355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Рита Тальвердиева » Найти меломана! » Текст книги (страница 3)
Найти меломана!
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 02:15

Текст книги "Найти меломана!"


Автор книги: Рита Тальвердиева



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Глава VI. Затмение
Семигорск, тот же вечер, около 20 часов

Резкий звонок в дверь насторожил.

Кто из соседей?.. – подумал Иван Ильич, но, глянув в глазок, отпрянул: с другой стороны двери маячила чужая востроносая физиономия.

– Кто? – нарочито грозно гаркнул он.

– Пусти, батя, воды набрать, – незнакомец явно бил на жалость. – Радиатор перегрелся. – И он потряс перед глазком пустой пластиковой бутылью.

Ох, уж этот первый этаж, – сплюнул в сердцах Иван Ильич и послушно загремел засовом.

В последний миг его что-то остановило.

– Мало ли что, – пробормотал он себе под нос и нажал нужную кнопку мобильника – недавнее свое приобретение.

– Паш, это я. Выйди-ка на секунду.

Когда он вновь прильнул к глазку, соседняя дверь уже распахнулась. Иван Ильич открыл и свою. Востроносый оказался чахлого вида быстроглазым коротышкой и он рассердился на себя за мнительность.

Пропустив бедолагу внутрь, Иван Ильич указал ему вход на кухню. А соседа успокоил:

– Извини, Паш. Это я так… перестраховался. То им хлеба, то воды… А время-то нынче какое…

– Угу, – качнул головой сосед, что-то дожевывая на ходу. – В двух шагах магазин круглосуточный, в трех – Торговый Дом… И тянет же их по подъездам шастать, – поддержал старика Павел.

Шумно полилась вода. Незваный гость старался перекричать резвый напор:

– Дед, а тряпки какой ненужной – не найдется?

– Па-а-аш! – одновременно донеслось из квартиры соседа. – Чё ты дом холодишь?

Ты иди, Паш, иди, – смутился Иван Ильич. – И, оставив свою входную дверь нараспашку, прошаркал к себе.

* * *
Семигорск, тот же вечер, около полуночи

Крокодил неуклюже плюхнулся в мутную желтую реку и вдруг легко застрочил по течению, крутя хвостом и извиваясь, словно танцуя ламбаду.

– Оля! Сюда! Быстрее…

В комнату вбежала жена и плюхнулась рядышком на диван, отбросив в сторону кухонное полотенце.

– Э-эх! Пропустила… Такой момент…

Меж тем на экране аллигатор уже рвал антилопу.

– О-оч-чень интересно, – съязвила Ольга, – особенно на ночь глядя.

– Это же Би-Би-Си, уникальные съемки.

– Если б ты знал, Пашенька, как мне надоел этот ящик.

– Переключить? На втором – какая-то американская комедия.

– И комедии надоели. Особенно американские. Одно старье и крутят.

– Ты просто устала, – Павел приобнял жену и зарылся носом в ее пышные волосы. – Весь вечер готовила, возилась… Даже за ушком пирожками пахнет.

Она слегка отстранилась, не выпуская его руку из своих.

– Вовсе я не устала, просто все раздражает – и эта рутина, и аллигаторы с носорогами… Сколько лет мы не были на море? Ты считал?!.

– В этом году поедем в Анапу. Обещаю.

Она прильнула к нему, пытаясь представить и горячий песок, и ласковое синее море, а Павел, приобняв, баюкал ее в такт своим словам и ее мыслям:

– Я знаю, ты переживаешь из-за пацана, – он кивнул головой в сторону синей дорожной сумки, с утра притулившейся у дивана.

– Еще бы, – вздохнула она. – Представь, – приехал, демобилизовался… И никто его не встречает. Ни-и-кто. А вместо дома…

– Хорошо, что ему тут же адрес наш дали…

– Конечно, пусть пока поживет. Люськина комната теперь свободна.

– А ты молодец, сразу второй ключ ему дала. И мы не будем связаны ожиданием…

– Он вроде к девушке своей пошел?

– Вроде…

– Вряд ли он сегодня вернется…

– Вряд ли. Уже первый час ночи…

– Паш, – ее глаза вдруг влажно блеснули. – А как он играет, скажи? Как бог! Словно в душу глядит. – И, кивнув на старинное пианино, добавила:

– Хорошо, что инструмент для него сохранили – твоя идея! Баба Тася была бы довольна…

Ольга вдруг рассмеялась:

– Смотри!

На экране вовсю разворачивались брачные игры лемуров. Павел убавил громкость и потянулся:

– Знаешь, а у меня аппетит вдруг прорезался.

– Пирожков захотел? – лукаво улыбнулась Ольга.

– Для разгона можно и пирожков.

– А кто говорил: на ночь есть не бу-у-дем, – передразнила она Павла, игриво хлопнув его по плечу. – Ладно, сейчас принесу. И даже компанию тебе составлю, провокатор.

Подобрав с сидения полотенце, Ольга направилась было накрывать поздний ужин, но, выйдя в коридорчик, вдруг застыла от ужаса: в темном проеме двери горой возвышался мужик в вязанной шапке с рванными прорезями для глаз. Молча, он слегка качнул пистолетом, будто подзывая ее. И тут она отчаянно закричала. Мягко спланировало на пол кухонное полотенце. Смягченный глушителем, выстрел прозвучал едва слышно.

Вслед за женой был отброшен пулей и вскинувшийся на крик Павел.

– Уходим, – буркнул стрелявший и стянул с лица шапку.

– А – инсценировочка? – поднял взгляд второй – мелкий, востроносый и без шапки. – Времени-то, навалом.

Удерживая в руках два фолианта, вытащенных наобум из квартиры букиниста, он протиснулся мимо громилы в гостиную. Его взгляд остановился на нелепо торчавшей у дивана дорожной сумки. Решение пришло мгновенно.

– Вот сюда и закопаем, – злорадно усмехнулся он, укладывая книги на дно той сумки. – Хитрая подстава – дело верное!

Напоследок он заглянул в боковой кармашек и выудил из сумки чей-то паспорт.

– Глянь сюда, – подозвал он громилу и ткнул в фото раскрытого паспорта.

Напарник чуть было не присвистнул, глядя на владельца паспорта:

– Ты, Фарт, в самом деле, везучий. Бери его с собой – под окнами скинем. Пусть следаки голову поломают.

– Давай прям отсюда, – загорелись глаза у второго.

Он прошел на кухню и, распахнув окно, сбросил паспорт в кусты. Следом полетел и ствол.

Вышли они налегке, практически с пустыми руками. На первый взгляд, обычные слегка припозднившиеся молодые люди. Лишь пара реплик могла насторожить стороннего наблюдателя:

– Шеф нам с утра показательные выступления устроит. С поркой… Столько возни – все впустую…

– Смотря для кого, – хмыкнул второй. – Пара тысяч евриков мимоходом – тоже не хило.

– Если успеем потратить…

– Не бзди… Отрицательный результат – тоже результат. Главное, не наследили.

Хмыкнув, востроносый подошел к мусорному баку и сбросил в него бахилы, которые стянул с себя еще в подъезде. Следом полетели бахилы второго.

* * *

…Беременная земными тяготами луна тревожно и часто дышала: до мартовского лунного затмения две тысяча седьмого года оставалось всего три часа. Исходную позицию оседлал ретивый рок, все сильнее затягивая удавку на судьбах вольно и невольно вовлеченных в события людей и народов. Кто не спрятался – я не виноват…

Глава VII. Беглец
Семигорск, 4 марта, пять утра

Дождь, нежданный мартовский дождь, вдруг панически заколотил в окна. Саша проснулся. Недобрым екнуло сердце. Ветер сердито вздул тюль и освежил прокуренный воздух. И тут он все вспомнил. Все. Кроме… последних часов.

Он – на диване. Одетый. Чужой плед, легкий аромат духов от подушки. В изголовье лунным светом играют хрустальные подвески ночника: полнолуние. Он нащупал выключатель.

Боже! Он вырубился у Леси…

Горсть сумбурных ощущений вдруг сложилась в шедевр импрессиониста: в траурной рамке обреченности переливались радужные спирали и разноцветными звездами рассыпался фейерверк. У них с Лесей – все было. Все произошло именно так, как он мечтал еще с юности, дико и бездарно ревнуя ее к Димону.

Он вскочил, отбросив в сторону плед и подошел к раскрытой форточке. Выдох ночи – прохладный и вкусный, искры дождя в лицо, – окончательно разбудили память, которая смачно перетасовав разрозненные шоком эпизоды, стала раскладывать их последовательно и мерно как гадалка – пасьянс.

Вот он на автопилоте отправился прямо из ДК – к Лесе, хотя знал, что его к ужину ждали Павел и Ольга…

Нет, не так. Ноги самипривели его… к дому, к самому родному на земле месту. И вновь он, привычно свернув из темного переулка за угол аптеки, – опешил: поздний мартовский вечер вдруг злорадно оскалился неоновым счастьем. Счастьем чужого праздника. Он бросился прочь – через дорогу – к Лесе. Но мерцающие блики дразнящего самодовольства – “Пансионат “7 звезд” приглашает” – еще долго кололи ему глаза…

А вот и мгновенно распахнутая дверь, словно здесь сторожили его приход. В проеме – Леся. Теплом обдало радостное:

– Нашелся, пропащий!

Слегка приоткрывшись, опасливо скрипнула дверь в комнату ее матери и снова, уже резко, захлопнулась, успев выдохнуть недовольное кряхтение, косой царапающий взгляд и едкое пожелание спокойной ночи. Затем – хрустальное ожерелье веселого щебета Леси. И легкий знатный ужин.

Его здесь ждали.

Беспокоились.

Любили?

Вопросительный знак все же победно распрямился – без клятв и признаний. Просто об этом кричали глаза, шептали пальцы, пело сердце. Он подхватил ее на руки и бережно опустил на кровать… А потом…

Потом, уже в гостиной, включив для ненужной конспирации телевизор, он осторожно остужал ее радужные планы. Поначалу он должен разобраться – что же произошло с ним в ДК.

А потом – он вырубился. И заснул как убитый.

Сердитый дождь, спешно разбудив его, – тут же пошел на убыль. Кажется, перестал и вовсе. Пузатая фигурная стрелка стенных часов застыла на цифре 5.

Надо двигать к Павлу, – решил Саша. – Ключи есть – будить людей не придется. В любом случае, лучше явиться под утро на Кольцова, чем, после вчерашнего, столкнутся в дверях с Лесиной мамой.

Он подошел к окну, застегивая на ходу рубашку. На подоконник натекла небольшая лужица. Прежде чем уйти, он прикрыл форточку и промокнул носовым платком выплаканные слезы ранимой мартовской ночи.

* * *

Гулко хлопнула подъездная дверь. Саша в два прыжка перемахнул ступени и вздрогнул: дверь справа – в квартиру пожилого букиниста, о котором успела рассказать ему Ольга, – тихо всхлипнула и приоткрылась.

Видимо, от сквозняка, – попытался успокоить он себя. Попытка не удалась: никто за дверью не топал, не хлопал и не ходил. Сквозь незапертую дверь зримо просачивалась беда.

Нервы ни к черту, – рассердился он на себя. – Мало ли… Вдруг этот чудик вышел в шестом часу на пробежку – от инфаркта. А дверь запереть забыл: склероз.

Словно споря с его мыслями, приоткрытая дверь, отчаянно взвизгнув, медленно распахнулась. Застывшую тишину нарушал лишь стук его сердца.

Это все нервы, – зло сказал он себе и, повернувшись спиной к отверстой двери букиниста, вставил ключ в прорезь. Щелкнул английский замок, дверь поддалась.

На второй замок не закрылись – ждали, – благодарно подумал Саша, пряча ключи в карман. Стараясь не шуметь, он захлопнул дверь и нажал клавишу. Свет вспыхнул и… он едва сдержал крик: в коридорчике, неестественно вывернув руку, лежала плашмя Ольга. На полу, рядом, белело кухонное полотенце. Не помня себя, он нагнулся – ее рука обожгла холодом.

Павел? – Молча позвал он его и заглянул в кухню. Никого. Лишь в центре стола стояла фарфоровая миска с пирожками. На ватных ногах он сделал еще пару шагов. То, что он готов был увидеть, хлестнуло наотмашь: на него смотрели мертвые глаза Павла. Пуля снесла полчерепа, обрызгав стену, пол и правую руку Павла, которой он намертво вцепился в ручку распахнутой двери, ведущей в гостиную.

Сдержав немой крик, Саша невольно попятился и вдруг с размаха упал на спину – из под ноги выскользнуло белое кухонное полотенце.

– Сумка! – вспомнил он вслух и, отшвырнув полотенце, поднялся. Боли он не чувствовал. Стараясь смотреть в противоположную сторону, он осторожно протиснулся мимо Павла, схватил свою сумку и только сейчас заметил, что наследил на паркете – видимо, наступил на кровь. Его чуть не вырвало. От накатившей слабости даже полупустая сумка показалась сейчас неподъемной.

В дверях подъезда он едва не сбил какую-то дебелую тетку. Спустя миг когда из ее рук выскользнул бидон и, громыхая, покатился, выплескивая молоко, он чуть не оглох от ее истошного визга. Завернув за угол следующего дома, до него все еще доносилось:

– Урод, урод, уро-о-о-од…

* * *

– Молодой человек, вы поранились. – На его руку с улыбкой кивнула ясноглазая девчонка лет 15-ти.

– Лолита, не приставай к мужчинам, – едва сдерживая смех, пропела ее сверстница, скаламбурив название старого фильма.

…От вязкой дремы он очнулся в вагоне пригородной электрички. На пальцах левой руки действительно запеклась кровь.

Пашина кровь… – Его вновь замутило. – Видимо, когда навернулся со всего маху, задел рукой натекшую черную лужицу… – Стало быть, и рукой тоже, – отчаянно усмехнулся он, вспомнив свои четкие следы на паркете. – Вляпался по самые уши, – безрадостно подытожил он и с остервенением стал оттирать засохшие следы чужой крови влажным комом носового платка. Почему платок оказался влажным он запамятовал и не стал напрягать мозги. За его манипуляциями с любопытством галчат наблюдали девчонки.

Сквозь стеклянные межвагонные двери нарисовались двое в форме. Контроллеры? – выпорхнула надежда. На всякий случай он приготовил билет. Но прежде – поглубже затолкал под сидение свою синюю сумку.

…Решение двигать в Железноводск – к давнему приятелю Петьке – пришло не сразу. На маленькую станцию под смешным названием “Золотушка” он притопал, когда окончательно рассвело. Он твердо знал только одно – из Семигорска надо бежать. Куда? – это еще предстояло решить: до электрички в сторону Минеральных Вод оставалось примерно 30 минут.

Руку все еще оттягивала потяжелевшая сумка, и он зашел в крошечное помещение станции. Внутри – никого. Он присел в уголочке, терзаемый тревожными мыслями.

Следовало действовать, а не бежать, – запоздало подумал он. – Звонить 02? Поздно! Ошалевшая молочница, наверняка, подняла уже кипиш. Тем более, – вспомнил он, – дверь в квартиру Паши он не прикрыл. Пройти мимо двух распахнутых дверей в той ситуации невозможно. Постой, – поправил он себя, – а почему – двух? Его память тут же отозвалась скрипучим плачем двери букиниста. На его задумчивый взгляд случайно ответили руки, машинально расстегнувшие молнию сумки. Из-под теплого свитера серебрилось что-то незнакомое. Чужое. Он отбросил свитер и вытащил… толстенную древнюю книгу сплошь в серебренном окладе. Срез страниц отливал золотом. Ниже он раскопал еще одну – ярко красную – с золотым тиснением замысловатого шрифта: “Магия чисел”.

Книги – соседа-букиниста, – безошибочно определил он. – В моей сумке?! – Очевидное никак не укладывалось в его голове.

Если допустить, что гибель приютивших его людей – невероятно молниеносная месть Сухова, то при чем тут букинист? Версию заурядного ограбления с невероятным стечением обстоятельств, – он отбросил: в его сумке лежало целое состояние. Да и в квартире его бывших соседей не было даже следов беспорядка. Кроме… – вновь подступила тошнота. Он с трудом проглотил слюну.

Сплошь – уравнения со многими неизвестными. И все же – при чем здесь букинист – добрейшей души человек, как не уставала характеризовать его Ольга. То, что бесценные книги подложили в его сумку без согласиябукиниста, – он уразумел мгновенно. Подстава?! Для отморозков – слишком сложно. А то, что там орудовали отморозки, сомнений не вызывало: грубо, грязно, бессмысленно.

А может?.. – Еще более невероятная мысль обескуражила его настолько, что ввела в ступор. Уперев голову в руки, он мрачно уставился в темный, затканный паутиной угол.

Боковым зрением он заметил у своего ботинка крупного черного паука, пробегающего на невероятно длинных серебристых членистых ножках. Ботинок машинально приподнялся. Паук застыл, съежился, подобрав ножки былинки и… превратился в безобидный черный комочек. Усмехнувшись, он одернул ногу.

Вот тебе и линия поведения– выход в сложившейся ситуации. Его тоже чуть не придавил насмерть гнет судьбоносных событий – кто его знает, был бы ли жив он сейчас, если б не задержался у Леси…

Он распрямился и, слегка потянувшись, подошел к окошечку за билетом. Походя успел заметить, как умница-паучок уже вскочил на свои длинные ножки и быстро пробежал под безопасную сень станционной лавки. Единственно приемлемое решение подсказал благодарный паучок: когда судьба сулит гибель, следует покориться ее неумолимому диктату и… замереть. И – схорониться. Авось, пронесет?.. Рок, как и кобра, всегда реагирует на движение…

Решение ехать к Петьке (только бы застать дома!) пришло мгновенно: там, в тихом домике на окраине Железноводска, он мог до поры и “замереть”, и “схоронится”. До поры, когда придет время действовать: с достоверной информацией – до полной реабилитации и победы, до тех пор, пока он не будет владеть ситуацией и подсознание не найдет верного выхода. Не случайно мудрецы не уставали повторять – удавшаяся месть – всегда остывшее блюдо.Он не будет бежать, дергаться. Он – переждет неведомой силы грозу и она пройдет. Стороной.

Когда контролеры (это действительно оказались контролеры) пробили его билет и отмахнулись от проездных его юных соседок, электричка уже притормаживала у станции Бештау, откуда была пересадка на Железноводск.

Схватив сумку, он бросился к дверям; потертые ручки скользили в его ладони будто намыленные. Поставив сумку на платформу, он быстрым движением вытер вспотевшие ладони о брюки.

Из-за стеклянных дверей электрички вслед выскочившему помятому пареньку с двухдневной щетиной, цепко смотрел один из контролеров.

– Подозрительный тип, – бросил он товарищу по службе. – Черепушка бритая, как у зека… И – сумка. Ты обратил внимание как намертво он вцепился в сумку.

– Да, ладно тебе, Холмс. Думаешь, в сумке бомба?

– Не знаю-не знаю. Может, краденное? А может и бомба…

– Остынь, двери уже закрываются. Главное, из электрички вышел…

* * *

Когда Саша в третий раз нажимал кнопку звонка у Петькиной квартиры, он понял, что судьба отвернулась от него безвозвратно. Обречено он опустился на корточки, примостившись поверх сумки. Идти было некуда. В этот миг дверь настежь отворилась.

Глава VIII. Заветное желание
Пятигорск, за 10 лет до событий

Он проснулся в холодном поту. Нет, ему все приснилось: и страшный вопль бабы Таси и ее безудержный плач на плече соседки, и сводящее с ума завывание на одной ноте: их не-е-т, их больше не-е-т, взорва-а-ли-и-сь… А позже, гораздо позже и чей-то горячечный шепот, опаливший ухо:

– Никогда не летай самолетами, никогда…

То был сон – убаюкивала ночь за окном, заливая его комнату волшебным лунным светом. – Всего лишь сон-ужастик. И мамочка, и папуля, как всегда вернутся с гастролей. Они не пропустят его день рождения. Уже завтра ему исполняется десять. Папа обещал подарить настоящую скрипку. А свою – детскую – он отдаст обратно классному – пусть на ней малыши пиликают.

Напуганное сердце услышало сдерживаемый всхлип за стенкой. Он прислушался – баба Тася. Плачет… Явь вновь окунула его во мглу вчерашнего. Он вдруг вспомнил. Все. И даже – взгляд соседки, который обжег его сочувствием. Теперь он – один. На всем белом свете. И еще – баба Тася. Теперь она заберет его в свой Семигорск. Навсегда.

Волна неудержимого протеста захлестнула. Он откинул одеяло и стал одеваться. Машинально. Мысли еще барахтались в полудреме, а руки уже зашнуровывали высокие ботинки. Сама вжикнула молния ветровки, утопив в воротнике подбородок. Легко повернулся ключ, без скрипа открылась дверь. Ноги сами сбежали с крыльца.

В черных лужах плескался свет фонарей. Но теперь разве лужи помеха? В отчаянии он разбивал их на брызги, мчась, куда глядели глаза: вдоль родной Теплосерной, к Цветнику, мимо театра – куда-то вверх.

Глухая ночь приняла его в объятия, когда он оказался на восточном склоне Машука. Тут он смог отдышаться. Внизу огоньками подмигивала старая часть Пятигорска – место, где он родился, где рос, где оставил уснувшую в слезах бабулю. Впереди угрожающее чернели верные стражи горы – заросли терна и боярышника. Его неумолимо тянуло вверх. Куда – он не ведал и сам.

Где-то здесь должна быть тропа. Крепко зажмурившись, он посчитал до десяти. Так учил отец. Когда он открыл глаза, мгла, действительно, отступила. На подмогу пришла и луна, спешно скидывая траурную завесу. А вот и каменистая тропа.

Почти каждое утро он гулял здесь с родителями. Папа любил повторять:

– Ты, сынок, родился в самом лучшем городе мира, живешь на самой первой улице Пятигорска и учишься, – здесь его голос переполнял ребячий восторг – в первой школе, – там, где училась и твоя бабуля, и даже – Сергей Михалков… Представьте, двести лет назад эта гора была плешивой (тут они вместе закатывались от хохота), не было еще этого чудесного леса. Но люди, узнав о целебных горячих источниках, высадили здесь ели, сосны, дубы, орешник. А первые поселения пришлись как раз на нашу Теплосерную.

– Не морочь ребенку голову, – часто одергивала отца мама. – Мир большой и в нем есть много прекрасных городов: Лондон, Париж, Рио де Жанейро… – В ее голосе пела надежда.

Но папа продолжал как ни в чем ни бывало:

– Когда и Лондон, и Париж, и тем более Рио де Жанейро сидели по ночам в кромешной темноте, улицы и дома Пятигорска утопали в электрическом свете.

– Помним-помним – перебивала его мама. – Пятигорск – колыбель первой в России и в мире энергосистемы. Там, еще на станции «Белый Уголь», поднимал работу твой дед, а ныне наша баба Тася – в электросетях трудится, – добавляла мать, глядя на сына, как на несмышленыша…

Уже год как баба Тася на пенсии. У нее в Семигорске целый сад – и черешня, и вишня, и яблони. А во дворе гуляет белая козочка…

Обрывки воспоминаний скомкал вдруг мрак. Он вздернул голову – луна вновь оделась в траур. Но вместо трепетной вуали ее накрывала тяжелая тень. О пощаде молил лишь серповидный огрызок. Напрасно. Тень неумолимо заглатывала ночное светило.

Затмение! – мелькнуло озарение. – Настоящее лунное затмение…

Согласно заухал филин; поддакивая застрекотали разбуженные сойки, недовольно зашелестели могучие ели. Меж тем тропу окончательно поглотила темень. За считанные секунды непроглядный мрак сковал все пространство. Не помог и совет отца: крепко зажмурившись, он считал и до 15, и даже до 20, но смог лишь едва различить шевеление своих пальцев. Откуда-то изнутри накатил дикий страх и намертво застрял в горле. А вокруг уже вовсю клокотала и улюлюкала ликующая симфония ужаса: взбесившейся валторной завыли вдруг бродячие псы, простуженным контрабасом заскрипел кустарник, взволнованной арфой завздыхал вдруг руладами ветер.

Он упал на четвереньки и спешно пополз в гору, бодая стволы деревьев. Ветер усилился и приглушенным пиццикато пробежался по верхушкам леса, отбраковывая сухие ветки. Его оголенные нервы рвал страх, озверевшие лесные шорохи вытряхивали всю душу и отчаянно барабанило в ребра испуганное сердце. Еще один «бумс» головой о корягу оказался последним: звездопад обрушился на него и сознание вмиг померкло.

* * *

Когда он очнулся, утро наслаждалось заревом рассвета: порывисто шептал о чем-то ветер, ему внемли, отбивающие частые поклоны, березки.

Он продрог и на лбу саднила увесистая шишка. Для него это утро не было добрым. Зачем он здесь? На этот вопрос у него не было ответа. Домой. Надо бежать домой, пока бабуля не хватилась. Он вскочил на ноги. Всего в десяти шагах парила изящная беседка времен Лермонтова и Толстого – знаменитый лейбл путеводителей по Пятигорску – Эолова Арфа.

Он вспомнил легенду об Эоле – владыке Ветра, которую на этом самом месте поведал ему отец. Если здесь встретить рассвет и загадать самое заветное желание – Эол исполнит его.

– Как это – заветное? – спросил он тогда.

– Когда желание не пустое, не сиюминутное, а завещано тебе судьбой, – загадочно улыбнулся отец. – Что, пресно? – глянул он на разочарованную физиономию сына. И, оттянув ворот свитера, снял с шеи медальон. – Смотри.

В руках отца переливался прозрачный кристалл размером со сливу. Черный кожаный шнурок обвивал его маленькой змейкой.

– Это сапфир, – произнес отец так, словно начинал новую сказку об Алладине. – Теперь этот медальон твой.

– Откуда?! – ахнул он и, схватив камень, стал смотреть сквозь кристалл на солнце.

– От друга. Старого друга. Ты его не знаешь – мы вместе учились.

– Тоже из Томска? – машинально спросил он, но ответа не слышал, завороженный ослепительным сиянием камня. – Этот кристалл волшебный? – наконец-то он взглянул на отца. – И что же он может?

– Смотри, – отец взял его за ладони, где лежал волшебный кристалл, и прикрыл своими руками так, что осталась маленькая щелочка. – А теперь ответь мне, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Шофером! – в восторге прокричал он, – И что?..

– А ничего. Камень молчит. Неправильный ответ.

– Музыкантом, – уже тихо попробовал он угадать.

Сквозь щелку в их ладонях вдруг вспыхнул голубой лучик.

– Вот это правильный ответ, – кивнул отец. – А рот можно закрыть – муха залетит. Теперь – пора: а то карета превратится в тыкву.

Он судорожно вцепился в медальон, но отец надел его ему на шею и наглухо застегнул ворот.

– Вот так. Волшебное наружу не выставляют. И не хвастаются им.

– А бог Ветра? – вскинулся он, желая растянуть чудесный час волшебства. – Он и вправду что-то может, этот Эол?

– Об этом никто достоверно не знает. Но в старину говорили, что редким счастливчикам Эол помогал.

– Ты их знаешь?

– Их знают все – это Пушкин и Лермонтов, Толстой и Бунин… На этом самом месте они могли черпать вдохновение и слышать неземную песнь Эола…

– Но Лермонтова твой Эол не спас…

– Эол не властен над роком. Его стихия – творческий порыв, вихрь импровизации, магия искусства.

– Все равно – слабак, – разочарованно отмахнулся он.

– А помнишь, чуть ниже мы проходили по старинному каменному мосту через высохшую речку? Этот мост и сейчас называют Лермонтовским. А речки той давно нет – испарилась! И название ее даже старожилы не помнят.

– Ну и что?

– А то! Камень оказался долговечнее воды. Но и его точит время. А стихия ветра бессмертна – как слава гения и подвиг героя.

В тот день он отчего-то сразу поверил в сказку про Эола. Может оттого, что своими глазами увидел арфу с настоящими струнами на вершине знаменитой беседки – прямо под флюгером. А может, из-за загадочной фразы отца:

– Если услышишь здесь неземную мелодию – знай: это Эол благословляет тебя и твое заветное желание обязательно исполнится.

Смешно вспоминать, но он даже успел тогда нашептать Эолу свое желание: окончить третью четверть на пятерки. Тогда это желание было для него самым заветным: дневник украшала жирная красная «пара».

Желание, конечно, не исполнилось. Так не бывает…

– Глупая сказка! – усмехнулся он. Но губы его задрожали. – Это все сказки! – в слезах проорал он ветру. – Фуфло!

Порыв ветра плюнул в него песком. Из кустов вспорхнула испуганная птица.

– Фу-фло! – упрямо повторил он.

Ветер разозлился. От его разбойничьего свиста зашелся в лае бездомный пес. Закачались в немом укоре березки. Ночной страх вновь пытался овладеть им. Он не поддался. Схватив камешек, бросил его в рожу ветру. Камешек крутанулся в воздухе и бумерангом оцарапал ему ухо. От удивления он уселся на каменный пол беседки и прошептал, потирая ушибленное ухо:

– Ты, что – живой?! Настоящий?..

Ветер ласково потрепал его волосы.

– Не может быть, – протянул он. – Так не быва-а-ет…

Но слезы мгновенно высохли. Он сидел в волшебной беседке и молил Эола о чуде. Слов молитв он не знал. Его губы шептали отсебятину, перемежая ее строчками из сказки Пушкина:

 
– Ветер, ветер, ты могуч,
Ты гоняешь стаи туч,
 

Хочу, чтобы родители ожили…

Он прислушался, глядя, как розовые ажурные облака пытаются обогнать неповоротливую тушу низкой тучи. Резкими порывами вдруг рассерженно заклокотал ветер. Небо нахмурилось.

Ветер, ветер, – я хочу, чтобы баба Тася жила

ве-е-чно-о-о, – уже обреченно зарыдал он.

От бессилия солнце загородилось проползающей тучей. Спряталось. По крыше беседки забарабанил вдруг дождь. Крупные капли срывали зло на молодых, едва распустившихся листьях кустарника, прицельно клевали траву.

Он все понял…

Но грусть посветлела лицом…

Прояснилось и на небосводе. Даже атака дождя захлебнулась в зареве восходящего солнца. Победно запел ветер, разрывая в клочья последнюю мрачную тучу. Громко и радостно защебетали птицы. Сказочная акварель рассвета завораживала. Здесь, у алтаря владыки ветров Эола, он вдруг загорелся самым заветным желанием. И хотя вслух не было сказано ни слова, Эол благословил его: под волшебные звуки арфы наконец-то запел свою неземную изумительную песнь сам владыка ветров

Да, он вмиг повзрослел и смог отказаться от иллюзий. И вместе с тем – укрепиться в сказочной, волшебной и самой невероятной своей Мечте.

А пока его ноги сокращали путь до дома, сердце торопилось переложить на ноты волшебную увертюру распускающегося утра. Он понял главное: он не один. Его ждет баба Тася. И еще – весь мир. Такой жестокий. И такой прекрасный.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю