Текст книги "Волны любви: Крепость в полумраке (СИ)"

Автор книги: Роберт Фадер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Наталья медленно повернулась.

– И что ты хочешь сказать?

– Не верь всему, что он скажет.

Она побледнела.

Лис говорил тихо, но твёрдо:

– И верь всему, что он не сможет сказать.

Наталья смотрела на него долго.

Потом кивнула.

– Я пойму.

– Надеюсь.

– Я пойму, – повторила она.

Жюльен ждал у двери. Его лицо было напряжённым.

– Пора. Они начали менять ритм. Скоро проходы под башней тоже окажутся под контролем.

Наталья взяла со стола маленький игрушечный синтезатор.

Лис удивлённо поднял брови.

– Ты серьёзно?

– Это живой звук.

– Это очень маленький живой звук.

– Иногда маленького достаточно.

Лис хотел что-то сказать, но передумал.

– Согласен. В этой истории маленькие вещи уже несколько раз спасали нас от больших катастроф.

Они вышли.

На улицах старого квартала начиналось странное движение. Люди не маршировали, не строились, не шли в атаку. Они расходились по дворам, стучали в двери, называли имена, рассказывали истории. Где-то кто-то начал петь колыбельную. Где-то старик нарочно фальшиво насвистывал мелодию, которую помнил с юности. Где-то девочка нажимала на клавиши игрушечного синтезатора, и этот тонкий звук смешно пищал в сером воздухе.

И башня услышала.

Холодный свет над ней дрогнул.

Мелодия повиновения усилилась.

Люди в городе замерли, но теперь не все. Кто-то сопротивлялся. Кто-то падал на колени. Кто-то плакал. Кто-то кричал имя близкого человека. Кто-то вспоминал.

Вердеград снова начинал звучать нестройно.

А значит – живо.

Наталья, лис и Жюльен спустились к западному каналу.

Вода была тёмной и почти неподвижной. Под мостом, скрытая плющом и ржавой решёткой, находилась старая дверь. Лис нашёл её ещё ночью. Теперь он ткнул лапой в камень рядом с замком.

– Здесь.

Жюльен прислушался.

– Внутри слабее. Но глубже будет хуже.

Наталья кивнула.

Лис пролез первым. Потом Жюльен помог открыть решётку шире, и Наталья вошла в тёмный ход.

Запах сырости ударил сразу. Каменный коридор уходил вниз, к подземным каналам. Вода где-то капала. Стены дрожали от далёкой музыки, но здесь она звучала глухо, словно через толщу земли.

Они шли долго.

Иногда коридор становился таким узким, что приходилось идти боком. Иногда под ногами плескалась вода. Иногда сверху доносились шаги жителей, и Наталья понимала: над ними город продолжает двигаться ведомый чужим приказом.

Потом музыка изменилась.

Она стала ближе.

И в ней появилась боль.

Наталья остановилась.

– Луис.

Жюльен закрыл глаза.

– Да. Мы под башней.

Лис указал вперёд.

– Там должен быть подъём.

Они прошли ещё несколько метров и увидели старую винтовую лестницу. Она поднималась вверх, к едва заметному розовому свету. Но этот свет был не холодным. Он дрожал.

Живой.

Наталья положила руку на камень.

– Это свободная нота.

Камень был тёплым.

Впервые за всю ночь.

Лис тихо сказал:

– Значит, он держит для тебя дверь.

Наталья закрыла глаза. Слёзы снова подступили, но она не позволила им остановить себя.

– Тогда я войду.

Они поднялись.

Лестница вывела их не сразу в зал рояля, а в узкую галерею за стеной. Сквозь резные отверстия в камне можно было видеть внутреннее пространство центральной башни.

Наталья посмотрела.

И мир замер.

Луис сидел у рояля.

Тот самый рояль, который когда-то пробудил крепость, теперь стоял в центре огромного зала, окружённый холодными линиями света. Они тянулись от инструмента к стенам, от стен – к башне, от башни – ко всему городу.

Луис играл.

Его лицо было бледным. Волосы падали на лоб. Пальцы двигались по клавишам без остановки. Он выглядел живым, но вокруг него было что-то страшно неподвижное, словно тело его принадлежало миру, а душу удерживали где-то на границе.

За его спиной стояла тень.

Не человек.

Не всадник.

Не призрак в обычном смысле.

Высокая фигура, сотканная из тёмного света, с глазами, в которых не было ни злости, ни радости – только власть. Она не касалась Луиса руками, но её воля лежала на его плечах, на запястьях, на сердце.

Наталья зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

Жюльен побледнел.

– Это он.

Лис прижал уши.

– Тот, кто стоял за ними.

В зале вокруг рояля стояли жители Вердеграда. Современные люди – в куртках, свитерах, джинсах, рабочих жилетах, с телефонами в руках, с сумками через плечо. Они были не солдатами. Не древней армией. Просто обычными людьми, превращёнными в молчаливый хор повиновения.

И это было страшнее любой битвы.

Тень за спиной Луиса подняла голову.

Словно почувствовала их.

Музыка на мгновение стала тише.

Луис дрогнул.

Его взгляд медленно поднялся от клавиш.

Наталья поняла, что он не видит её напрямую. Между ними была каменная решётка, тени галереи, холодный свет. И всё же она почувствовала: он знает.

Он знает, что она рядом.

Его пальцы ударили одну ноту.

Свободную.

Ту самую.

Тень резко наклонилась к нему.

– Играй правильно, – произнёс голос.

Луис сжал зубы.

И тогда Наталья, забыв страх, прошептала сквозь камень:

– Луис…

Он не мог услышать.

Но свободная нота ответила.

Лис посмотрел на Наталью.

– Дальше пути назад нет.

Жюльен положил руку на старую стену.

– Они почувствовали нас.

Наталья смотрела только на Луиса.

На его руки.

На его боль.

На тень за его спиной.

На город, который висел на этой страшной мелодии, как на цепи.

Она вытерла слёзы.

И в её голосе появилась такая тихая сила, что даже лис перестал дышать.

– Луис, – сказала она, – это я. Твоё Солнце.

В зале одна нота сорвалась.

Впервые за всю ночь мелодия повиновения ошиблась.

Глава 23. Волны любви

Глава 23. Волны любви

Наталья стояла за каменной решёткой и смотрела на Луиса.

Внутри центральной башни было холодно от света.

Не от зимы, не от ночи, не от камня – от чужой воли, которая заполнила зал так плотно, что воздух казался стеклянным. Огромный рояль стоял в самом центре, окружённый линиями бледного сияния. Эти линии уходили в стены, в пол, в высокие арки, в башню, а оттуда – во весь Вердеград.

Каждая нота превращалась в приказ.

Каждый аккорд – в цепь.

Внизу, вокруг рояля, стояли жители города. Обычные люди в куртках, свитерах, джинсах, рабочих жилетах, с рюкзаками, сумками, телефонами в руках. Они не были похожи на армию, но именно это делало картину страшнее. Никто не кричал. Никто не сопротивлялся. Никто не падал на колени. Они просто стояли, смотрели пустыми глазами и слушали музыку, которая забирала у них самих себя.

Луис играл.

Пальцы его двигались по клавишам точно и без остановки, но это была не та точность, которую Наталья любила. Не та живая неровность, в которой он всегда оставлял частицу души. Теперь музыка была слишком правильной, слишком холодной, слишком безупречной.

А за его спиной стояла тень.

Высокая, почти человеческая, но без настоящего лица. Она не касалась Луиса руками, но её власть лежала на нём тяжелее цепей. Она входила в его плечи, в запястья, в дыхание, в саму мелодию. Иногда казалось, что играет не Луис, а тень играет Луисом.

Наталья сжала пальцы на камне.

– Луис, – прошептала она. – Это я. Твоё Солнце.

Одна нота сорвалась.

Впервые за всю ночь мелодия повиновения ошиблась.

Тень резко повернула голову.

Жюльен вздрогнул.

Лис, стоявший рядом с Натальей в узкой галерее, тихо сказал:

– Она тебя услышала.

– Не она, – ответила Наталья. – Он.

Внизу Луис медленно поднял глаза.

Сначала взгляд его был чужим. Пустым, холодным, будто кто-то смотрел через него. Но потом в этой глубине что-то дрогнуло. Очень слабо. Почти незаметно.

Наталья увидела это.

И поняла: он там.

Не весь. Не свободный. Не спасённый.

Но там.

– Луис, – сказала она громче.

Зал ответил эхом.

Жители Вердеграда одновременно повернули головы к галерее. Десятки лиц. Сотни пустых глаз. Наталья почувствовала, как ледяной страх проходит по спине, но не отступила.

Тень за спиной Луиса подняла руку.

– Не подходи, Солнце Вердеграда, – произнёс голос. – Он уже играет.

– Он не ваш.

– Его руки – мои.

– Его душа – нет.

Тень будто улыбнулась, хотя лица у неё не было.

– Душа – самое слабое место человека. Особенно если она любит.

Луис резко вдохнул.

Пальцы ударили по клавишам сильнее.

Город внизу отозвался. Где-то далеко, за стенами башни, улицы Вердеграда дрогнули от нового приказа. Люди на площади сделали шаг к центру. Потом ещё один. Город словно начал собираться в одну точку, в одно движение, в одну волю.

Не свою.

Наталья поняла: времени больше нет.

Она схватилась за решётку обеими руками.

– Как туда пройти?

Лис посмотрел вниз.

– Через левую лестницу. Но нас сразу увидят.

– Уже увидели.

– Это тоже верно.

Жюльен побледнел, но шагнул вперёд.

– Я пойду первым. Если приказ ударит, он сначала возьмёт меня.

Наталья резко обернулась.

– Нет.

– Я уже знаю, как он звучит.

– Именно поэтому нет.

Лис тихо сказал:

– Спорить будем потом. Сейчас идём.

Они вышли из галереи через узкую дверь и начали спускаться по боковой лестнице. Каждый шаг отдавался в камне. Каждый шаг приближал Наталью к залу, к роялю, к Луису, к тени, к тому, что могло стать концом всего.

На середине лестницы мелодия усилилась.

Жюльен вскрикнул и схватился за перила. Его старый, потёртый мундир на мгновение стал прозрачным, будто мир снова пытался вспомнить, что он должен быть призраком.

– Жюльен! – Наталья повернулась к нему.

– Идите, – выдохнул он. – Я держусь.

Лис запрыгнул на ступень выше.

– Слушай меня, солдат. Ты не строй. Ты не приказ. Ты не пустота. Ты Жюльен. Ты любил запах свежего хлеба, старый мост, маленькую музыку на улице и жизнь, которую у тебя украли. Понял?

Жюльен зажмурился.

– Понял.

– Тогда не смей отдавать им себя второй раз.

Он медленно выпрямился.

– Не отдам.

Они спустились в зал.

Сразу стало холоднее.

Жители Вердеграда расступились перед Натальей не потому, что узнали её, а потому, что мелодия заставила их сделать это. Этот проход выглядел почти торжественным. И от этого у Натальи сжалось сердце.

Её город пропускал её к Луису как пленницу к последнему приговору.

Тень ждала.

Луис продолжал играть.

Теперь Наталья была достаточно близко, чтобы видеть его лицо.

Он был бледен. Устал. На лбу блестел пот. Под глазами легли тени. Взгляд всё ещё дрожал между чужой властью и собственной болью. Пальцы двигались по клавишам, но иногда одна рука едва заметно сопротивлялась другой, будто внутри него шла невидимая борьба.

– Луис, – сказала Наталья.

Он не ответил.

– Посмотри на меня.

Тень наклонилась к его плечу.

– Играй.

Луис зажмурился, но руки не остановились.

Наталья сделала шаг ближе.

Вокруг рояля вспыхнула холодная преграда. Она отделяла Луиса от всех. От города. От мира. От неё.

Наталья подняла руку и коснулась света.

Боль прошла по пальцам, но она не убрала ладонь.

– Луис, я здесь.

Глаза Луиса медленно открылись.

Он посмотрел на неё.

Сначала – чужим взглядом.

Потом вдруг в нём что-то прорвалось.

Совсем ненадолго.

Но достаточно.

– Наталья…

Это был его голос.

Не тени.

Не приказа.

Его.

Наталья заплакала сразу. Не громко. Просто слёзы хлынули по лицу, будто сердце больше не могло удерживать боль.

– Я здесь, мой любимый. Я пришла.

Луис пытался оторвать руки от клавиш. Не смог. Всё тело его напряглось, лицо исказилось от боли.

– Прости меня…

– Не говори глупостей!

Она сказала это резко, почти сердито, сквозь слёзы.

Луис смотрел на неё так, будто хотел запомнить каждую черту её лица.

– Я не успел сказать тебе…

– Ты всё сказал.

– Нет, – прошептал он. – Не всё.

Музыка дрогнула.

Тень за его спиной потемнела.

– Играй.

Луис словно не услышал.

Он смотрел только на Наталью.

– Я должен был говорить тебе каждый день… каждую минуту… как сильно я тебя люблю. Не просто люблю. Ты стала моим домом, Наталья. Моей музыкой. Моим светом. Я думал, у нас будет время. Я думал, я успею…

Наталья обеими руками ударила по холодной преграде.

– Не прощайся со мной!

– Я не хочу.

– Тогда не смей!

– Я пытаюсь, – сказал он, и голос его сорвался. – Я правда пытаюсь.

Она плакала уже открыто.

Лис отвернулся.

Жюльен стоял неподвижно, стиснув зубы, и по его лицу тоже текли слёзы.

Вокруг них жители Вердеграда начали дрожать. Не просыпаться – ещё нет. Но что-то в их пустых глазах изменилось. Чужая мелодия на мгновение потеряла ровность, потому что в неё вошло то, чего приказ не умел понимать.

Живое горе.

Живая любовь.

Тень почувствовала это.

– Достаточно.

Свет вокруг рояля стал плотнее.

Луис вскрикнул, и его пальцы снова ударили по клавишам. Мелодия повиновения поднялась высокой волной. Люди в зале одновременно выпрямились. Где-то за стенами башни Вердеград снова сделал шаг к полной покорности.

Наталья пошатнулась.

Внутри её головы раздался голос:

Устань.

Сдайся.

Позволь боли закончиться.

Она закрыла глаза.

И в этот миг увидела не башню.

Не тень.

Не холодный зал.

Она увидела электричку.

Луис сидел у окна и рисовал счастливую пару напротив. Он улыбался своей тихой, немного смущённой улыбкой. Девушка благодарила его за рисунок. Молодой человек говорил, что его жена тоже художница. За окном приближалась станция Облачко.

Потом мост.

Вечер.

Она сама обнимает Луиса сзади, а он вздрагивает от неожиданности.

– Привет, мой любимый.

Потом дом.

Рояль.

Первая ночь, когда бирюзовый и розовый свет обнял стены.

Потом его руки.

Его музыка.

Его голос.

Его смех.

Его усталое «я здесь».

Его обещание вернуться.

И его последняя свободная нота.

Наталья открыла глаза.

– Нет, – сказала она.

Тень повернулась к ней.

– Что?

– Нет.

Она достала из кармана маленький игрушечный синтезатор.

Лис замер.

– Наталья…

Она нажала одну клавишу.

Звук вышел тонкий, почти смешной. Маленький. Несовершенный. Никакой силы в нём, казалось, не было.

Но он был живой.

Он прозвучал не по приказу.

Не в ритм.

Не правильно.

Свободно.

Луис вздрогнул.

Наталья нажала ещё одну клавишу. Потом третью. Она не умела играть. Она играла не так, как он. Но ей и не нужно было играть красиво. Ей нужно было найти дорогу.

– Помнишь? – сказала она сквозь слёзы. – Ты говорил, что иногда мелодия приходит сама. Что её нельзя заставить. Что она должна захотеть родиться.

Луис смотрел на неё.

В его глазах тень дрожала.

– Наталья…

– Я не умею играть, Луис. Но я умею любить тебя.

Игрушечный звук снова нарушил строй.

Маленькая свободная нота ответила из рояля.

Очень тихо.

Но ответила.

Наталья услышала её и начала искать на маленьких клавишах тот же звук. Ошиблась. Нажала не то. Снова. Ещё раз. И вдруг попала.

Рояль дрогнул.

Луис закрыл глаза.

По его лицу потекли слёзы.

– Да, – прошептал он. – Вот она.

Тень метнулась к нему.

– Играй правильно!

Луис вдруг улыбнулся сквозь боль.

– Нет.

И впервые за всё время его правая рука вышла из чужого ритма.

Она сыграла свободную ноту.

Потом вторую.

Левая рука всё ещё была в плену приказа, но правая уже искала Наталью. Искала её звук. Её дыхание. Её сердце.

Наталья нажимала клавиши игрушечного синтезатора, ошибалась, плакала, снова находила нужную ноту.

– Я здесь, Луис. Я здесь.

– Я слышу тебя.

– Вернись ко мне.

– Я иду.

Музыка рояля начала меняться.

Сначала чуть-чуть.

Как вода, в которую попала капля света.

Потом сильнее.

Холодная правильность стала трескаться. Внутри мелодии повиновения возникли паузы. Неровности. Вздохи. То, что невозможно построить в строй. То, что нельзя превратить в приказ.

Луис играл.

Теперь уже не только пальцами.

Всей болью.

Всей любовью.

Всем, что у него ещё оставалось.

Тень за его спиной закричала без голоса. Её форма распалась на длинные чёрные нити, которые попытались снова обвить его руки, но розово-бирюзовый свет поднялся от клавиш и разорвал их.

– Наталья! – крикнул Луис.

Холодная преграда между ними треснула.

Она бросилась к нему.

На этот раз свет не остановил её.

Наталья обняла Луиса прямо у рояля. Он не мог полностью перестать играть, но на мгновение одна его рука сорвалась с клавиш и прижала её к себе. Они плакали оба. Не красиво, не спокойно, не как в сказке. Так плачут люди, которым судьба дала несколько секунд правды перед неизбежным.

– Я люблю тебя, – говорил Луис, целуя её волосы, лицо, мокрые от слёз щеки. – Я люблю тебя, Наталья. Слышишь? Больше всего на свете. Больше музыки. Больше жизни. Больше самого себя.

– Не уходи, – шептала она. – Пожалуйста, не уходи.

– Я не хочу.

– Тогда останься.

Он закрыл глаза.

И в этом молчании она всё поняла.

– Нет, – сказала она. – Нет, Луис. Нет.

– Прости меня.

– Не проси прощения!

– Я должен.

– Ничего ты не должен!

Он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько нежности, что это было почти невыносимо.

– Я должен сказать тебе правду. Если я остановлюсь сейчас, она вернётся. Если я сыграю до конца, город проснётся.

– А ты?

Луис не ответил.

Наталья закричала:

– А ты?!

Он приложил лоб к её лбу.

– Я останусь там, где ты сможешь меня слышать.

– Мне нужны твои руки. Твой голос. Ты рядом. Ты живой. Не мелодия, Луис. Ты.

– Я знаю.

– Тогда не делай этого.

– Если бы был другой путь…

– Найди его!

Он плакал молча.

И это было страшнее любого ответа.

Тень снова поднялась за роялем, уже разорванная, но не уничтоженная.

– Любовь делает вас слабыми.

Луис повернулся к ней.

В его глазах больше не было чужой власти.

Только боль.

И свет.

– Нет, – сказал он. – Она делает нас настоящими.

Он снова положил обе руки на клавиши.

Наталья поняла, что сейчас произойдёт то, что она не сможет остановить.

Она бросилась к нему, но Луис мягко удержал её взглядом.

– Посмотри на меня, – сказал он. – Не на тень. Не на конец. На меня.

Она смотрела.

Сквозь слёзы, сквозь ужас, сквозь сердце, которое уже разбивалось.

– Ты была самым прекрасным, что случилось со мной, – сказал Луис. – Если где-то во мне была музыка, она проснулась потому, что ты её услышала.

– Луис…

– И если я исчезну…

– Нет.

– Если исчезну, не верь, что любовь исчезла вместе со мной.

Он сыграл первый аккорд.

Не холодный.

Не правильный.

Живой.

Рояль ответил всем телом. Розово-бирюзовый свет поднялся от клавиш, прошёл по крышке, по полу, по стенам. Линии повиновения начали ломаться. Одна за другой. Как лёд под весенней водой.

Жители в зале вскрикнули.

Из их тел стали выходить тёмные, тонкие, дымные нити. Они вырывались из груди, из глаз, из рук, из затылка – не кровью, не плотью, а чужим холодом, который слишком долго притворялся мыслью.

Люди падали на колени, хватались друг за друга, плакали, дышали, будто впервые за много часов.

– Что это было?

– Где я?

– Солнце…

– Луис…

Но музыка уже разливалась дальше.

Волны любви.

Они вышли из рояля, из голоса Натальи, из последней свободы Луиса. Они прошли через зал, через башню, через улицы, через старые кварталы, через дома, где люди сидели в страхе, через площади, где толпы стояли в ожидании приказа.

И всюду происходило одно и то же.

Тёмные нити выходили из людей.

Чужие голоса исчезали из их мыслей.

Пустые глаза наполнялись ужасом, потом болью, потом памятью.

Кто-то кричал имя ребёнка.

Кто-то бросался обнимать мать.

Кто-то падал на мокрую брусчатку и плакал от стыда за то, что почти перестал быть собой.

Жюльен стоял в центре зала и смотрел, как из его собственной груди выходит последняя чёрная нить.

Она извивалась, пытаясь вернуться, но свет коснулся её – и она рассыпалась.

Жюльен закрыл глаза.

– Свободен, – прошептал он.

Лис стоял рядом с роялем, и в его глазах отражались волны света.

– Да, Луис, – сказал он тихо. – Вот теперь ты играешь.

Тень за спиной Луиса начала разваливаться.

Она не кричала. Не просила. Не боролась так, как борются живые. Она просто теряла форму, потому что её власть держалась на пустоте, а пустота больше не была пустой.

– Это не конец, – произнесла она, исчезая.

Луис не ответил.

Он играл.

Волны любви поднимались всё выше.

И тогда крепость начала исчезать.

Сначала дрогнули внутренние стены. Потом башни. Потом сияющие арки. Камень стал прозрачным, как воспоминание. Розово-бирюзовые линии не погасли – они мягко уходили вниз, в землю, будто возвращались туда, откуда когда-то поднялись.

Вердеград освобождался.

Но вместе с освобождением терял свою чудесную броню.

Люди выбегали на улицы и видели, как высокие стены крепости растворяются в утреннем воздухе. Там, где ещё ночью стояли башни, снова появлялись обычные крыши. Там, где были арки и бастионы, возвращались знакомые улицы, дома, остановки, мокрый асфальт, фонари, вывески, дворы.

Вердеград становился прежним.

Не сказочной крепостью.

Не коронованным городом.

Просто городом.

Живым.

Раненым.

Освобождённым.

Наталья не смотрела на стены.

Она смотрела только на Луиса.

Свет уже проходил через него.

– Нет, – прошептала она. – Нет, нет, нет…

Луис улыбнулся ей.

Так нежно, как в самый первый вечер.

– Наталья.

Она схватила его за руку.

Рука была тёплой.

Ещё тёплой.

– Останься.

– Я люблю тебя.

– Останься!

– Я люблю тебя больше, чем смог сказать.

– Тогда скажи ещё. Скажи завтра. Скажи утром. Скажи, когда мы будем пить чай. Скажи, когда я буду злиться на тебя. Скажи, когда ты снова сядешь за рояль. Только останься.

Он плакал и улыбался одновременно.

– Моё Солнце…

– Не называй меня так сейчас, если ты уходишь.

– Я не ухожу от тебя.

– Уходишь.

– Нет, – сказал он тихо. – Я ухожу в тебя.

Она замерла.

– Что?

– Туда, где ты сможешь меня услышать, когда станет совсем темно.

Свет стал ярче.

Рояль под руками Луиса начал растворяться вместе с крепостью. Чёрное дерево превращалось в розово-бирюзовые искры. Клавиши исчезали одна за другой, но последняя мелодия продолжала звучать.

Наталья обняла его изо всех сил.

– Я не хочу такую память. Я хочу тебя.

– Я знаю.

– Это несправедливо.

– Знаю.

– Я тебя люблю.

– Я слышу.

– Я буду любить тебя всегда.

– Тогда я не исчезну полностью.

Она хотела ответить, но свет ударил мягкой, огромной волной.

Не больно.

Тепло.

И страшно.

Луис стал легче в её руках.

Слишком легким.

Она закричала его имя.

– Луис!

Последнее, что она почувствовала, – его ладонь на своей щеке.

Последнее, что услышала, – его голос:

– Спасибо, что стала моей музыкой.

А потом его не стало.

Свет опустился.

Волны любви прошли через зал последним дыханием и исчезли.

Рояля больше не было.

Крепости больше не было.

В центре зала, который уже переставал быть залом и возвращался в обычное помещение старого городского здания, Наталья стояла на коленях.

Одна.

Нет.

Не совсем одна.

Лис подошёл к ней, но не сказал ничего.

Жюльен стоял рядом, белый как мел.

Люди плакали вокруг. Кто-то звал родных. Кто-то спрашивал, что произошло. Кто-то не понимал, почему башни исчезли. Кто-то смотрел на Наталью и не решался подойти.

Наталья не слышала их.

Она смотрела туда, где только что был Луис.

Там лежала маленькая тетрадь.

Старая, тёмная, с потрёпанными углами. Та самая, которую он носил с собой в дороге. Та, в которой рисовал, когда думал, что никто не видит.

Наталья дрожащими руками взяла её.

Открыла.

На первой странице был рисунок.

Она.

Не как Солнце. Не как символ. Не как спасительница города.

Просто Наталья.

Сидит у окна. Улыбается. Волосы заплетены в косу. На лице то самое выражение, которое Луис видел в ней, когда она сама себя не видела.

На следующей странице – их мост у станции Облачко.

Потом её дом.

Потом рояль.

Потом лис, нарисованный с такой насмешливой важностью, что даже сейчас он выглядел почти обиженным.

Потом Виктор у автобуса.

Потом Вердеград до крепости.

Потом Вердеград после пробуждения.

Потом несколько незаконченных эскизов: Наталья смеётся, Наталья сердится, Наталья смотрит вдаль, Наталья спит, положив голову на плечо Луиса.

А на последней странице была надпись:

«Подарю ей, когда всё закончится».

Наталья прижала тетрадь к груди.

И заплакала так, будто вся крепость, исчезнувшая из мира, теперь рухнула внутри неё.

– Он хотел подарить мне это… – прошептала она. – Он хотел…

Голос оборвался.

Лис осторожно сел рядом.

Его хвост коснулся её руки.

– Он подарил.

Наталья качнула головой.

– Нет. Он должен был сам. Понимаешь? Сам. С улыбкой. Сказать что-нибудь смешное. Смущённо отвести глаза. А я бы сказала, что он снова заставил меня плакать. И он бы обнял меня.

Она прижала тетрадь ещё сильнее.

– А теперь у меня только бумага.

Лис долго молчал.

Потом сказал:

– Не только бумага.

Она посмотрела на него сквозь слёзы.

– Не надо.

– Наталья…

– Не надо утешать меня сейчас.

Лис опустил голову.

– Хорошо.

Жюльен подошёл ближе, но остановился на расстоянии.

– Наталья…

Она подняла глаза.

Он впервые назвал её просто по имени, не Солнцем.

И от этого ей стало ещё больнее.

– Я не знаю, что сказать, – произнёс он.

– И не надо.

Он кивнул.

– Тогда я просто останусь рядом.

Наталья ничего не ответила.

Но не прогнала его.

Когда они вышли наружу, Вердеград уже был прежним.

Почти.

Физически – да.

Исчезли башни крепости. Исчезли высокие стены. Исчезли светящиеся арки, потайные музыкальные ниши, странные лестницы, древние ворота. Центральная площадь снова стала обычной площадью города, с мокрой брусчаткой, современными фонарями, автобусной остановкой, рекламными щитами, закрытым киоском, людьми в современной одежде, которые стояли посреди утра и не понимали, как снова оказались в мире без крепости.

Но прежним он уже не будет никогда.

Люди подходили к Наталье.

Сначала осторожно.

Потом всё ближе.

– Солнце…

Она вздрогнула от этого слова.

– Что произошло?

– Где крепость?

– Где Луис?

– Почему мы ничего не помним?

– Что с нами было?

Вопросы падали на неё один за другим, как холодный дождь.

Наталья стояла с тетрадью Луиса, прижатой к груди, и не могла ответить.

Лис встал перед ней.

– Не сейчас.

– Но мы должны знать…

– Потом, – сказал лис резче. – Она ответит потом.

Жители замолчали.

И тогда из толпы вышел человек.

Тот самый.

Мужчина из автобуса.

Тот, кто когда-то смотрел на Луиса слишком внимательно. Тот, на чьей руке был знак. Тот, кого превратили в таран. Тот, чья слабость стала оружием врага.

Теперь он стоял перед Натальей обычным, измученным, постаревшим за несколько дней человеком.

На его руке больше не было чёрной звезды.

Только бледный след, похожий на старый ожог.

Он опустился на колени.

– Я… – начал он и не смог продолжить.

Люди отступили.

Жюльен напрягся.

Лис прищурился.

Наталья смотрела на мужчину пустым от боли взглядом.

– Я не прошу прощения, – сказал он наконец. – Я не имею права. Я только… я помню. Не всё. Но помню, что через меня они вошли. Помню таран. Помню его лицо. Помню, как он играл, чтобы спасти нас. И я…

Он закрыл лицо руками.

– Почему он исчез, а я остался?

Наталья вздрогнула.

Этот вопрос вошёл в неё, как нож.

Лис тихо произнёс:

– Потому что история редко бывает справедливой.

Мужчина заплакал.

Наталья подошла к нему.

Все замерли.

Она не обняла его.

Не простила.

Не прокляла.

Только сказала:

– Живи так, чтобы его жертва не была напрасной.

Мужчина опустил голову ещё ниже.

– Я попробую.

– Нет, – сказала Наталья. – Не попробуй. Живи.

Он кивнул.

Наталья повернулась к площади.

Люди смотрели на неё, ожидая слов. Объяснения. Решения. Света.

Но сейчас в ней не было света для других.

Только боль.

Она сжала тетрадь Луиса и сказала почти шёпотом:

– Он спас вас.

На площади стало тихо.

– Он спас всех нас, – продолжила она. – И я… я не могу сейчас говорить больше.

Никто не посмел возразить.

Жюльен встал рядом с ней.

– Я провожу вас.

Наталья посмотрела на него.

Он говорил спокойно, но в глазах была клятва.

– Я не заменю его, – сказал Жюльен тихо, так, чтобы слышала только она. – Никто не заменит. Но пока я живу, я не позволю вам идти одной.

Наталья закрыла глаза.

Слёзы снова потекли по лицу.

– Я не знаю, как жить дальше.

Лис подошёл к ней с другой стороны.

– Пока не надо знать. Пока просто сделай шаг.

Она посмотрела на тетрадь.

Потом на пустую площадь, где больше не было крепости.

Потом туда, где исчез Луис.

И сделала шаг.

В комнате без окон снова горели экраны.

На них был Вердеград.

Но уже не крепость.

Обычный город. Площади, улицы, мокрые крыши, растерянные жители, женщина с рыжей косой, прижимающая к груди тетрадь.

Вокруг длинного стола сидели фигуры в тени.

Некоторое время никто не говорил.

Потом один из них медленно произнёс:

– Путь через Вердеград закрыт.

Другой ударил пальцами по столу.

– Крепость исчезла. Это не значит, что путь закрыт.

– Ошибаешься. Пока она существовала, её можно было захватить. Теперь она снова ушла туда, куда мы не можем войти. А город запомнил сопротивление.

– Люди забывают.

– Не это.

На экране Наталья подняла голову, будто почувствовала взгляд издалека.

Фигуры замолчали.

– Музыкант исчез, – сказал кто-то.

– Но волны остались.

– Значит, проблема не решена.

Самая дальняя фигура, почти полностью скрытая мраком, наконец заговорила:

– План А не сработал.

– Мы потеряли армию, крепость и инструмент.

– Мы потеряли проход, – поправил другой.

– Временно.

Снова тишина.

Потом главный голос произнёс:

– Мы не отступим.

На экране Вердеград дрожал в утреннем свете.

Наталья стояла среди людей, маленькая, разбитая, живая.

И всё же вокруг неё, почти невидимо, расходился слабый розово-бирюзовый след.

Одна из фигур наклонилась вперёд.

– Если не сработал план А, сработает план Б.

Экраны погасли.

И комната снова утонула во тьме.