макэндрю лишь смутно помнил имена так называемых «знакомых» – кроме одного, но то обстоятельство, что они хранятся в памяти Гуидероне, привело его в восторг. Особенно одно из них, которое сам он помнил слишком хорошо. Имя его бывшей жены.

– Я с сожалением узнал о том, что вы расстались, – сказал Гуидероне, подсаживаясь за столик.

– Вероятно, сэр, это я оказался во всем виноват. Признаю́, я был страшно честолюбив, и когда речь заходила о делах, жена отступала на второй план. Видите ли, защитив докторскую диссертацию по финансовому праву в университете Макгилла, я решил, что теперь мне все по плечу. Мне поступало множество предложений, не слишком высоко оплачиваемых, но престижных, и вдруг как гром среди ясного неба меня пригласили в монреальскую инвестиционную фирму на оклад, на который я даже не рассчитывал в ближайшие десять лет!

– Понимаю. А затем одно последовало за другим.

– О да, вы правы! И тогда я…

– Прошу прощения, молодой человек, – прервал его Гуидероне. – У меня закончились мои кубинские сигары. Пожалуйста, вас не затруднит купить мне несколько штук в киоске в вестибюле? Вот вам банкнот в десять тысяч лир.

– Ну конечно, сэр. Буду рад быть вам полезен, сэр!

Проворно встав из-за стола, честолюбивый канадец быстро вышел из бара. Сын Пастушонка достал из внутреннего кармана пиджака маленький пакетик и высыпал его содержимое в бокал молодого финансиста; затем знаком подозвал официанта.

– Передайте моему другу, мне нужно сделать один звонок. Я скоро вернусь.

– Si, signore.[43]43
  Да, синьор (итал.).


[Закрыть]

Джулиан Гуидероне так и не вернулся, но молодой канадец возвратился за столик. Покрутив головой вправо и влево в поисках самого значительного человека в своей жизни, Макэндрю отпил из бокала. Через тридцать четыре секунды он повалился на стол с широко раскрытыми в смерти глазами.

Спустившись по Испанской лестнице на виа Дуэ-Мачелли, Джулиан Гуидероне повернул направо к отделению почтовой службы «Америкэн экспресс». Его сообщение, отправленное в Амстердам, было быстро расшифровано и принято к исполнению. Открытый текст сообщения был следующим:

Наш канадец представлял для нас угрозу. Переполненный энтузиазмом, он говорил слишком много. Проблема разрешена. Подыщите другого кандидата.

Гуидероне вернулся пешком до пересечения с виа Кондотти, одной из самых оживленных торговых улиц мира. Однако он пришел сюда не за покупками; ему хотелось посидеть в кафе и, неторопливо попивая капуччино, подумать.

Он – они, Матарезе! – свершили то, что еще не удавалось ни одной, даже самой могущественной тайной организации на земле. Теперь им принадлежат промышленные предприятия, коммунальные службы, международные поставщики продовольствия, кино– и телестудии, а теперь еще и газеты всего мира. Ничто не сможет их остановить! Вскоре им будет принадлежать вся планета, и это оказалось так просто.

Алчность.

Действовать где посулами, где шантажом, и кто сможет устоять? Нижняя граница продолжает подниматься, и теперь ее уже не видно с земли; масштабы прибыли поражают воображение, низшие слои общества выстраиваются в очередь, чтобы получить свою долю, – лучше тот черт, с которым можно жить, чем тот, которого еще не знаешь. Ну а деклассированные элементы, необразованные бедняки, паразиты общества? С ними надо поступать так, как это было в восемнадцатом и девятнадцатом столетиях! Необходимо заставить их совершенствоваться! Это вполне по силам. Именно так была создана Америка!

Но так ли? Или за этим стояло что-то другое?

Окна залитого светом неоновых ламп помещения центрального управления британской разведки МИ-5 были завешены плотными шторами. Можно было не думать о том, чтобы защититься от яркого лондонского солнца, поскольку времени было уже десять с лишним часов вечера. Эта мера предосторожности осталась со времен «холодной войны», когда в здании, расположенном на противоположной стороне широкой улицы, были обнаружены фотоаппараты с мощными телеобъективами.

Прайса и Монтроз забрали из гостиницы «Коннот» в половине восьмого; и еще до восьми вечера они уже были в центральном управлении МИ-5. Взяв кофе, предусмотрительно заказанный Джеффри Уэйтерсом, без «сэра», все трое углубились в изучение записок, обнаруженных в запертом ящике письменного стола в комнате Джеральда Хеншоу в особняке Брюстеров на Бельграв-сквер. В основном это были клочки бумаги, вырванные из блокнотов и записных книжек, покрытие торопливыми каракулями, которые читались с огромным трудом. При всем том, как это ни странно, большинство записок было аккуратно сложено вдвое и вчетверо, словно это были тайные наводки, ведущие к спрятанному сокровищу, которые надлежало засовывать в укромные места под камни или под кору деревьев.

– Ну, что скажете на этот счет? – спросил Уэйтерс, в очередной раз наполнив Камерону чашку горячим кофе. Он снова поставил кофейник на плитку.

– Начнем с очевидного, – сказал Прайс. – Все записи защищены случайным кодом, из чего следует, что единого кода не существует. Ничего постоянного, смысл понятен только тому, кто это писал. Каждая запись индивидуальна и скорее всего расшифровывается индивидуально.

– Конечно, я в этом не специалист, – сказала Лесли, – но разве вы не пробовали все стандартные методы дешифрования?

– Мы перепробовали все, и наши бездушные компьютеры готовы были лезть на стены, – ответил Джеффри, возвращаясь к круглому дубовому столу. – Арифметические и геометрические числовые прогрессии, наложение букв и слогов, синонимы и антонимы, как литературного английского, так и уличного жаргона. – Хеншоу не владел ни одним иностранным языком.

– Откуда вам это известно? – спросил Камерон.

– От детей. За все наши длительные беседы это был один из немногих случаев, когда они продемонстрировали хоть каплю веселья. Подобно многим детям из состоятельных и образованных семей, юноша и девушка много путешествовали и довольно сносно говорят по-французски. Так вот, когда им хотелось сообщить друг другу конфиденциальную информацию в присутствии Хеншоу, они переходили на французский. Это неизменно приводило его в бешенство, от чего дети, несомненно, получали огромное удовольствие.

– Некоторые из этих записок простые до нелепого, – заметил Прайс, разглаживая рукой один из листков. – Вот посмотрите, – добавил он. «МАСТ/ЧР/АПР/ТЛ/СК». Все прописными буквами.

– Я ничего в этом не понимаю, – призналась Монтроз.

– Простая дешифровка сокращенных анаграмм позволяет понять смысл этого сообщения. «Амстердам через Париж телефон в счете-квитанции». Это подтверждается тем, как все бумажки тщательно сложены вдвое и вчетверо, чтобы их было удобно засовывать в укромные места.

– Не слишком ли смелое предположение? – спросила Лесли.

– Мы так не думаем, дорогая, – ответил Уэйтерс. – Анализируя эту записку, мы сами пришли к такому же заключению… Ну а как вам нравится вот эта маленькая прелесть? – Ветеран МИ-5 выбрал из лежащей на столе пачки другой листок. – Зачитаю ее вслух; тут, кстати, ни одной прописной буквы – только строчные: «нг/ст/ох». Лично я не вижу никакого смысла. С другой стороны, вот здесь все понятно: «кй/бк/но/ск».

– Банковский счет, – согласился Камерон, – скорее всего, на Каймановых островах, номер которого, как и номер телефона для звонка в Амстердам, также спрятан в счете-квитанции.

– Совершенно верно, старина, мы тоже пришли к такому же выводу.

– Здесь все настолько очевидно, что этот Хеншоу мог бы написать открытым текстом.

– В том-то все дело, – в отчаянии воскликнул Уэйтерс. – Он перескакивает от простого до нелепости к непостижимо загадочному. Клянусь, если бы ребята, создавшие «Энигму»[44]44
  «Энигма» – дисковый шифратор, применявшийся в немецкой армии в годы Второй мировой войны. Алгоритм шифрования был вскрыт английскими криптографами, работавшими в городке Блетчли-Парк в окрестностях Лондона.


[Закрыть], мыслили такими категориями, наши математики из Блетчли-Парка до сих пор бы бились над ней!

– Но ведь, кажется, Камерон говорил, что этот код Хеншоу разработал исключительно для самого себя? – напомнила Монтроз.

– Увы, это так, – согласился англичанин. – Вот почему его невозможно расколоть алгоритмическими методами. Они существуют только в голове Хеншоу.

– Берегитесь дилетантов, – грустно усмехнулся Прайс. – От них можно ожидать чего угодно… До сих пор нет никаких указаний на то, где он может быть?

– Абсолютно никаких. Этот Хеншоу как сквозь землю провалился.

– Пугающая мысль. – Встав, Камерон потянулся и, подойдя к окну, раздвинул шторы и выглянул на улицу. – Впрочем, ничего удивительного тут нет.

– То есть? – спросила Лесли.

– Труп отсутствует, подполковник Монтроз. Скофилд рассказывал, что если Матарезе расправляются с кем-нибудь, не прибегая к помощи наемных убийц, их непременное правило – не оставлять труп.

– Вы хотите сказать, Хеншоу был членом Матарезе?

– Мелкой сошкой, Джеффри. Все то, чем мы располагаем, указывает, что он был слишком глуп для более серьезных ролей. А вот его убийца – если Хеншоу действительно был убит – уже знал свое дело. Это был настоящий игрок. Насколько мне видится, смысл этого таков: «Убедись в том, что дело сделано; ты отвечаешь за все, и не должно остаться никаких улик».

– Разумно, – согласился Уэйтерс. – Какой следующий шаг вы предлагаете?

– Надеюсь, вы проверили родственников, друзей, соседей, адвокатов, банкиров, врачей – всех тех, кто мог иметь хоть какое-то отношение?

– Можете в этом не сомневаться. Леди Алисия и Дениэл Брюстер, ее первый супруг, были идеалами доброты и милосердия. Свое состояние и общественное влияние они употребляли на достойные дела. Насколько мне известно, они были очень близки друг другу по духу.

– Ну а что произошло после смерти ее мужа? – спросила Монтроз. – Когда на сцену вышел Хеншоу?

– А это уже совсем другая история. Сначала его приняли в семью, затем он постепенно начал терять уважение. Пошли слухи о его любовных похождениях на стороне и чрезмерном увлечении алкоголем. Помимо слухов, появились и документальные свидетельства об автомобильных авариях, в которые Хеншоу попадал, находясь в состоянии опьянения. Счета на ремонт машины выставлялись на кругленькие суммы; многие клубы и рестораны перестали пускать его. Последний удар оказался самым страшным: бухгалтерская фирма, заправляющая делами Ассоциации дикой природы, основанной леди Алисией, обвинила Хеншоу в присвоении принадлежащих АДП средств. Дело быстро замяли из опасения потерять другие источники финансовых поступлений, но, готов поспорить, обвинения были обоснованными и речь шла об очень больших деньгах.

– Вот вам и банк на Каймановых островах, – заметил Прайс.

– Я тоже об этом подумал, дружище.

– Я уверен в этом почти на все сто, Джеффри. Но даже если бы у нас имелся номер счета, добиться чего-либо было бы крайне непросто.

– У нас есть свои способы, старина. Впрочем, возможно, они нам не понадобятся. Перед самой своей смертью леди Алисия выписала «Дикой природе» чек на два с лишним миллиона фунтов. Ее дети упоминали об этом, но в подробности не вдавались. Опять же, оберегая ее благотворительные начинания.

– Джеффри, вы спрашивали, что делать дальше, – сказала Лесли. – По-моему, вы только что сами ответили на свой вопрос. Дети. Нам можно повидаться с ними?

– Разумеется. Они здесь, в городе, слоняются по особняку на Бельграв-сквер. Но, должен вас предупредить, они до сих пор не оправились. Смерть матери стала для них страшным ударом, а мальчишка – настоящий тигр. Сейчас их донимают самые разные стервятники – родственники, с которыми они едва знакомы, адвокаты, выдвигающие немыслимые обвинения в адрес Хеншоу, толпы журналистов из дешевых бульварных изданий – вы называете такие желтой прессой, всех этих жутких газетенок и журналов, одержимых рассказами о женских грудях и полных прочей дребедени.

– Почему вы назвали мальчика тигром? – спросила Лесли. – Ему ведь – сколько, всего семнадцать, я не ошиблась?

– На вид ему можно дать все двадцать, и телосложению позавидует профессиональный регбист. Парень опекает свою младшую сестру; без посторонней помощи он вышвырнул за дверь сразу троих – не одного или двух, а троих журналистов, заявившихся к ней брать интервью. На наших ребят это произвело впечатление; судя по всему, он сгреб всех троих в охапку, а затем дал им по очереди пинка под зад. У двоих были сломаны руки, а у третьего – как бы получше выразиться? – возникли проблемы с пахом.

– Мы будем действовать очень вежливо, – заверил Камерон, – и я надену щитки.

– А в остальном он весьма милый парень, хотя и немного резковат. На самом деле они оба милые ребята, просто их сразило горе.

– Судя по вашим словам, Джеффри, этот мальчишка – настоящая бомба замедленного действия.

– Да вряд ли, дружище. Он занимается борьбой. Как мне сказали, завоевал несколько медалей на первенстве Центральных графств.

– Он мне уже нравится, – сказала Лесли. – Мой сын тоже занимается борьбой. Ему всего пятнадцать, но он уже два года подряд побеждал на юношеском чемпионате…

– Ну а я ловлю бабочек, – вмешался Прайс. – Сачок тяжелый, но я кое-как справляюсь… Когда мы сможем увидеться с детьми, Джеффри?

– Завтра. Время выберите сами, они будут вас ждать.