Текст книги "Компаньоны"

Автор книги: Роберт Сальваторе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

Глава 4. Продолжатель рода

Год Возрожденного Героя

(1463 по летоисчислению Долин)

Твердыня Фелбарр

– Зима точно засела в моих старых костях, – сказал король Эмерус Боевой Венец Парсону Глейву, своему другу и советнику. Король Эмерус широко раскинул руки. Его мускулистые плечи были гибкими и сильными. Ему давно уже перевалило за двести, но его телосложению мог позавидовать и пятидесятилетний, и немногие в любом возрасте захотели бы сойтись в поединке с этим гордым старым дворфом. Он прошел по залу, подхватил одной рукой огромное полено, легко удерживая его сильными пальцами, и забросил в огонь.

– Да, зима нынче суровая, – согласился Парсон Глейв, ученый клирик твердыни Фелбарр, глава культа, недавно назначенный Эмерусом временным управляющим на случай, если с королем что-нибудь случится. – Вокруг западных Рунных врат полно снега. Я направил на расчистку целую толпу землекопов, пока не прикатил следующий караван.

– Теперь не скоро прикатит! – утробно хохотнул Эмерус. – Может, прискользит, но уж не прикатит – это точно!

– Ну да, – подтвердил его чернобородый лысый друг, подхватывая смех.

Для дворфов из твердыни Фелбарр начало 1463 года ознаменовалось желанной передышкой в постоянных войнах с орками, разбойниками и прочими надоедами, в прошлом году ставшими настоящим бедствием для региона. Молот, первый месяц, оказался довольно холодным, так что снега, выпавшие в конце 1462 года, почти не таяли, а месяц второй, метко прозванный когтем зимы, пришел под рев метелей, обрушив сильнейшие снегопады на Серебряные Земли. Парсон Глейв вовсе не преувеличивал, говоря о положении у Рунных врат.

Эмерус Боевой Венец похлопал ладонями, стряхивая опилки и грязь, потом провел ими по своей пышной бороде, теперь скорее седой, нежели рыжей, но по-прежнему такой густой, какой не было ни у одного дворфа.

– Похоже, сегодня мне не выгнать холод из своих старых костей, – сказал он и выразительно подмигнул другу. – Наверное, понадобится капелька бренди.

– Ага, и немалая капелька, – радостно отозвался Парсон Глейв.

Эмерус направился к своему личному хранилищу, устроенному в богато украшенном шкафу у стены. Он как раз выбрал самую нарядную бутылку, широкую, но узкогорлую флягу лучшего мирабарского бренди, когда дверь его личных покоев с грохотом распахнулась. Боевой Венец выронил бутылку, завопил: «Что такое!» – и поймал ее снова лишь после того, как емкость ударилась о полку, по счастью не разбившись.

– Что такое? – снова вскричал король, обернувшись к двери и увидев, как мускулистый воин-дворф с ошалелым выражением лица, такого же красного, как его огненная борода, подпрыгивает и машет руками. Несметное множество ужасных предположений пришло королю на ум при виде вбежавшего Реджинальда Круглого Щита, более известного как Арр Арр, капитана стражи твердыни Фелбарр.

Но весь этот воображаемый ужас рассеялся, едва Эмерус взял себя в руки и внимательнее вгляделся в Арр Арра, а в частности увидел, как торжествующая ухмылка расплылась по лицу рыжебородого дворфа.

– Ну что?! – воскликнул Эмерус.

– Сын, мой король! – ответил Реджинальд.

– Эгей! – завопил Парсон Глейв. – Эге-гей! Я благословлю этого парня во имя Клангеддина, или Арр Арр точно расхнычется!

– Клангеддин – то, что надо, – подтвердил Реджинальд. – Сын капитана.

– Продолжатель рода, – согласился Эмерус Боевой Венец и, достав три больших кубка, принялся щедро разливать праздничное бренди.

– Мой отец был капитаном, мой дед был капитаном, и до этого его отец, – гордо объявил Реджинальд. – И мой сын будет!

– Значит, за сына сына сына сына капитана! – провозгласил Парсон Глейв, принимая от Эмеруса кубок и поднимая его.

– Такой здоровяк, – сообщил Реджинальд, энергично чокаясь. – И уже боец, доложу я вам!

– Иначе и быть не могло, – согласился Эмерус Боевой Венец. – Иначе и быть не могло!

– А как его будут звать? Так же как тебя, наверное?

– Ну да, оба имени, так же, как моего отца, и отца отца, и отца отца отца.

– Значит, за маленького Арр Арра! – провозгласил король Фелбарра, поднимая кубок с бренди, но передумал и поставил его обратно.

Реджинальд Круглый Щит и Парсон Глейв с любопытством смотрели на него.

– «Веселого мясника»? – лукаво поинтересовался Эмерус Боевой Венец, имея в виду самый крепкий из всех дворфских напитков.

– Разве что-то другое подойдет по случаю рождения Круглого Щита? – ответил Парсон Глейв.

Король кивнул и мрачно взглянул на своего командира стражи.

– Ты, главное, не забудь позвать меня, когда соберешься налить маленькому Арр Арру его первый глоток «Веселого мясника», – велел он. – Хочу взглянуть на выражение его лица!

– На нем будет написано: «Хочу еще», – похвалился Реджинальд, и все трое снова рассмеялись, и король Эмерус отправился в личный тайник за крепким зельем.

***

К этому он не был готов. Да и как можно было подготовиться к такому?

Бренор Боевой Топор, дважды король Мифрил Халла, лежал в колыбели в темной комнате твердыни Фелбарр, размахивая младенческими ручками и дрыгая младенческими ножками, которые плохо слушались его. Это было слишком странно, слишком нелепо. Он ощущал свои конечности, свое тело, но лишь смутно, отдаленно, будто они были вовсе не его собственные, а словно позаимствованные.

Так ли это, размышлял он в те недолгие отрезки времени, когда мог собраться с мыслями, поскольку даже мозг, похоже, лишь отчасти повиновался ему.

Или у младенцев всегда так? Может, они все такие, чужаки в собственном теле, которым не хватает не просто координации, но реальной возможности обрести ловкость, словно их маленький разум еще не придумал, как договариваться с собственными руками и ногами?

А может, все еще хуже, испугался старый новорожденный дворф. Не было ли это извращением, похищением чужого тела и, если так, не нарушились ли при этом телесные связи? Может, он теперь навсегда обречен размахивать руками и пускать пузыри?

Беспомощная кукла и дурак, вот он кто, что покинул этот лес, а не отправился за заслуженной наградой к Морадину!

Бренор пытался сосредоточиться, пытался глубоко сконцентрироваться, обращаясь к своим рукам, чтобы они перестали махать. Но не смог – и понял, что что-то не так.

Значит, дар Миликки оказался проклятием, с ужасом понял он. Это не было благословением, и теперь он будет страдать до конца своих дней. Как долго? Двести лет?

Триста? Круглый идиот, диковинка.

Он пытался справиться с собственным телом.

Не удалось.

Он напрягал все силы, всю силу воли короля дворфов. Не удалось.

Он чувствовал, как внутри закипает отчаяние, первобытный ужас, исторгнувший первобытный же вопль, но даже тут Бренор не мог контролировать ни интонацию, ни тембр.

– Ах, мой маленький Реджи, – услышал он успокаивающий женский голос, и над краем его колыбели склонилось ангельское лицо, сияющее улыбкой и усталое.

Гигантские ладони протянулись к Бренору, легко подняли и поднесли к чудовищной, огромной груди...

***

– А, ты притащил своего карапуза, – сказал Эмерус Боевой Венец своему капитану стражи, когда Реджинальд Круглый Щит вошел в командный пункт с ребенком в перевязи за спиной.

Реджинальд ухмыльнулся королю:

– Не может же мой парень валяться целыми днями. Ему надо столькому научиться.

– Мальчик всего месяц как дышит, – заметил Парсон Глейв.

– Ага, пора уже давать ему в руки меч, я так думаю, – ответил Реджинальд, и они еще посмеялись.

Бренор, пристегнутый к отцовской спине, был счастлив очутиться подальше от колыбели и детской, и радость от того, что его унесли, лишь усилилась, когда три дворфа принялись обсуждать политическую обстановку вокруг Рунных Врат твердыни Фелбарр и их защищенность.

Бренор внимательно слушал – недолго. Но потом он стал думать о еде, потому что у него забурчало в животе. Потом о том, что у него зудит попа.

Потом он увидел свою руку, пухлую детскую ручку маленького дворфа... и из его слюнявых губ вылетело «гу-у».

Он пытался напомнить себе, что надо сосредоточиться, послушать разговор, что это отвлечет его от сиюминутных надобностей, столь довлеющих над ним. Но вместо этого горько расплакался над унизительностью своего положения. Он, король Бренор Боевой Топор, беспомощно болтался за спиной у капитана стражи. Его, короля Мифрил Халла, должны кормить, и менять грязные пеленки, и купать, и...

Ребенок издал вопль, идущий из самой глубины души, и принялся пускать пузыри, прежде чем Бренор хотя бы понял, что происходит. Как он ненавидел все это!

– Эй, послушай, угомони своего малыша или унеси его обратно к мамочке, – велел Парсон Глейв.

– Было бы о чем переживать, – отмахнулся король Эмерус. – Эти вопли совсем скоро станут боевыми кличами, и маленький Арр Арр размозжит свои первые орочьи головы.

И они продолжили разговор, а Бренор пытался слушать, надеясь уловить, что же происходит в Серебряных Землях.

Но он был голоден, и у него зудело, а ручка была такая соблазнительная...

***

– И надолго ли? – спросила Увин Круглый Щит Парсона Глейва, когда пару месяцев спустя однажды утром он зашел в ее дом. Жилище Круглого Щита представляло собой аккуратное каменное строение на верхнем этаже твердыни Фелбарр.

Бренор навострил уши и попытался перевернуться на одеяле, расстеленном для него на полу его матерью Увин. Он хотел получше разглядеть говорившего, но, увы, его маленькое тело плохо повиновалось командам, и ему пришлось насколько возможно повернуть вбок чересчур большую голову и наблюдать за клириком самым уголком глаза.

– Трудно сказать, – ответил Парсон Глейв. – Проходы снова открыты, и орки быстро займут их.

– Орки, вечно орки! – проворчала Увин. – Много Стрел, много орков!

Слова эти заставили дитя на одеяле вздрогнуть и внесли великое смятение в спутанное сознание Бренора Боевого Топора. Королевство Многих Стрел... королевство орков... создано скотиной Обальдом, существование королевства закреплено в договоре, подписанном лично Бренором сто лет назад. До конца своих дней – в первой жизни, во всяком случае, – Бренор гадал, не совершил ли он ошибку, заключив мир с Обальдом. Он никогда не был доволен этим своим решением, хотя на самом деле у него не было выбора. Его войско из Мифрил Халла не могло победить тысячные орды Обальда, не могло изгнать их из страны, а другие королевства Серебряных Земель, Сандабар и Серебристая Луна, и даже твердыни дворфов, Фелбарр и Адбар, не спешили вступать в эту войну. Цена была бы слишком высока, и это решило все.

В результате возникло Королевство Многих Стрел, и наступил мир... такой, какой наступил.

Поскольку, в конце концов, это были орки, постоянные набеги их гнусных банд терзали страну до конца предыдущей жизни Бренора и, очевидно, учитывая услышанный им сегодня разговор, продолжались по сей день.

– Арр Арр загонит их обратно в норы, – заверил Парсон Глейв Увин.

– Лучше бы мы перешли Сарбрин и прикончили их как собак, – отозвалась Увин.

– Не буду спорить, – сказал Парсон Глейв. – И знаю, что многие в последнее время заводят эту песню. Слишком много боев, слишком много набегов. Говорят, король Обальд-Как-Его-Там переложил правление на мелких сошек, и признаки этого заметны даже в Мифрил Халле.

– Это хорошо, что они там в Мифрил Халле признают ошибку своего старого короля...

На глаза Бренора навернулись слезы, хотя Парсон Глейв сразу оборвал женщину.

– Не говори так, – сказал он. – Другое время, другой мир, и король Бренор подписал договор с одобрения самого Эмеруса Боевого Венца. Да, возможно, мы все ошибались. Будь уверена, наш король никогда не был в восторге от того давнего решения.

– Может, и так, – согласилась Увин.

Затем Парсон Глейв ушел, а Увин вернулась к своим домашним делам (включавшим немалое количество упражнений с мечом, поскольку она приводила себя в прежнюю боевую форму), предоставив Бренору, Малышу Арр Арру, самому занимать себя на застеленном одеялом полу. Вскоре ребенок заснул.

Бренору снилось ущелье Гарумна, перо, парящее в воздухе и ставящее его подпись на договоре, носящем название этого места.

Орочья рука, кривая и в бородавках, выхватила из воздуха перо, и Обальд – до чего же ясно Бренор до сих пор помнил эту безобразную тварь – едва не сломал его, выцарапывая на документе свое имя. Великий орк явно был удовлетворен этим «миром» не более, чем Бренор, хотя сам требовал его.

Мысли Бренора унеслись прочь от этого места, в его старые покои в Мифрил Халле, там рядом с ним сидел Дзирт, убеждая его, что Бренор все сделал правильно, на благо своего народа и наследников.

Но так ли это? Даже и теперь – прошло сто лет, а сомнения, похоже, остались. Надо ли было отдавать грязным оркам плацдарм, с которого банды этих грабителей во множестве могли совершать свои беспрестанные набеги?

Он пытался выкинуть это из головы, но не мог, потому что, хотя ему и было уже почти три месяца, докучливые требования тела, которое едва его слушалось, одерживали верх над разумом, отвлекая от мыслей и рассуждений ради более насущных проблем.

– Нет! – зарычал малютка, и очередное воспоминание нахлынуло на него остро, словно наяву. Он сидел на троне дворфских богов в Гаунтлгриме, и мудрость Морадина, сила Клангеддина и таинство Думатойна снизошли на него.

Теперь он снова стоял на четвереньках. Он попытался поджать пальцы на ногах, чтобы упереться всеми ступнями в пол, но завалился набок.

– Ага, вот мы наконец и перевернулись, да? – услышал он голос матери

Сразу вслед за этим женщина открыла рот от удивления, поскольку Бренор снова упрямо встал на четвереньки.

– Ого, отлично! – поздравила его Увин. – Ну разве не молодец...

Голос ее прервался, поскольку на этот раз Бренор правильно поставил ноги. Он чувствовал, как сила трона растекается по его жилам, и разом выпрямился, твердо встав на ноги.

– Но как тебе удалось?! – воскликнула Увин, у нее был расстроенный вид, и лишь тогда Бренор понял, что проделал все слишком ловко и быстро. Он взглянул на мать и постарался изобразить на своем пухлом безбородом личике удивление и даже страх, прежде чем шлепнуться на пол.

Увин была тут как тут; подхватив ребенка на руки, она держала его перед собой и рассказывала, какой он умный и сильный малыш.

Бренор почти подготовил слово, чтобы сообщить ей, что голоден, но благоразумно вспомнил свое место.

***

Теперь он мог сосредотачиваться как никогда. В темноте, уложенный вздремнуть днем или же на ночь, Бренор лучше разбирал свои вечно спутанные мысли, вспоминая Трон Богов, заново ощущая благодать, исходящую от могущественной троицы. Ему полагалось лежать смирно, разве что слегка подергиваясь и ерзая, чтобы устроиться поудобнее, но вместо этого Бренор разрабатывал свои маленькие пальчики, без конца сгибал и разгибал ноги, шевелил челюстью, учась выговаривать слова, запоминая их, обучая свое новое тело искусству речи.

Он старался гнать от себя сомнения в правильности своего выбора и даже не думать об ответственности и клятве, данной им при возвращении на эту землю. Для этого еще будет время, годы спустя. А пока он должен попытаться просто научиться управлять этим странным телом.

И все же ему снова пришлось погрузиться в те давние сомнения и политические проблемы того, кем он был когда-то, – всего десять дней спустя, когда в доме Круглого Щита объявились король Эмерус Боевой Венец и Парсон Глейв. Лица их были мрачны.

Бренор не слышал, о чем шла речь, поскольку они беседовали с Увин тихо и за закрытой дверью, но ее внезапный протестующий вскрик свидетельствовал об очевидном.

Король Эмерус и Парсон Глейв подхватили ее под руки и помогли дойти до стола и сесть.

– Он дрался, как подобает Круглому Щиту, – заверил ее король Эмерус. – Вокруг него валялись груды орков, изрубленных в клочья.

– Да, великим воином был Арр Арр, – вздохнул Парсон Глейв.

– Реджинальд, – поправила его овладевшая собой Увин. – Реджинальд Круглый Щит, из Круглых Щитов Фелбарра, сын сына сына капитана.

– Да, – подтвердили оба хором, и все трое повернулись к ребенку на полу; Бренор с благодарностью заметил их симпатию.

– Значит, Малыш Арр Арр, – услышал он слова короля Фелбарра, но отдалено, поскольку мыслями Бренор снова перенесся в ущелье Гарумна, к своему выбору, своим сомнениям.

– Сын сына сына сына капитана, – объявил Эмерус Боевой Венец. – Потому что однажды он возглавит стражу Фелбарра, можете не сомневаться!

Сбитый с толку сумятицей невнятных ощущений, не в силах осознать суть всего происходящего с ним в этой новой жизни, Бренор испытывал сильнейшее желание выплеснуть в крике то, что бушевало у него в душе.

Но он вновь обратился к прошлому, к трону богов, и не сделал этого.

Он вспомнил, что он король.

Глава 5. Ненормальный

Год Возрожденного Героя

(1463 по летоисчислению Долин)

Дельфантл

Реджис шагнул из Ируладуна на слепящий свет решительно и уверенно. Его решимость была не меньшей, чем у Кэтти-бри, отправившейся в это путешествие в знак веры и преданности своей богине, Миликки.

Что до Реджиса, это был второй шанс, о котором он отчаянно, безнадежно мечтал. Ибо так долго он таскался вслед за остальными, был не героем-спасителем, а тем, кого спасают. Он не мог не думать о том, кто среди Компаньонов из Мифрил Халла слабое звено.

Довольно, решил он.

На этот раз все будет иначе.

Он только что держал Кэтти-бри за руку, и вот она исчезла. Только что был в весеннем лесу, и леса тоже нет.

Он шел, а теперь он плывет.

Казалось, он очутился среди звезд, в мире, где все вокруг белое и коричневое, и так много синевы внизу, и ощущение свободы, даже большей, чем когда у него было смертное тело, большей, чем когда-либо. В тот миг Реджису, поглощенному небесными сферами, казалось, что он может вечно парить так и быть абсолютно счастливым.

Мир увеличивался. Так ему показалось, пока он не понял, что падает, погружается вновь в атмосферу Торила, но он не боялся. Он увидел очертания огромной земли Фаэруна, Побережья Мечей, вдоль которого много раз плавал и хорошо знал его, Серебряных Земель и затем Внутреннего моря, огромнейшего озера с изрезанной береговой линией с множеством выступающих полуостровов и длинных бухт.

Он очутился в воде, и не было ощущения, что он плывет или погружается, он словно слился с ней, стал таким же текучим, легко скользящим среди волн безо всяких усилий.

Реджис наслаждался путешествием, радостно взволнованный этим царством стихий. Он предположил, что это еще один дар Миликки, поскольку не знал о своем генетическом наследии, не знал, что в своем возрождении возвращается к самым истокам. Он считал, что двое его компаньонов парят так же, как он, но ошибался, поскольку это был только его путь, уготованный специально для того хафлинга, которым ему предстояло стать.

Тьма окружила его, глухие мягкие стены крепко сжали со всех сторон, прижав руки к груди. И все же ему казалось, что он по-прежнему в водах Внутреннего моря, и стук собственного сердца отдавался у него в ушах. Тук-тук.

Нет, это не удары его сердца, понял он к своему ужасу и облегчению.

Он находился в матке.

Сердце принадлежало его матери – или эту женщину надо считать его суррогатной матерью? Он не знал наверняка, не мог решить. Не здесь, не теперь, поскольку сейчас ему хотелось лишь одного: бороться и извиваться, пока не очутишься на свободе. Стены вокруг шевелились, сжимая его, сдавливая, выталкивая, побуждая искать путь наружу.

Стук сердца нарастал, становился громче и быстрее, громче и быстрее.

Он услышал голоса внешнего мира, крик боли, призыв другого голоса, более низкого:

– Ну же, выходи!

Стены из плоти стискивали его, выдавливали, подгоняли. Он отчаянно дергался и бился, сознавая, что это миг его рождения, и зная, инстинктивно и рефлекторно, что должен выбраться наружу.

Стук сердца усилился. Издалека донесся еще один вопль, сопровождаемый еще более отчаянными мольбами и криками.

Тук-тук. Тук-тук.

Мышцы напряглись, сдавливая его еще крепче.

Тук-тук. Тук-тук.

Он понимал, что зажат слишком крепко, слишком сильно, крики слишком безнадежны.

Тук-тук. Тук-тук.

Еще один вопль. Что-то было не так, он чувствовал.

Тишина.

Темнота.

Стены из плоти вокруг него не двигались.

Он тянулся и царапался, не в силах сделать вдох. Он пытался извиваться и бороться, но не мог. Одна рука его была вытянута над головой.

Он ощутил укус лезвия, но не мог вскрикнуть, и рука его соскользнула вниз, и жидкость в его гробнице приобрела медный привкус.

Но вдруг стены отверзлись, разошлись вслед за лезвием ножа, и его освободили, вытащили из матки, его гробницы, и грубо перевернули вверх тормашками, и сильно шлепнули по спине. Он отфыркивался и давился, потом закашлялся и закричал. Он не мог не кричать, перепуганный, сбитый с толку.

В этот суматошный миг он еще не знал, не понимал, что его новая мать мертва.

***

Он чувствовал, как по нему ползают насекомые, но не мог управлять своими маленькими ручками настолько хорошо, чтобы прихлопнуть их.

Это всего лишь досадная помеха, твердил он себе днями и темными ночами напролет, поскольку это были просто клопы и тараканы и им подобные, те же самые, от которых он страдал в Калимпорте. Сказать по правде, насекомые были наименьшим из зол в той обстановке, где очутился младенец Реджис. Он не мог особо двигаться – даже голова его была чересчур тяжелой, чтобы поворачивать ее набок, лежа на спине, – но достаточно разглядел свое ветхое жилище, чтобы понять: его новая семья, состоявшая, похоже, лишь из него самого и его отца, пребывала в абсолютной нищете.

Это был не дом, даже не лачуга, а просто груда веток, уложенных наподобие шалаша в обветшалой части какогото грязного города. За ним ходила потная нянька, но она появлялась редко, дважды в день по его подсчетам, и он валялся среди собственных испражнений, с бурчащим от голода животом, а по нему ползали насекомые.

Сквозь прорехи в наскоро набросанных ветках Реджис видел небо и отметил, что оно почти всегда серое. А может, так казалось его младенческому зрению, лишь пытающемуся обрести ясность и четкость.

Но дождь шел часто, это он знал, вода капала прямо на него.

Если бы на нем была одежда, она вечно была бы влажной.

Так хафлинг лежал однажды утром, весь мокрый от мелкого дождя, так что кожа его блестела в рассеянном дневном свете, и изо всех сил пытался совладать с собственной рукой, чтобы смахнуть особо надоедливую мошку, когда громкий хруст известил его о том, что он не один.

К нему подошел отец, возвышаясь над ним, лежащим в самодельной кроватке, представлявшей собой просто кусок гнилого дерева с воткнутыми по краю палками, чтобы ребенок не скатился.

Реджис внимательно разглядывал мужчину, его грязное лицо, отмечая недостающие зубы, остекленевшие глаза и неряшливые волосы. Годы сломили его, хоть он был и не слишком стар, понимал ребенок, который не был ребенком. Он уже видел такое прежде, много раз, на улицах Калимпорта, в его первой юности, примерно полтора столетия назад. Постоянная борьба за выживание, беспомощность, и нет выхода, и некуда бежать; все это было тут, навсегда вытравлено на лице этого хафлинга, стоящего над ним: уныние, беспомощность и отчаяние.

Удивительно сильные руки протянулись, схватили Реджиса и легко вытащили из кроватки.

– Будем надеяться, что ты сын своей матери, – сказал отец, перекинув младенца через плечо, и быстро вышел из дому.

Реджис впервые увидел город, и он оказался большим, с рядами лачуг и хибар, теснившихся у обнесенных высокой стеной респектабельных домов. Один из холмов вдалеке был украшен замком. Отец Реджиса свернул на дощатый тротуар, ведущий вниз, и зашагал по длиннымдлинным лестницам, поворачивал и снова спускался, все ниже и ниже. Строений по сторонам помоста было немного, да и те не более чем ветхие лачуги.

Вскоре появились птицы, они были повсюду, летящие, пикирующие, галдящие, и Реджис не сразу сообразил, что все они водоплавающие. Лишь когда хафлинг, предположительно являющийся его отцом, свернул на очередной уходящий вниз настил, Реджис начал понимать, что деревянный тротуар – это длинный причал, а город – порт, хотя, как ни странно, выстроенный далеко от воды.

Какой же это грандиозный океан, понял он с первого же взгляда, едва увидев казавшиеся бескрайними волны.

Он перебрал Лускан и Врата Балдура, Глубоководье и Калимпорт, но этот город был другим. Впрочем, они двигались на запад, определил он по солнцу, поэтому предположил, что это, должно быть, Побережье Мечей.

Однако в воздухе совсем не пахло солью.

Они спустились на берег, к маленькой бухте, зажатой между множеством небольших пристаней и причалов. Вокруг покачивалось на воде огромное количество лодок. Два человека забрасывали в прибрежные волны видавшую виды сеть. Еще один хафлинг выкапывал из песка у кромки воды съедобные ракушки.

Отец с плеском зашел в воду по пояс.

– Дыши глубже, малявка, – произнес он и, к ужасу Реджиса, скинул его с плеча и погрузил под воду!

Ребенок извивался и дергался изо всех сил, борясь за жизнь.

Разумеется, тщетно, ибо его крохотное, нескоординированное, с неразвитыми мышцами тельце не могло противостоять силе рук взрослого хафлинга. Реджис рефлекторно задержал дыхание, но ненадолго, и из губ его пошли пузыри. Он старался удержать их, отчаянно пытаясь не отрывать рот.

Отец топил его!

Все мечтания, выманившие его из Ируладуна, промелькнули у него в мозгу. Он представлял, что Компаньоны из Мифрил Халла вновь собрались вместе, и поклялся себе, что на этот раз не будет обузой, беспомощной душонкой, прячущейся в тылу во время битвы. Нет, в грядущих испытаниях он станет равным среди равных и будет отважно сражаться, спасая Дзирта от тьмы, на которую намекала Кэтти-бри, возможно, от когтей самой Госпожи Ллос!

Но теперь этому не бывать.

Его маленький рот раскрылся, и море хлынуло внутрь. Он попытался не глотать, не дышать, но, увы, не мог больше противиться.

Так же как не мог вырваться из железной хватки отца.

Итак, он обретет свою последнюю награду, и это так же верно, как если бы он последовал за Вульфгаром в пруд. Все будет кончено еще до того, как у него появится хотя бы шанс доказать свою полезность.

И он не увидит больше друзей, разве только в Зеленых Лугах...

***

– Это кто там, Эйвербрин? – спросил хафлинг, работавший на пристани неподалеку.

– Ага, – ответил его напарник-дворф. – Эйвербрин и его новый поганец. Жалко, что Джоли померла, рожая его. – Верно.

– Эге, а что это там такое? Эйвербрин хочет прикончить своего выродка? Что ж, кто его осудит, да и для мальца так всяко лучше.

– Никто, это уж точно, – подтвердил хафлинг и, прервав работу, переместился к краю пристани, чтобы наблюдать сцену поближе. Его приятель-дворф, подбоченившись, последовал за ним, даже не подумав вмешаться, хоть это и было самое настоящее детоубийство.

***

Реджис вдруг оказался вытащенным из воды – так же внезапно, как и погрузился в нее; папаша перевернул его вверх головой и повернул лицом к себе. Малыш отфыркивался и отплевывался, вода вытекала из него с той же легкостью, как и затекала внутрь. Отец, только что пытавшийся убить его, улыбнулся.

– Не посинел! – хрипло хохотнул он. – Ну да, значит, ты сын своей матери. Клянусь богами, а ты везунчик, да? Это, знаешь ли, наш секрет, и ты на нем неплохо заработаешь!

С этими словами он сунул Реджиса под мышку и зашагал по длинному-длинному дощатому настилу назад в свою халупу.

У ребенка в голове все перепуталось. Зачем все это было? Чтобы помучить его? Напугать? Заставить думать, что его топят, убивают? Но для чего? Какая цель?..

Реджис заставил себя успокоиться, отрешиться от вспыхивающих в голове вопросов.

Он не утонул – по правде говоря, даже не начал тонуть и не испытал никакого физического дискомфорта вообще, кроме железной хватки отцовских рук.

Но он пробыл под водой долго. И не смог задержать дыхание. Не смог держать рот закрытым и не впустить в себя воду.

Но он не посинел, как только что сказал его отец, и действительно, когда его достали из воды, он даже не задыхался.

Было ли это следствием юного возраста, когда разум не в силах даже осознать случившееся? Такое представлялось возможным, но Реджис находил это маловероятным, ему казалось, что он не почувствовал никакого дискомфорта, потому что его и не было.

Как такое могло случиться?

Обдумывая загадку, он покрепче уцепился за изношенную отцовскую рубаху. Его маленькая рука нащупала что-то круглое и твердое и инстинктивно сжала, и, лишь когда они подходили к дому, Реджис сообразил, что это пуговица.

Ощупав ее, он понял, что пуговица держится на единственной нитке, и, когда отец нагнулся, чтобы положить его обратно в кроватку, Реджис сжал ее покрепче и потянул изо всех сил.

Пуговица оторвалась, и Реджис постарался заставить руку зажать ее в кулаке.

– Значит, ты получил кровь генази, – сказал отец, хотя Реджис понятия не имел, что бы это могло значить. – Тогда ты стоишь того, чтобы на тебя тратиться, везучая козявка. Как и твоя мамочка. Да, ну так мы приспособим этот талант к делу.

Потом он вышел из пристройки.

Реджис ничего не понял, разумеется, но велел себе быть терпеливым. Единственное, что у него, хвала Миликки, было сейчас для осуществления всех его планов, – это время. Полно времени, но не настолько, чтобы терять его зря.

Двадцать один год, и он использует их все как надо. Как и собирался при выходе из Ируладуна, он не потратит попусту ни дня.

Реджис сумел поднести свою маленькую ручонку к глазам и разжать пальцы ровно настолько, чтобы увидеть пуговку. Он хотел было поперекатывать ее в пальцах, но рука его непроизвольно дернулась, и он едва не выронил свою игрушку.

Если она упадет, у него не будет способа поднять ее... возможно, ее подберет крыса и утащит прочь.

Поэтому он начал сжимать пуговицу в кулаке, тренируя пальцы, упражняя мускулы, и медленно обводил ее то одним, то другим пальцем, добиваясь силы, добиваясь ловкости. Он крепко держал ее, когда потная нянька пришла кормить его, а после прижал руку к боку и навалился поверх всем телом, чтобы пуговица оставалась в безопасности, пока он спит.

Несколькими днями позже он сумел переложить ее в другую руку, левую. И снова поднес руку к глазам, и замер, и уставился на нее.

Он видел свой большой палец и еще три других, и обрубок на том месте, где должен был находиться мизинец.

Эта картина отбросила хафлинга назад во времени, когда он страдал в плену у Артемиса Энтрери, и тот отрубил ему палец в знак предостережения Дзирту...

Неужели это физическое повреждение перенеслось на его новое тело? Как такое могло быть?

Разглядывая обрубок, он увидел неровный шрам и струп, еще не вполне сошедший. Нет, это не след жестокости Энтрери, понял Реджис, но ироническая выходка судьбы. Он припомнил момент своего рождения, когда умерла его мать, как он теперь понимал, и повитуха использовала нож, чтобы вспороть ей живот и вытащить его. Он вспомнил резкую жгучую боль, и теперь он знал ее источник.