355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Роберт Энсон Хайнлайн » Будет скафандр – будут и путешествия » Текст книги (страница 7)
Будет скафандр – будут и путешествия
  • Текст добавлен: 10 октября 2016, 02:19

Текст книги "Будет скафандр – будут и путешествия"


Автор книги: Роберт Энсон Хайнлайн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Давай попробуем.

– На каких частотах?

– На тех же, что и раньше. Космический диапазон.

Я попробовал:

– Станция Томба, ответьте. Станция Томба, вы слышите меня?

Затем начала вызывать Крошка. Я искал ответ по всему диапазону частот своей рации.

Абсолютно безуспешно.

Я переключился на антенну-рожок, ориентируя ее по блеску купола. Никакого ответа.

– Мы напрасно теряем время, Крошка. Пошли.

Она медленно отвернулась в сторону. Я физически почувствовал ее разочарование – сам весь дрожал от нетерпения. Догнав ее, я прислонился к ней шлемом:

– Не расстраивайся. Крошка! Не могут же они слушать весь день, ожидая нашего вызова. Теперь, когда мы видим станцию, мы уж точно дойдем.

– Я знаю, – ответила она хмуро.

Начав спуск, мы потеряли станцию из вида – не только из-за путаных поворотов, но и из-за того, что она ушла за горизонт. Я продолжал вызывать ее, потом потерял всякую надежду и выключил радио, чтобы спасти дыхание и батареи.

Мы уже прошли вниз половину внешнего склона, как вдруг Крошка замедлила шаг, остановилась, села и замерла.

Я бросился к ней.

– Что с тобой?

– Кип, – сказала она слабо, – приведи, пожалуйста, кого-нибудь. А я подожду здесь. Пожалуйста, я прошу тебя. Ты ведь знаешь теперь дорогу, а Кип?

– Крошка! – сказал я резко. – Вставай, живо! Ты должна идти!

– Я н-не м-м-огу! – Она начала плакать. – Я так хочу пить… и мои ноги…

Она потеряла сознание.

– Крошка! – я тряс ее за плечо. – Ты не можешь, не смеешь сдаться сейчас! Материня, да скажите же ей!

 
Ля, си
до, ре
ми, ре
до, соль.
 

Ее веки задрожали.

– Продолжайте, продолжайте, Материня! – Я перевернул Крошку на спину и занялся делом. Удушье охватывает человека быстрее быстрого. Мне не требовалось смотреть на ее индикатор цвета крови, чтобы знать, что он показывает «опасность», все было ясно по манометрам ее баллонов. Баллоны с кислородом были пусты, резервуар со смесью кислорода и гелия практически почти тоже. Я закрыл ее выхлопные клапаны, перекрыл клапан на подбородке наружным клапаном и впустил ей в скафандр все, что оставалось в резервуаре со смесью. Когда скафандр стал раздуваться, я перекрыл поток воздуха и чуть-чуть приоткрыл один из выхлопных клапанов. И только после этого я закрыл стопорные клапаны и снял пустой баллон.

И здесь на моем пути стала нелепая до идиотизма преграда.

Крошка слишком хорошо навьючила меня; я не мог дотянуться до узла. Я нащупывал его левой рукой, но не мог достать его правой; мешал баллон на груди, а одной рукой я распутать его не мог.

Я заставил себя прекратить панику. Нож! Ну, разумеется, мой нож! Старый скаутский нож с петлей на ручке, чтобы привешивать к поясу; на поясе он сейчас и висел. Но зажимы на поясе Оскара были слишком велики для него, пришлось их сжимать. Я крутил его и крутил, пока петля не сломалась.

А потом я никак не мог открыть маленькое лезвие. На перчатках скафандра ногтей ведь нет.

– Брось бегать по замкнутому кругу, Кип, – сказал я себе. – Ничего трудного здесь нет. Все, что ты должен сделать – это открыть нож, а ты должен… потому что иначе Крошка задохнется.

Я оглянулся, ища подходящий обломок камня, или все, что угодно, что сошло бы за ноготь. Потом проверил свой пояс.

Выручил меня геологический молоток. Зубец на его головке был достаточно остр, чтобы зацепить лезвие. Я перерезал веревку.

Я все еще пребывал в тупике.

Мне было необходимо достать баллон за своей спиной. Когда я выбросил тот, пустой, и повесил себе на спину последний свежий баллон, я начал брать воздух из него и сохранил почти половину заряда во втором баллоне. Я хотел сохранить его на крайний случай и разделить с Крошкой.

И вот время пришло – у нее кончился воздух; у меня в одном баллоне – тоже, но я все еще располагал половинным зарядом в другом, да еще одной восьмой заряда (или меньше) в баллоне с чистым кислородом (лучшее, на что я мог рассчитывать, уравнивая давления). Я надеялся дать ей шок одной четвертой заряда кислородно-гелиевой смеси – она дольше продержится и будет иметь больший охлаждающий эффект.

Типичное прожектерство странствующего рыцаря, – подумал я; и даже двух секунд не потратил на то, чтобы от него отказаться. Но я никак не мог снять тот баллон со спины!

Может быть, это удалось бы мне, не переделай я заплечную снасть под свои нестандартные баллоны. Инструкция гласит: «Протяните руку за плечо, закройте стопорные клапаны баллона и шлема, отсоедините зажим…» На моем мешке не было зажимов, я заменил их лямками. Но я и сейчас не думаю, что человек, одетый в гермоскафандр, может сунуть руку за плечо и толково ею действовать. Сдается мне, что инструкцию писал кабинетный работник. Может, ему доводилось видеть, как кто-то делал это в благоприятных условиях. Может, он и сам это делал, но тогда он должен быть каким-то чудом-юдом, у которого оба плеча вывернуты. И я готов прозакладывать полный баллон кислорода, что монтажники на космической станции No 2 помогали друг другу управляться с баллонами, точно так же, как мы с Крошкой, либо заходили в шлюз и снимали скафандр.

Если только доживу, я все это изменю. Все, что нужно делать человеку в скафандре, должно быть предусмотрено так, чтобы ему не приходилось лезть за спину – все клапаны, зажимы и прочее должны располагаться спереди. Мы же устроены не так, как Черволицый с его тремя глазами и руками, гнущимися как угодно. Мы можем работать только глядя перед собой, а в космическом скафандре это справедливо втройне.

И обязательно нужно, просто необходимо оконце под подбородком, чтобы видеть, что делаешь! Многие вещи прекрасно выглядят на бумаге, но на практике!..

Однако я вовсе не тратил время на бесполезные стенания. У меня под руками была одна восьмая заряда кислорода, и я схватился за этот баллон.

Моя несчастная, неоднократно использованная лента представляла собой жалкое зрелище. С бинтом я и возиться не стал, дай бог, чтобы лента держала. Обращался я с ней так осторожно, как будто она была из золота, пытаясь замотать ее потуже и оставив конец, чтобы перекрыть полностью выхлопной клапан, если скафандр Крошки начнет сдавать. Когда я кончил работать, пальцы у меня тряслись.

Крошка уже не могла помочь мне закрыть клапан. Я просто сжал стык одной рукой, другой открыл ее пустой баллон, быстро повернулся и открыл баллон с кислородом, потом перехватил руку, зажал клапан баллона Крошки и стал следить за датчиками.

Две стрелки пошли навстречу друг другу. Когда они замедлили движение, я начал закрывать ее баллон, и в это время мой схваченный лентой стык сорвался.

Клапан я успел закрыть так быстро, что много газа из ее баллона не ушло. Но ушло все, что было в подающем баллоне. Я не стал тратить время на переживания, оторвал кусок ленты, проверил чистоту соединительного штыря, подсоединил слегка заряженный баллон обратно к скафандру Крошки и открыл стопорные клапаны.

– Крошка! Крошка! Ты слышишь меня? Очнись! Очнись! Материня, заставьте же ее очнуться!

Материня запела.

 
Ля, си
до, ре
ми, ре
до, соль.
 

– Крошка!

– Да, Кип?

– Очнись! Вставай! Голубушка, душечка, пожалуйста, вставай.

– Помоги мне снять шлем… я не могу дышать.

– Нет, можешь. Нажми подбородком клапан, ты сразу почувствуешь! Свежий воздух!

Она вяло пыталась нажать клапан. Перекрывая его с помощью наружного, я пустил ей в шлем быструю сильную струю воздуха.

– О-о-о-х!

– Вот, видишь? У тебя есть воздух, много воздуха! А теперь вставай.

– Ради бога, дай ты мне спокойно полежать.

– Черта с два! Ты противная, пакостная, избалованная маленькая дрянь, если ты не встанешь, никто никогда не будет тебя любить! И Материня тебя любить не будет. Да скажите же ей, Материня!

– Вставай, доченька!

Крошка пыталась встать изо всех сил. Я помог ей – главное, что она пыталась! Дрожа, она приникла ко мне, и я удержал ее от падения.

– Материня! – позвала она слабым голоском. – Я встала. Вы… вы все еще любите меня?

– Да, милая.

– У меня… кружится… голова… я… наверное… не смогу… идти.

– Тебе не надо идти, маленькая, – сказал я ласково и взял ее на руки. – Больше не надо.

Она совсем ничего не весила.

Тропа исчезла, когда мы вышли из холмов, но следы краулера ясно отпечатались в пыли и вели на запад. Я сократил поступление воздуха так, что стрелка индикатора цвета крови повисла на самом краю отметки «опасность». Я держал ее там, нажимая подбородком на клапан только тогда, когда она начинала наползать на эту отметку. Я решил, что конструктор должен был оставить какой-то запас прочности, как бывает со счетчиками бензина в автомобилях. Крошке я велел не спускать глаз с ее индикатора и держать его в таком же положении. Она обещала слушаться, но я все время напоминал ей об этом, прижимаясь к ее шлему, чтобы мы могли разговаривать.

Я считал шаги и через каждые полмили просил Крошку вызывать станцию. Она была за горизонтом, но, может быть, их антенна достаточно высока, чтобы засечь нас.

Материня тоже говорила с ней, говорила все, что угодно, лишь бы не дать ей потерять сознание. Это помогло экономить силы и мне.

Несколько позже я заметил, что стрелка моего индикатора снова зашла за красное. Я нажал на клапан и подождал. Безрезультатно. Я снова нажал на него, и стрелка медленно поползла в сторону белой отметки.

– Как у тебя с воздухом. Крошка?

– Все нормально, Кип, все нормально.

* * *

Оскар орал на меня. Я моргнул и заметил, что моя тень исчезла. Раньше она простиралась вперед и под углом ложилась на следы. Следы все еще были на месте, но тени я больше не видел. Это разозлило меня, так что я обернулся и поискал ее взглядом. Она очутилась позади меня. В прятки вздумала играть, тварь проклятая!

«Так-то лучше», – сказал Оскар.

– Жарко здесь, Оскар.

«Думаешь, там прохладнее? Следи за тенью, приятель, и не спускай глаз со следов».

– Ладно, ладно, только отстань.

Я твердо решил, что больше не позволю тени исчезнуть. Я ей покажу, как со мной в прятки играть!

– Воздуха здесь чертовски мало, Оскар.

«Дыши слабее, дружище. Справимся».

– Да я уже своими носками дышу.

«Ну, так дыши рубашкой».

– Никак над нами корабль пролетел?

«Мне почем знать? Окуляры ведь у тебя».

– Не выпендривайся, не до шуток мне сейчас.

* * *

Я сидел на земле, держа на коленях Крошку, а Оскар крыл меня, почем зря, и Материня тоже:

«Вставай, вставай, ты, обезьяна чертова! Вставай и борись!»

– Встань, Кип, голубчик! Ведь осталось совсем немного.

– Дайте отдышаться.

«Ну, черт с тобой. Вызывай станцию».

– Крошка, вызови станцию, – сказал я.

Она не отвечала. Это так напугало меня, что я пришел в чувство.

– Станция Томба, станция Томба, отвечайте! – Я встал на колени, затем поднялся на ноги. – Станция Томба, вы слышите меня? Помогите! Помогите!

– Слышу вас, – ответил чей-то голос.

– Помогите! Mayday! Умирает маленькая девочка! Помогите!

Неожиданно она выросла прямо перед моими глазами – огромные сверкающие купола, высокие башни, радиотелескопы. Шатаясь, я побрел к ней.

Раскрылся гигантский люк, и из него навстречу мне выполз краулер. Голос в моих наушниках сказал:

– Мы идем. Стойте на месте. Передачу кончаю.

Краулер остановился подле меня. Из него вылез человек и склонился своим шлемом к моему.

– Помогите мне затащить ее вовнутрь, – выдавил я и услышал в ответ:

– Задал ты мне хлопот, кореш. А я терпеть не могу людей, которые задают мне хлопоты.

За его спиной стоял еще один, потолще. Человек поменьше поднял какой-то прибор, похожий на фотоаппарат, и навел его на меня. Больше я ничего не помнил.

Глава 7

Не знаю даже, доставили ли они нас обратно краулером, или Черволицый прислал корабль. Я проснулся от того, что меня били по щекам; я понял, что лежу в каком-то помещении. Бил меня Тощий – тот самый человек, которого Толстяк звал «Тимом». Я попытался дать ему сдачи, но не смог и с места сдвинуться – на мне было что-то вроде смирительной рубашки, которая спеленала меня как мумию. Я завопил.

Тощий сгреб меня за волосы и задрал мне голову, стараясь впихнуть в рот большую капсулу. Я попытался укусить его.

Он ударил меня еще сильнее, чем раньше, и снова поднес капсулу к моим губам. Выражение его лица не изменилось – оно оставалось таким же гадким, как и всегда.

– Глотай, парень, глотай, – услышал я и отвел взгляд. С другой стороны стоял Толстяк.

– Лучше проглоти, – посоветовал он, – тебе предстоят пять паршивых дней.

Я проглотил капсулу. Не потому, что оценил совет, а потому, что одна рука зажала мне нос, а другая впихнула ее в рот, когда я глотнул им воздуха. Чтобы запить капсулу, Толстяк предложил чашку воды, от которой я не отказался – вода пришлась в самый раз.

Тощий всадил мне в плечо шприц такой толщины, что им можно было усыпить лошадь. Я объяснил ему, что я о нем думаю, употребляя при этом выражения, обычно не входящие в мой лексикон. Тощий, должно быть, на секунду оглох, а Толстяк только хмыкнул. Я снова перевел взгляд на него.

– И ты тоже, – добавил я слабо.

Толстяк укоризненно щелкнул языком.

– Сказал бы спасибо, что жизнь тебе спасли, – заявил он. – Хотя, конечно, и не по своему желанию. Кому нужна такая жалкая парочка. Но он велел.

– Заткнись, – сказал Тощий. – Привяжи ему голову.

– Да черт с ним, пусть ломает шею. Давай лучше о себе позаботимся. Он ждать не станет. – Но, тем не менее, Толстяк повиновался.

Тощий поглядел на часы.

– Четыре минуты.

Толстяк торопливо затянул ремень вокруг моего лба, затем они оба быстро проглотили по капсуле и сделали друг другу уколы. Я тщательно, как мог, следил за ними.

Ясно – я снова на борту корабля. То же свечение потолка, те же стены. Они поместили меня в свою каюту – по стенам располагались их койки, а меня привязали к мягкому диванчику посредине.

Они торопливо забрались на койки и начали влезать в коконообразные оболочки, похожие на спальные мешки.

– Эй вы! Что вы сделали с Крошкой?

– Слышал, а, Тим? Хороший вопрос, – фыркнул Толстяк.

– Заткнись.

– Ах ты… – я уж собрался подробно высказать все, что я думаю о Толстяке, но голова моя пошла кругом, а язык одеревенел. Я и слова не мог больше вымолвить. Внезапно навалилась страшная тяжесть, и диванчик подо мной превратился в кусок скалы.

Очень долго я был в каком-то тумане – и не спал, и не бодрствовал. Сначала я вообще ничего не чувствовал, кроме ужасной тяжести, а потом стало так невыносимо больно, что захотелось вопить.

Постепенно ушла и боль, и я вообще больше ничего не чувствовал, даже собственного тела. Потом начались кошмары – будто я превратился в персонаж дешевого комикса из тех, против которых принимают резолюции протеста на всех собраниях Ассоциации родителей и учителей, и «отрицательные» опережают меня на каждом шагу, как я ни старайся.

В моменты просветления я начинал понимать, что корабль несется куда-то с огромной скоростью и невероятными ускорениями. Тогда я торжественно приходил к заключению, что полпути уже позади и пытался вычислить, сколько будет помножить вечность на два. В ответе все время получалось восемьдесят пять центов плюс торговый налог; на кассовом счетчике вылетали слова «нет продажи», и я начинал все заново.

* * *

Толстяк развязывал ремень на моей голове. Ремень так впился в лоб, что отодрался с куском кожи.

– Вставай веселей, приятель. Не трать времени.

Сил у меня хватило лишь на стон. Тощий продолжал снимать с меня ремни. Ноги мои обмякли и их пронзила боль.

– Вставай, говорят тебе!

Я попытался встать, но ничего не вышло.

Тощий вцепился мне в ногу и принялся ее массировать.

Я завопил.

– А ну, дай-ка мне, – сказал Толстяк. – Я ведь бывший тренер.

Толстяк, действительно, кое-что умел. Я вскрикнул, когда его большие пальцы впились мне в ляжки, и он остановился.

– Что, слишком сильно?

Я даже не мог ответить. Он продолжал массаж и сказал почти дружеским тоном:

– Да, пять дней при восьми «g» – не увеселительная прогулка. Но ничего, оправишься. Тим, давай шприц.

Тощий всадил мне шприц в левое бедро. Укола я почти не почувствовал. Толстяк рывком заставил меня сесть и сунул в руку чашку. Я думал, что в ней вода, но там оказалось совсем другое; я задохнулся и все расплескал. Толстяк подумал, потом налил еще.

– Пей.

Я выпил.

– А теперь вставай. Каникулы окончились.

Пол подо мной заходил ходуном, и мне пришлось вцепиться в Толстяка, чтобы удержаться на ногах.

– Где мы? – спросил я хрипло.

Толстяк усмехнулся, как будто готовился угостить меня первосортной шуткой.

– На Плутоне, естественно. Чудесные места! Летний курорт, да и только.

– Заткнись. Заставь его идти.

– Шевелись, парень. Не заставляй его ждать.

Плутон! Нет, невозможно! Никто ведь не забирался еще так далеко! Да что там Плутон, никто еще и на спутники Юпитера летать не пытался. А Плутон настолько дальше их…

Нет, голова у меня совсем не работала. Только что пережитые события задали мне такую встряску, что я уже не мог верить даже очевидному.

Но Плутон!!!

Времени на изумление мне не дали, пришлось быстро облачаться в скафандр. Я так был рад снова увидеть Оскара, что забыл о всем остальном.

– Одевайся, живо, – рявкнул Толстяк.

– Хорошо, хорошо, – ответил я почти радостно и осекся. – Слушай, но ведь у меня весь воздух вышел.

– Разуй глаза, – последовал ответ.

Я присмотрелся и увидел в заплечном мешке заряженные баллоны. Смесь гелия с кислородом.

– Хотя, надо сказать, – продолжал Толстяк, – не прикажи он, я бы тебе дал понюхать кое-что другое. Ты ведь у нас увел два баллона, молоток, да еще моток веревки, который на Земле обошелся в четыре девяносто пять. Когда-нибудь, – заявил он без всякого оживления, – я тебе за это шкуру спущу.

– Заткнись, – сказал Тощий. – Пошли.

Я влез в Оскара, подключил индикатор цвета крови и застегнул перчатки. Потом натянул шлем и сразу почувствовал себя намного лучше лишь оттого, что был в скафандре.

– Порядок?

«Порядок», – согласился Оскар.

– Далеко мы забрались от дома.

«Но зато у нас есть воздух! Выше голову, дружище!»

Все функционировало нормально. Нож с пояса, разумеется, исчез, исчезли и молоток с веревкой. Но это мелочи, главное, что не нарушена герметичность.

Тощий шел впереди меня. Толстяк – сзади. В коридоре мы миновали Черволицего – того ли, другого ли, – но хоть меня и передернуло, вокруг меня был Оскар и мне казалось, что Черволицему меня не достать. Еще кто-то присоединился к нам во входном шлюзе, и я не сразу понял, что это Черволицый, одетый в скафандр. Он походил в нем на засохшее дерево с голыми ветвями и тяжелыми корнями; однако скафандр имел превосходный «шлем» – стекловидного материала гладкий купол. Похож на одностороннее стекло, потому что внутри под ним ничего не видно. В этом наряде Черволицый выглядел скорее смешно, чем страшно. Но я все равно старался держаться от него по возможности подальше.

Давление спадало, и я старательно расходовал воздух, чтобы не раздулся скафандр. Это напомнило мне о том, что интересовало меня больше всего: где Крошка и Материня? Я включил радио и сказал:

– Проверка связи. Альфа, браво, кока…

– Заткнись. Когда будешь нужен, тебя позовут.

Открылась наружная дверь, и перед моими глазами предстал Плутон.

Я даже не знал, чего ожидать. Плутон так далеко от нас, что и с Лунной обсерватории еще не удавалось сделать хороших его снимков. Вспомнив статьи в «Сайентифик Америкен» и рисунки, выполненные «под фотографии», я предположил, что попал на Плутон в начале здешнего лета, если «летом» можно считать время года, достаточно теплое, чтобы начал оттаивать замерзший воздух. Я это припомнил потому, что те статьи утверждали, что по мере приближения Плутона к Солнцу у него появляются признаки атмосферы.

Но Плутоном я никогда по-настоящему не интересовался – слишком мало о нем известно, и слишком много ходит домыслов, находится он очень далеко, и планета, прямо скажем, не дачная. Луна по сравнению с ней просто отменный курорт.

Солнце стояло прямо передо мной – я и не узнал его сначала, оно казалось не больше размером, чем Венера или Юпитер с Земли (хотя и намного ярче).

Толстяк толкнул меня под ребра:

– Очнись и топай.

Люк соединялся мостиком с дорогой, проложенной над почвой на металлических опорах, напоминающих паучьи лапы, размером от двух футов до двенадцати в зависимости от рельефа местности. Дорога вела к подножию гор – футах в двухстах от нас. Земля была покрыта снегом, ослепительно белым даже под этим дальним Солнцем.

В месте, где дорога поддерживалась самыми высокими опорами, был виден переброшенный через ручей виадук.

Что здесь за «вода»? Метан? И что за «снег»? Твердый аммиак? Под рукой не было таблиц, по которым можно определить, какие вещества принимают какую форму – твердую, жидкую или газообразную – в том чудовищном холоде, которым их потчует «лето» Плутона. Я знал только, что зимой здесь так холодно, что не остается ни газов, ни жидкостей – один лишь вакуум, как на Луне.

Пожалуй, хорошо, что приходилось спешить. С левой стороны дул такой ветер, что не только замерзал левый бок, несмотря на все усилия отопительной системы Оскара, но и идти становилось опасно для жизни. Я решил, что наш вынужденный марш-бросок по Луне был намного безопаснее, чем падение в этот «снег». Интересно, разобьется ли человек о него сразу, или сможет еще бороться, после того как скафандр разлетится в клочья?

Помимо ветра и отсутствия ограждения, опасность представляли собой еще и снующие взад-вперед черволицые в скафандрах. Бегали они в два раза быстрее нас, а дорогу уступали так же охотно, как собака уступает кость. Даже Тощий выделывал кренделя ногами, а я три раза чуть не свалился.

Дорога перешла в туннель, футов через десять ее перекрывала панель, которая при нашем приближении отъехала в сторону. Футами двадцатью ниже мы увидели еще одну, она тоже отползла в сторону, а потом закрылась за нами. Таких дверей нам встретилось на пути около двух десятков, устроенных по принципу быстро закрывающихся клапанов; и давление после каждой из них несколько возрастало. Что их приводило в действие, я не видел, хотя туннель освещался мерцающими потолками. Наконец, мы прошли через стационарный воздушный шлюз, двери которого оставались открытыми благодаря действию давления, и очутились в огромном помещении, где нас ждал Черволицый. Тот самый, решил я, потому что он заговорил по-английски:

– За мной! – услышал я сквозь шлем. Но определить точно, тот это был Черволицый, или не тот, я не мог, потому что их вокруг стояло много. А мне легче было бы отличить одного бородавочника от другого, чем их друг от друга.

Черволицый спешил. Скафандра на нем не было, и я испытал облегчение, когда он отвернулся – так я не видел его жуткого рта. Но облегчение было весьма относительным, поскольку теперь я созерцал его третий глаз.

Поспевать за ним оказалось нелегко. Он провел нас по коридору, затем направо сквозь еще одни массивные двойные открытые двери и, наконец, внезапно остановился перед отверстием в полу, смахивающим на канализационный люк.

– Разденьте это! – приказал он.

Толстяк и Тощий скинули шлемы, так что я понял, что, с одной стороны, это безопасно. Но со всех других сторон никак не хотел вылезать из Оскара, коль скоро рядом находился Черволицый.

Толстяк отстегнул мой шлем.

– Скидывай эту шкуру, малый, да поживей!

Тощий расстегнул мой пояс, и они быстро содрали с меня скафандр, невзирая на сопротивление.

Черволицый ждал. Как только меня вытащили из Оскара, он показал на отверстие:

– Вниз!

Меня передернуло. Дыра казалась глубокой, как колодец, и еще менее соблазнительной.

– Вниз! – повторил он. – Живо!

– Выполняй, голуба, – посоветовал Толстяк. – Прыгай, а то столкнем. Лучше лезь сам, пока он не рассердился.

Я рванулся в сторону. Но в ту же секунду Черволицый схватил меня и потянул обратно. Я уперся и подался назад, очень вовремя оглянувшись, чтобы успеть превратить падение в неуклюжий прыжок.

До дна оказалось далеко. Падать было не так больно, как на Земле, но лодыжку я подвернул. Значения это не имело – я никуда не собирался, поскольку дырка в потолке была единственным отсюда выходом.

Я очутился в камере примерно двадцать на двадцать футов, вырубленной, как я решил, в твердой скале, хотя определить точно было трудно – стены и потолок затягивал тот же материал, что и в каюте корабля. Полпотолка закрывала осветительная панель. Вполне можно читать, если бы было что. Единственная деталь, разнообразящая обстановку – струйка воды, вытекающая из отверстия в стене в углубление размером с ванну и сливающаяся неизвестно куда.

В камере было тепло, что мне понравилось, поскольку я не нашел ничего, напоминающего кровать или постель. И раз я уже пришел к выводу, что придется провести здесь довольно много времени, я, естественно, интересовался проблемами пищи и сна.

Потом я решил, что сыт всем этим по горло. Занимался я себе своим собственным делом у себя во дворе, и тут принесло этого Черволицего. Усевшись на пол, я стал обдумывать самые мучительные способы предания его медленной смерти.

Наконец, я бросил заниматься чепухой и снова подумал о Крошке и Материне. Где они? Не лежат ли их трупы между горами и станцией Томба? Мне пришла невеселая мысль о том, что бедной Крошке было бы лучше вовсе не очнуться от второго обморока. О судьбе Материни я мог лишь догадываться, поскольку мало что вообще о ней знал, но в смерти Крошки уже не сомневался. Что ж, есть определенная закономерность в том, что я сюда попал – рано или поздно странствующему рыцарю суждено угодить в темницу. Но по всем правилам прелестная дева должна быть заключена в башне того же замка. Прости меня, Крошка, не рыцарь я, а всего лишь подручный аптекаря. Клистирная трубка. «Но чистота его сердца удесятеряет его силы!»

Не смешно.

Потом мне надоело заниматься самобичеванием, и я решил посмотреть, сколько времени, хотя значения это и не имело. Но, согласно традиции, узник обязан делать отметки на стенах и считать проведенные в темнице дни, так что я решил, что можно и начать. Но мои наручные часы не шли, и завести я их не мог. Пожалуй, восемь «g» оказались для них слишком сильной нагрузкой, хотя они преподносятся как противоударные, водонепроницаемые, антимагнитные и иммунные к антиамериканским настроениям[10]10
  Роман вышел в свет всего через год после смерти сенатора Дж. Маккарти, возглавлявшего сенатскую комиссию по расследованию антиамериканской деятельности, и это слово было тогда у всех на слуху.


[Закрыть]
.

Немного спустя я лег и уснул.

Разбудил меня грохот.

Это свалилась на пол консервная банка. При падении она не разбилась, но ключ был на ней, и я быстренько ее вскрыл. Солонина и очень недурная. Пустую банку я отмыл как следует, чтобы не пахло, и приспособил под чашку – вода могла быть отравлена, но другой не было все равно.

Вода оказалась теплой, и я вымылся. Сомневаюсь, чтобы за последние двадцать лет кто-нибудь из моих соотечественников нуждался в ванне больше, чем я сейчас. Затем я постирал одежду. Мои рубашка, трусы и носки были сделаны из быстро сохнущей синтетики; джинсы сохли дольше, но меня это не беспокоило. А вот знай я, что попаду на Плутон, я безусловно захватил бы с собой хоть один из двухсот кусков мыла «скайвей», сложенных на полу у нас в чулане.

Стирка надоумила меня произвести инвентаризацию наличного имущества. У меня имелись: носовой платок; шестьдесят семь центов мелочи; долларовая купюра, настолько затасканная и пропитанная потом, что даже портрет Вашингтона стал почти неразличим; автоматический карандаш с рекламной надписью – «лучшие молочные коктейли – в ресторане Джея для автомобилистов» (брехня, конечно, – лучшие коктейли в городе делал я); наконец, список продуктов, которые мама просила купить у бакалейщика, и которые я не купил из-за того идиотского кондиционера в аптеке. Список оказался не таким затасканным, как доллар, потому что лежал в нагрудном карманчике рубашки.

Я разложил все вещи в ряд и осмотрел их. Сомнительно, чтобы из них удалось сделать чудесное оружие, с помощью которого я сумею вырваться отсюда, захватить корабль, научиться им управлять и, победоносно вернувшись домой, предупредить Президента об опасности и спасти страну. Я разложил вещи по-другому. Но даже от этого они не стали похожи на материал для чудо-оружия. Просто потому, что не были им.

* * *

Разбуженный кошмарами, я вдруг отчетливо вспомнил, где я нахожусь, и мне захотелось обратно в кошмарный сон. Я лежал, жалея самого себя изо всех сил, и вскоре слезы ручьем хлынули на мой дрожащий подбородок. Я никогда не ставил самоцелью «не быть плаксой», отец не раз говорил, что в слезах ничего дурного нет, просто на людях плакать не принято, хотя у некоторых народов плач считается делом общественно полезным. Однако у нас в школе прослыть плаксой было не очень полезно, так что я отучился плакать уже давно. К тому же, слезы изматывают, но ничего не меняют. Так что я закрыл краны и взялся за оценку обстановки.

Планы у меня возникли следующие:

1. Выбраться из этой ямы.

2. Найти Оскара и влезть в него.

3. Выбраться наружу, украсть корабль и отправиться домой – если соображу, как.

4. Придумать оружие или способ, как отбиться от черволицых или отвлечь их внимание, пока я сбегу и буду искать корабль. Это как раз дело легкое. Любой супермен, обладающий даром телепортации и другим стандартным набором парапсихологических чудес справится запросто. Не забыть бы только составить абсолютно надежный план операции и уплатить страховой взнос.

5. Самое главное: прежде, чем сказать «прости» романтическим берегам экзотического Плутона и его гостеприимным красочным туземцам, необходимо удостовериться, что ни Крошки, ни Материни здесь нет, а если они здесь, то забрать их с собой, ибо – вопреки мнению некоторых – лучше быть мертвым героем, чем живой гнидой. Смерть, конечно, дело пакостное и неопрятное, но ведь и гниде придется когда-то умирать, как ни пытайся она остаться в живых, а до этого дня придется жить, постоянно объясняя, почему поступил тогда так, а не иначе. Строить из себя героя, разумеется, занятие малопривлекательное, но альтернатива этому выглядит куда как хуже.

И совсем не в том дело, что Крошка умеет управлять кораблем, а Материня может меня этому научить. Доказать я это не могу, но сам знаю твердо, что это так.

Примечание: итак, я научусь пилотировать корабль, но выдержу ли я полет при восьми «g»? Я же помню, каково мне пришлось. Автопилот? А есть ли на нем указатели по-английски? (Брось дурить, Клиффорд!). Дополнительное примечание. Сколько времени займет путь домой при одном «g»? Весь остаток жизни? Или всего лишь достаточный срок, чтобы умереть с голоду?

6. Трудотерапия. Я должен что-то придумать, чтобы занять себя в промежутки отдыха между раздумиями над предыдущими пунктами плана. Это необходимо, чтобы сохранять форму и держать себя в руках. О'Генри в тюрьме писал рассказы. Апостол Павел создал самые сильные свои произведения в заключении в Риме. Что ж, в следующий раз захвачу с собой пачку бумаги и машинку. А сейчас придется удовлетвориться математическими головоломками и шахматными задачами. Годится все что угодно, лишь бы не начать себя жалеть.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю