Текст книги "Дураков нет"

Автор книги: Ричард Руссо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Фотоальбом остался лежать на столе, и мисс Берил снова его открыла, намереваясь еще раз хорошенько рассмотреть эту женщину, Джойс, теперь уже не под бдительным и молящим сыновним оком. Но альбом сам собой распахнулся на странице, исчерканной шариковой ручкой, которой водили по глянцевой бумаге с такой силой, что на обороте проступили полосы, а внизу на странице расплылась клякса. Мисс Берил не сразу сообразила, что на обезображенной фотографии был Салли. Она не отрываясь смотрела на снимок, когда в унитазе зашумела вода.

Пока не возвратился Клайв-младший, мисс Берил успела захлопнуть и отодвинуть фотоальбом, но как спрячешь слезы, навернувшиеся на глаза? Как их скроешь, если даже не знаешь, из-за кого они? Ей уже восемьдесят, а она никак не решит, на кого сердиться, а кто достоин жалости и понимания, – и как тут быть?

Дожидаясь в гостиной Клайва-младшего, мисс Берил уклонилась от мысленного разговора с обоими своими советчиками, не желая выслушивать ни мольбы мужа за сына, естественный плод их взаимной любви, ни резоны Инструктора Эда, шепотом возражавшего ему с противоположной стены. “Замолчите оба”, – негромко предупредила она. В последовавшей одинокой тишине старушка выглянула в окно на улицу, на которой провела всю взрослую жизнь, – на улицу, куда привез ее Клайв-старший и где она коротала дни, на красивую улицу, уютную улицу, на такой улице их сын мог бы вырасти чуть счастливее (мисс Берил всегда подозревала, что Клайв-младший глубоко несчастлив). Она взглянула на черное сплетение ветвей вязов, потом на улицу и дом миссис Грубер. Не похоже на Золотой берег, но за ночь ни одна ветка не упала, и мисс Берил уже готова была заключить, что Бог никого не покарал, как вдруг заметила какое-то шевеление. По самой середине улицы в тонком халате и пушистых тапочках брела старушка, в которой мисс Берил сразу узнала Хэтти. Та клонилась вперед, точно шла против сильного ветра, полы ее халата раздувало.

– Господи, – сказала себе мисс Берил. – Господи боже.

* * *

В прихожей Салли пытался надеть ботинки, изо всех сил стараясь не шуметь. Выглянув в окно, он увидел у дома машину Клайва-младшего. Меньше всего с похмелья ему хотелось встретиться с Клайвом-младшим. Правда, если они увидятся сейчас, ему не придется днем ехать в банк, но голова его так болела, что собачиться с Клайвом не было сил. Вдобавок он не хотел, чтобы это слышала мисс Берил. Вчера перед сном Салли учуял слабый аромат лосьона после бритья, которым пользовался Клайв-младший, – значит, тот приходил к нему и шарил по комнате. Клайва-младшего уже предупреждали на этот счет, придется предупредить еще раз. Попозже Салли сделает это даже с удовольствием. Ему льстило, что Клайв-младший его боится. Но Салли хотел в полной мере насладиться моментом, а это возможно лишь на свежую голову, сейчас же он сонный и с похмелья. Салли вздохнул с облегчением, когда дверь хозяйки открылась и вышла мисс Берил, а не ее сын.

– Доброе утро, миссис Пиплз. – Салли с трудом поднялся на ноги, опираясь на перила. – Вы ведь не станете хлопать дверью?

– Слава богу, ты еще не ушел, – сказала мисс Берил. – Хэтти снова сбежала.

– Ого, – без особой тревоги ответил Салли. За год это был уже четвертый ее побег. И ни разу она не ушла дальше квартала-двух. Салли согнул колено – проверить, слушается ли. – Помните, что мы делали сеткой?

– Быстрее, – подгоняла его мисс Берил. – Она на середине улицы.

– Быстрее у меня не получится – по крайней мере, с утра, – напомнил ей Салли и наступил на больную ногу, колено приветственно завопило. – Это не Банка машина стоит у дома?

Пальто мисс Берил висело на вешалке у двери. Она принялась одеваться, и Салли заметил, что хозяйка очень расстроена.

– Сидите дома. Я сам ее поймаю. – Салли застегнул куртку, нашел перчатки.

– Быстрее, – повторила мисс Берил.

– Я пытаюсь быстрее. Но выглядит это как в замедленной съемке.

– Может, позвонить ее дочери?

Салли шагнул за дверь.

– Нет, – сказал он. – Я ее приведу. Все равно собирался к ним выпить кофе, раз уж вы опять мне не сварили.

– Быстрее!

– Передайте Банку, что я попозже к нему заеду. Передайте ему, что у него снова проблемы. – С этими словами Салли закрыл за собой дверь, пока мисс Берил в очередной раз не попросила его шевелиться быстрее. Он посмотрел на часы. Еще нет и семи. Рановато для такого дерьма.

* * *

Хэтти очень смутно сознавала, что бредет посередине пустынной улицы. Зрачки, затянутые молочной мутью катаракты, мало что различали, но Хэтти упорно вглядывалась в свои ноги в тапочках. Зрелище казалось ей восхитительным – ей чудилось, будто она летит во весь опор. Она сбежала из дома добрых пятнадцать минут назад и за это время преодолела полтора квартала. Тонкий ее халат парусил на ветру. Хэтти не чувствовала ни холода, ни хлюпанья промокших в слякоти тапочек. Она была свободна.

Салли не улыбалось с утра пораньше гоняться за кем-то, но он порадовался, что гнаться надо именно за Хэтти – пожалуй, единственным человеком в Бате, кого он сможет настигнуть, не угробив окончательно колено. С той минуты, как мисс Берил заметила Хэтти, та проползла еще двадцать футов и сейчас находилась ровно напротив дома. Один ее шаг, прикинул Салли, составляет дюймов шесть от силы, но Хэтти старательно семенила, то и дело невидяще оглядываясь назад – нет ли погони. И не заметила, как Салли настиг ее и пошел рядом.

– Привет, старушка, – сказал он.

Хэтти негромко вскрикнула и засеменила чаще, точно переключила режим на беговой дорожке.

– Из дома сбежала?

– Кто ты? – спросила старушка. – Судя по голосу, чертов Салли.

– Угадала с первого раза, – ответил Салли.

На Главную свернула машина, двинулась в их направлении. Салли жестом показал водителю, чтобы объехал.

– Куда прешь по тротуару! – крикнула Хэтти, услышав шум мотора.

– Куда собралась? – поинтересовался Салли.

– В Олбани, к сестре, буду жить с ней, – честно ответила Хэтти, поскольку таков и был ее план, самый очевидный изъян которого заключался в том, что сестра ее умерла двадцать лет назад. Вдобавок Олбани в другой стороне.

– Давай подвезу, – предложил Салли. – Так будет быстрее.

– Давай.

Салли направил старушку к подъездной дорожке мисс Берил, куда они и прибыли несколько минут спустя. С крыльца за ними наблюдал Клайв-младший. Не успел он ничего сказать, как Салли прижал палец к губам и указал на его машину, до нее было ближе. Клайв кивнул и ушел в дом за ключами. Салли усадил старушку на заднее сиденье, обошел вокруг машины и сел рядом с ней. Вернулся Клайв-младший, завел мотор.

– Кто за рулем? – Хэтти, прищурясь, уставилась на водителя.

– Я, – заверил Салли.

Хэтти по голосу определила, что он сидит рядом.

– Кто здесь?

– Я, – повторил Салли. – А ты думала кто?

– У меня ноги замерзли, – наконец заметила Хэтти и расплакалась.

Салли снял с нее тапочки. Ноги были мокрые и ледяные. На заднем сиденье Клайв-младший оставил свитер, Салли растер им костлявые стопы старухи.

– Кто за рулем? – спросила Хэтти.

– Я, – сказал Салли. – Сколько раз тебе говорить? Мы уже почти приехали.

Салли велел Клайву-младшему припарковаться позади закусочной и посидеть с Хэтти, пока он сходит за Касс. Сыну мисс Берил не очень-то хотелось оставаться в машине со старухой – в отсутствие Салли трудней доказать, что Клайва здесь нет и не было.

– Мне надо заправиться, старушка, – пояснил Салли перед уходом. – Жди здесь.

– Здесь, – повторила Хэтти, шевеля пальцами ног в теплом кашемировом свитере Клайва-младшего.

В закусочной Касс принимала заказ у двух сидящих за стойкой мужчин, Салли их видел впервые. Он дождался, пока Касс закончит.

– Как настроение? – спросил он, когда она, как обычно, поставила перед ним чашку кофе.

– Поганое, – ответила Касс. – Как всегда.

– Вот и славно, – сказал Салли. – А то было бы жаль тебе его портить.

– Невозможно, – парировала Касс и подозрительно нахмурилась, будто понимала, что еще как возможно. Машинально посмотрела вглубь зала и на соседние комнаты, где они с матерью жили. – Господи, что? – Касс отпрянула от стойки.

– У нее все в порядке. – Салли предостерегающе поднял руку. – Сидит в машине у Клайва Пиплза.

– Я ей шею сверну. – Испуг Касс мигом сменился гневом, она выбежала из-за стойки. – Идем, поможешь.

Салли не сдвинулся с места. Старая Хэтти разъярится, и ему не хотелось этого видеть. В прошлый раз, когда он вернул ее домой, она обозвала его “выпердышем” и попыталась лягнуть. Старушка четыре раза сбегала из-под дочернего надзора, и трижды ее возвращал Салли. К счастью, Хэтти не помнила его былые предательства. Только далекое прошлое виделось ей ясно и живо. А недавние вероломства она забывала тут же.

Салли зашел за стойку, повязал фартук, кивнул Руфу.

– Похоже, Руфус, мы с тобой остались вдвоем, – сказал повару Салли.

Руф длинной лопаточкой выложил на тарелку два жареных яйца. На тарелке уже лежали картофельные оладьи и треугольные гренки с краю. Два ловких движения – и повар наполнил еще три тарелки, после чего наколол четыре чека на штырь-подставку.

– Динь-дон, – сказал Руф. – Заказ готов.

– Даже кофе выпить не дал, – посетовал Салли и взял по тарелке в каждую руку.

Касс взяла бы сразу все четыре, но Салли и пытаться не стал. Руф душка, пока не уронишь его яичницу.

* * *

Салли занялся заказом, начисто позабыв о Клайве-младшем, а тот послушно сидел в машине с Хэтти, пока не прибежала дочь и не забрала ее. Клайв-младший помог Касс довести Хэтти до самой двери, а старуха, приняв его за Салли, в награду осыпала Клайва бранью, не преминув обозвать “выпердышем”. Клайв-младший вернулся в машину и принялся ждать, раз в тридцать секунд или около того с возрастающим раздражением поглядывая на часы. Он был не против помочь Хэтти, но исчезнуть и оставить дожидаться его у вонючей помойки на задах закусочной – в этом весь Салли. И еще Клайв-младший заметил, как обошлись с его кашемировым свитером.

Теперь, когда у него появилось время подумать, он злился еще и на мать за то, что та, увидев старушку в беде, машинально обратилась к Салли, точно Клайву-младшему нельзя было доверить столь деликатное поручение. Правда, в глубине души он сомневался, что справился бы так же успешно, как Салли. Клайву-младшему как-то не приходилось уговаривать девяностолетних беглянок вернуться домой, и он, вероятно, провалил бы все дело. Он представил, как борется со старухой посередине дороги, словно грабитель или разбойник, как та царапается, ругается и как в конце концов он сдается. Но больше всего Клайва-младшего раздражало, что его мать, похоже, предвидела подобный исход, потому и позвала Салли – уж он-то знает, что делать.

Отчего же Клайв-младший снова чувствовал себя мальчишкой – не оттого ли, что мать думала о его и Салли способностях улаживать ситуации? Кто знает, но, послушно оставшись в машине по приказанию Салли, Клайв-младший подивился нелепости происходящего. В конце концов, он, пожалуй, самый важный человек в Бате, и как только начнется строительство луна-парка, с этим никто не поспорит. Тогда-то все признают, что своим возрождением Бат обязан Клайву-младшему: он привлек в город крупных инвесторов с юга штата и даже из Техаса, он показал им потенциал, который видит сам, он убедил их.

Ну почти все. Клайв-младший осознал, что в Бате всегда будет минимум два скептика, уж точно не меньше, пока тут живут мать и Салли. Они словно и не замечают, что Клайв-младший вернулся в город новым человеком, чтобы спасти банк и дать Бату будущее. Они будто видят в нем мальчишку, каким он когда-то был, а не мужчину, каким он стал благодаря собственным усилиям. Не странно ли, что эти два скептика живут в одном доме, в его доме, в доме его детства на Верхней Главной. Его родная мать и Салли, ошивавшийся у них в доме, сколько Клайв-младший себя помнил. Живут в доме, который Клайв-младший числил про себя вражеским штабом.

Клайв-младший понимал: ему повезло, что ни один из двух его противников не пойдет против него; более того, оба удивились бы, узнай они, что он числит их своими противниками. Особенно мать, которую он всеми силами старался привлечь на свою сторону. Что он только не делал, стараясь заслужить ее доверие. Занимал у нее крупные суммы денег – он не нуждался в деньгах – и возвращал день в день, даже предлагал проценты. Давал ей отличные советы по поводу инвестиций, эти советы принесли бы ей целое состояние, но, насколько он знал, мать никогда им не следовала, ни единого раза. И ни разу за последние двадцать лет не спросила его совета ни по одному вопросу. Обычно Клайв-младший утешался тем, что его мать самая независимая и свободомыслящая женщина во всем округе Шуйлер. И не нуждается не только в его советах, а вообще ни в чьих. Мать шутила, что ей хватает советов Клайва-старшего, давно покойного, и африканской маски на стене гостиной (это утверждение пугало Клайва-младшего еще больше). Он смирился бы с ситуацией, однако иногда, вот как сегодня утром, вдруг выяснялось, что материна самостоятельность все же небезгранична, но обращалась мисс Берил не к сыну, а к Салли – пожалуй, самому ненадежному человеку в Бате. Что само по себе плохо, но все же не худшее. Как только мать обратилась к Салли, тот сразу же отвел Клайву-младшему роль подчиненного. Это не просто смешно, это гораздо хуже. Наиболее важный человек в Бате выполняет приказания наименее важного, Дональда Салливана, – человека, преданного забвению еще при жизни, человека, чей расцвет пришелся на восемнадцать лет, а с тех пор о нем понемногу забывали.

Салли и Клайв-младший были знакомы давно. По правде говоря – хотя Салли и удивился бы, узнай он об этом, – Клайв-младший считал его неотъемлемой частью своего мучительного и затянувшегося полового созревания. Мальчиком Клайв-младший опасался за свою мужественность. О, у него, как и у всех ровесников, вставал при виде голых девиц в журналах, которые он воровал из аптеки и прятал на верхних полках своего шкафа, там, где крохотная его мать случайно на них не наткнется. Но этим эрекциям Клайв-младший не слишком радовался, он не сомневался, что настанет день (через год? через месяц? завтра?), когда он проснется и обнаружит, что голые женщины его больше не возбуждают. Некоторые из них его уже не возбуждали, и он стянул очередные журналы – в надежде, что новая подборка голых девиц отсрочит его неизбежное гомовство.

Опасения Клайва-младшего основывались на том, что к мальчикам он явно питал более глубокие и пылкие чувства, чем к девочкам, равно как и в любви и привязанности отца нуждался сильнее, чем в материнской, чья крошечная фигурка, по его мнению, олицетворяла ее незначительность. Клайв-младший понятия не имел, что побудило отца жениться на ней и что он вообще в ней нашел. Во всей школе ни над одним учителем средних классов не потешались так зло, как над Берил Пиплз, ее – сутулого гномика с правильной речью – уморительно передразнивали, особенно в присутствии Клайва-младшего. О том, как ему жилось бы, не будь его отец тренером по футболу, Клайв-младший боялся и думать.

В детстве Клайв-младший любил и отца, и всех мальчишек, которых любил отец. Сам Клайв-младший спортсменом был никудышным. От отца он унаследовал рост и телосложение (мисс Берил едва не умерла при родах), но ни скорости, ни чувства равновесия, ни координации ему не досталось. Клайв-старший по своей доброте ни разу не выразил разочарования неспособностью сына ловить, бросать или вести мяч любого размера и вида, но Клайв-младший отчасти догадывался об этом разочаровании по тому, с каким восторгом отец отзывался о других мальчиках, которых тренировал. Нередко за ужином Клайв-старший, не удержавшись, рассказывал об их спортивных успехах. Спортсменом он был равнодушным, но искренне любил спорт и пошел в тренеры, поскольку считал спорт лучшей и самой точной метафорой жизни. И в этой своей уверенности Клайв-старший был непоколебим, хоть мисс Берил и посмеивалась с нежностью над стереотипами, столь глубоко укоренившимися в его душе.

Из всех мальчиков, которых тренировал Клайв-старший, больше всего ему нравился Салли, и именно Салли он громче всего пел хвалу за ужином. В десятом классе Салли входил в стартовый состав школьной футбольной команды, и Клайв-старший твердил: будь у него дюжина таких Салли, он каждый год возил бы команду на соревнования штата, и это при том, что Салли не отличался ни ростом, ни скоростью. И не слушался тренера. На тренировках ленился, обижался на конструктивную критику и, как ни втолковывали, не понимал, в чем суть командной игры. Порой казалось, ему безразлично, выиграла команда или проиграла. Курить не бросал даже под угрозой временного исключения и был наихудшим примером для остальных, поскольку большинство игроков от рождения тяготели к дурным примерам.

Но в день игры Салли было не удержать. Он догонял противников, которые бегали быстрее него, сбивал с ног тех, кто был в два раза крупнее. Порой он подводил команду, бросив свою позицию на поле, но чаще это оказывалось к лучшему. После того как Салли срывал очередную комбинацию, взбешенный Клайв-старший вызывал его к боковой линии, чтобы дать нагоняй. Иногда Салли подходил, иногда нет. Зачастую Клайв-старший не успевал заменить его, как Салли уже ловил упущенный мяч или перехватывал пас и шел с мячом к тренеру, чтобы тот осознал: Салли поступил умно. “Будь у меня дюжина таких, как он, – качал головой Клайв-старший, – какая бы получилась команда”. И разумеется, ошибался. Будь у него дюжина таких, как Салли, от команды попросту ничего не осталось бы.

Клайву-младшему, как сыну тренера, дозволялось околачиваться возле скамьи при условии, что он не будет путаться под ногами. Там-то, у боковой линии, он и влюбился в Салли, и усомнился в собственной мужественности. Даже в десятом классе Салли был для восьмиклассника Клайва-младшего идеалом: находчивый, безрассудный, презиравший авторитеты и, что самое главное, нечувствительный к боли. Салли словно и не интересовало состязание – до той минуты, пока кто-нибудь из команды соперника не делал меткий бросок или выкрикивал оскорбление, тут Салли менялся в лице. Если он не мог победить в игре, он затевал драку и побеждал в драке. Если не мог победить в затеянной драке, то все равно с нарастающей яростью накидывался на всех, кого не мог победить, словно эта битва становилась для него еще важнее, поскольку он сознавал невозможность победы. Салли как никто умел подниматься на ноги после падения и, возвращаясь к своим – хромой, в синяках, из носа течет кровь, – продолжал бросать через плечо оскорбления тому, кто поверг его наземь. Клайв-младший наблюдал за ним с жутким восторгом и щемящей тоской.

Сами по себе ужасные, эти чувства – восторг и тоска – остались бы неизменными, но в августе, накануне последнего учебного года Салли, его старший брат погиб в аварии: возвращался в субботу вечером пьяный из Шуйлер-Спрингс и столкнулся лоб в лоб с другой машиной. Клайву-старшему было жаль Салли – тот тяжело переживал смерть брата – и жаль своей футбольной команды, ей Салли нужен был собранным. Все знали, что творится у парня дома: отец, пропойца, дерется в барах, мать, запуганная мышка, находит скудное утешение в католической церкви и в прохладном сумраке конфессионала, где никто не увидит ее фингал, исповедуется в мужниных грехах. И однажды вечером Клайв-старший пригласил Салли на ужин, а после предложил заходить в любое время, это приглашение Салли воспринял буквально. И до конца футбольного сезона обосновался у них в столовой. Поначалу мисс Берил ставила на стол тарелку для Салли после его прихода. Через несколько дней рассудила, что проще сразу накрывать и на него тоже. Собственной сократившейся семье мальчик явно предпочитал семейство Пиплз, их стол, их пищу.

Вообще-то на стол обычно накрывал Клайв-младший и вынужден был против воли оказывать гостю радушный прием. К тому времени Клайв-младший и сам стал старшеклассником, и непонятная ему тоска, с которой двумя годами ранее он следил за Салли, сменилась столь же недостижимым желанием быть на него похожим: Салли ныне встречался с новым предметом мечтаний Клайва, одиннадцатиклассницей Джойс Фримен, – Клайв-младший не отваживался даже заговорить с ней, слишком она была красива и популярна. Клайву-младшему совершенно не хотелось, чтобы Салли околачивался у них дома, где сияние самого Клайва-младшего и без того уже потускнело под гнетом родительского разочарования. Поэтому Клайв-младший всеми правдами и неправдами стремился показать Салли, что ему здесь не рады. Если в доме находилась тарелка с щербинкой, он непременно ставил ее там, где сядет Салли. Если у вилки был погнут зубец, она тоже доставалась Салли – вместе со стаканом, который накануне плохо помыли. Любой бы понял намек, но Салли упорно ничего не замечал и не обижался. Уколов губу погнутой вилкой, он всего-навсего выпрямлял уязвивший его зубец, зажав грязными большим и указательным пальцами, поднимал вилку к свету, чтобы убедиться, что теперь все зубцы ровные, и говорил: “Вот так, крысеныш”. А поскольку на самом деле зубец так опасно погнул не кто иной, как Клайв-младший, ему казалось, будто Салли обращается не к вилке, а к нему.

В середине футбольного сезона Клайв-старший, похоже, осознал, что допустил ошибку, привадив Салли. Клайв-младший видел – отец понимает, что его одурачили, хоть и молчит. Он-то рассчитывал сделать из Салли настоящего человека, настоящего командного игрока. Клайв-старший ухватился за возможность привести к себе домой одного из главных своих игроков и распространить тренировки на ужин, научить парня мыслить здраво, объяснить ему, что он – часть чего-то большего, нежели он сам, что команда важнее. Клайв-старший верил, что это поможет Салли и в жизни в целом. “Жизнь в целом” – одна из любимых фраз Клайва-старшего. Все, что происходит на футбольном поле, применимо и к жизни в целом, полагал Клайв-старший и стремился втолковать это Салли.

Но Клайв-старший не мог предвидеть, что Салли найдет искреннюю союзницу-бунтарку в лице мисс Берил. Жена и правда всегда любовно посмеивалась над самыми серьезными убеждениями Клайва-старшего, однако он и представить себе не мог, что она разрушит его планы по воспитанию Салли. Если, конечно, она стремилась именно к этому. В чем Клайв-старший сомневался. Ему казалось, жена задумала какую-то каверзу, хотя он и не находил, в чем конкретно можно упрекнуть жену. Разве что во всякой ерунде – например, она звала гостя Дональдом, а не Доном или Салли, тогда как все прочие называли его именно так, по-мужски. Клайв-старший не хотел, чтобы сильнейший его игрок думал о себе как о Дональде, хотя и не отважился бы заговорить об этом с мисс Берил, потому что заранее представлял, как она фыркнет от смеха, и догадывался, что почувствует, если услышит это фырканье. Есть вещи, которых женщинам не понять, и объяснить им невозможно, лучше и не пытаться.

Но дело было не только в том, что она звала Салли Дональдом. Клайв-старший представлял, как за ужином двое спортсменов – он и Салли – будут обсуждать стратегию следующей игры, и его сын, из которого спортсмена никогда не получится, быть может, узнает больше о спортивной жизни и уроках спорта, пусть даже и косвенно. Клайв-старший не мог предугадать, что каждый вечер Салли будет вести разговоры не с ним, а с мисс Берил, разговоры о книгах, политике и войне, в которую Америке вскоре все же придется вступить, – о предметах, умалявших важность футбола, а следовательно, и его уроков о жизни в целом.

Его жена словно стремилась ниспровергнуть каждый урок гражданственности, который Клайв-старший пытался преподать Салли. Взять хотя бы Гертруду Уайноски. Мисс Берил давно считала миссис Уайноски – та вела в средней школе уроки обществоведения – чокнутой. Больше всего миссис Уайноски интересовало краеведение, и пока ее не отправили на пенсию, она успела рассказать каждому семикласснику средней школы Бата, что Шуйлер-Спрингс – сущий Вавилон и его процветание зиждется на шатком основании морального разложения. После выхода на пенсию миссис Уайноски, не смирившись с утратой вынужденных слушателей, принялась за жителей Бата в иеремиевских плачах, которые публиковали в разделе “Письма в редакцию” “Еженедельника Норт-Бата”, эти плачи напоминали всем и каждому, что корень благополучия Шуйлер-Спрингс – его пороки. Тамошнее сообщество безрассудно попустительствовало всем видам азартных игр, законных и незаконных, начиная от скачек и петушиных боев и заканчивая жестокими боксерскими поединками, и долгие годы даже мирилось с существованием борделя, снискавшего особенно дурную славу. Миссис Уайноски называла его “дом дурной славы” – к недоумению семиклассников, для них эта фраза оставалась темной, а пояснить миссис Уайноски не удосуживалась. Читатели “Еженедельника Норт-Бата” догадывались, что имелось в виду; свои эпистолы миссис Уайноски завершала прозрачными намеками, что рано или поздно Шуйлер-Спрингс постигнет кара – быть может, даже библейская.

Клайв-старший любил Бат, в Шуйлер-Спрингс ему было неуютно, особенно во время туристического сезона, и он в глубине души соглашался с миссис Уайноски. Как футбольный тренер он считал себя обязанным иметь нравственные убеждения и отчаянно хотел верить, что мир подчиняется нравственным законам. А больше всего он хотел, чтобы Шуйлер-Спрингс постигло заслуженное наказание, как предсказывала миссис Уайноски, и, бог даст, при посредстве его футбольной команды. О команде Шуйлера всегда ходили слухи, что ее игроки на самом деле не из этого города, и Клайв-старший охотно делился этими слухами со своими подопечными в надежде разжечь в них праведный гнев. В Шуйлере все обманщики, говорил он, а обманщикам никогда не добиться успеха. Эту точку зрения он однажды вечером попытался изложить за столом (тему обмана затронула в очередном письме в еженедельник миссис Уайноски). Клайв-старший надеялся, что мисс Берил поддержит его.

– Ты хочешь сказать, обманщики всегда добиваются успеха, – поправила жена, едва он договорил. – Более того, – продолжала она, – если благополучие Шуйлер-Спрингс основывается на пороке и азартных играх, нет причин ожидать, что это здание скоро рухнет. Слабым подобный фундамент не назовешь, – заявила мисс Берил.

А если что и слабеет, так это умственные способности Гертруды Уайноски. Бессмысленно ждать, что Бог выскажется о Шуйлер-Спрингс. По всей видимости, Господь уже сказал свое слово: источники пересохли не где-нибудь, а в Бате.

И как в такой атмосфере учить футболу, сокрушался Клайв-старший, не говоря уже о жизни в целом? Он готов был настоять на своем, но мисс Берил всякий раз без труда брала над ним верх. Если бы она опровергала нравственные убеждения, которые он с таким тщанием отстаивал, из злорадства, он сумел бы дать ей отпор, но она всегда сокрушала его аргументы с такой нежностью и любовью, что на нее нельзя было сердиться. И, по мере того как все его аргументы разбивали в пух и прах, Клайв-старший приходил во все большее отчаяние, точно с ними рушилась цивилизация, а порой он подозревал, что так и есть. Мисс Берил в присутствии лучшего спортсмена Клайва-старшего действительно утверждала, что правительство, закон, даже самая церковь Господня не всегда достойны уважения. Если уж подвергли сомнению подобные институции, думал Клайв-старший, то скоро и футбольные тренеры попадут под удар.

Не то чтобы мисс Берил обратила Салли в свою веру. Чего греха таить, они постоянно спорили, и мисс Берил ласково журила Салли – примерно так же, как журила и Клайва-старшего. Да и Салли никогда не принимал сторону мисс Берил в ее спорах с Клайвом-старшим. Салли не догадывался, что они конфликтуют, соперничают за его внимание. Он словно и не замечал растущего раздражения Клайва-старшего из-за того, что за столом все время говорят о том, о чем хочет мисс Берил, а не о том, о чем планировал поговорить он. Клайв-старший пригласил Салли на ужин не для того, чтобы рассуждать о поэзии. Он привечал его, чтобы потолковать о футболе. И надеялся убедить Салли, что футбол и есть поэзия.

Клайв-младший наблюдал за отцом, который раздражался все больше, и ждал подходящего момента. Такой настал однажды вечером, когда Салли вызвался помочь мисс Берил вымыть посуду, – подумать только, лучший игрок Клайва-старшего моет посуду! – и тот, не в силах на это смотреть, ушел в гостиную слушать радио (или притворился, что слушает). Клайв-младший последовал за отцом и угрюмо уселся в кресло на другом конце комнаты. Наконец, поймав взгляд отца, Клайв-младший проговорил:

– Мне больше нравилось, когда мы были одни. Когда была только наша семья.

Отец хотел было ответить, но осекся и мрачно уставился на дверь кухни, из-за которой доносились громкие веселые голоса: на кухне явно кипел спор.

– Отныне так и будет, – пообещал отец, и голос его никогда не звучал решительнее, даже на футбольном поле.

На следующий день после ужина – Салли куда-то утопал с друзьями – оба Клайва, старший и младший, направились по Главной в сторону “Сан-Суси”. Было начало ноября, но погода уже испортилась, вязы стояли голые – сплетение черных ветвей где-то там, в вышине. На углу Главной и Баудон они повернули налево, как и предвидел Клайв-младший. У домика Салливанов постучали в дверь и долго ждали, наконец им открыла мать Салли, она была в халате. Она словно знала, что они придут, хотя терпеливо выслушивала Клайва-старшего в запущенной гостиной, он выразил ей соболезнования в связи с утратой старшего сына, рассказал, как гордится Дональдом (в данном случае Клайв-старший воспользовался жениной терминологией), признал, что Салли – опора команды, а в более широком смысле команда, по сути, семья, но через неделю сезон завершится и семья эта распадется. Во время сезона они с радостью принимали у себя Салли, добавил Клайв-старший, он надеется, миссис Салливан не считает, что они украли его у семьи и у них, родных матери и отца. Клайв-младший заметил, что женщина понемногу догадывается, куда клонит его отец.

– Я не выпущу его из дома, – пообещала она, когда Клайв-старший наконец замолчал.

Два Клайва поднялись на ноги, Клайв-старший опять сказал, что Салли прекрасный парень, прекрасный гражданин, что если спорт чему и учит, то быть гражданином. Это последнее утверждение неожиданно вызвало громкий смех у Большого Джима Салливана, который бесшумно появился позади них и заполнил собой дверной проем; рядом с ним Клайв-старший, тоже мужчина немелкий, казался карликом.

– Вы просто-напросто хотите сказать, что он вам надоел, – фыркнул он.