Текст книги "Нигилэстет"

Автор книги: Ричард Калич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

А потом что-то произошло. Нет, ЭТО произошло! Маленький случай, казалось, совсем незначительный, который я почти забыл. Но да, он изменил мою жизнь!

Всю неделю шел дождь. Черный асфальт, омытый дождем, блестел и казался скользким. Воздух был чист и свеж. Я сидел в уличном кафе в Гринвич-Виллидж. Люди, впервые за целую неделю вышедшие на улицу, сидели передо мной на сдвинутых скамьях. Ближайший стол хотя и стоял в нескольких ярдах от меня, однако все же был в зоне слышимости. По привычке я наблюдал не глядя; мужчины и женщины, друзья, группы по трое, четверо, а то и больше; они болтали друг с другом о том, о чем, должно быть, говорили тысячу раз прежде. Моя жена, моя любовница, моя подружка. Мой муж, мой любовник, мой парень. У тебя нет на примете какой-нибудь работы для меня? Я бы заплатил что-нибудь за… Как ты думаешь, чем отличается любовь от секса? У моей матери рак мочевого пузыря. Неужели? У моего отца в прошлом месяце обнаружили аденому. Мне тридцать лет. Можешь представить? Тридцать лет! Почему так происходит? Как ты не понимаешь, что на это нет ответа?! Люди повторяют одни и те же разговоры, словно в первый раз. Каждый раз. Удивительное свойство людей: забывчивость.

И все, что мне оставалось делать, – это смотреть, слушать, следить и вдыхать воздух, такой чистый, и черный асфальт блестел и казался таким скользким. Я спросил себя, почему они мне так чужды. В чем их отличие от меня? В том, как они выглядят? Но они все выглядели точно так же. Не было никакого отличия, только лица разные. И все-таки отличие было, и состояло оно в том, что все эти люди держались вместе.В том, как они говорили, полностью поглощенные разговором. Я никогда так не разговаривал. Они выпрыгивали из себя и приземлялись на другом берегу.Я никогда не совершал такой прыжок. Никогда не приземлялся на другом берегу. Допив водку с тоником, я подозвал молодого официанта. У него был вид наивной невинности в сочетании с ненасытным голодом. Из предыдущего разговора с ним я узнал, что он актер. Приехал из маленького городка в большой город, чтобы добиться успеха. Он с нетерпением ожидает того дня, когда получит пособие по безработице и сможет все свободное время ходить на прослушивания. Сейчас, сам не зная почему, я сказал ему, что я продюсер и он как раз подходит на роль в пьесе, которую я в настоящее время готовлю для постановки на Бродвее. Глаза у него широко открылись. Это обаяние юности, эта радость, эта улыбка, о, что за улыбка, он мог бы покорить любого этой улыбкой – или так ему казалось. Напустив на себя важный вид, я продолжал: «Лучше вас никого не найти. Стоило мне взглянуть на вас и услышать ваш голос, я понял, что вы как раз то, что мне нужно. Подумать только – встретить вас здесь. Какая удача! Должно быть, это судьба. Теперь дайте мне подумать. Сегодня пятница. Я уеду из города на уикенд. Позвоните мне в понедельник утром. Вот, возьмите мою визитку. Ох, забыл ее. У вас есть на чем записать? Так, не забудьте… в понедельник, ровно в девять ноль-ноль. В любом случае, как, вы сказали, нас зовут?»

Когда я пришел в офис в понедельник утром, телефон уже звонил. Это он. Без обиняков я сказал ему, что это, должно быть, ошибка, что он набрал неверный номер, что это Центр социального обеспечения, а не офис театрального продюсера. Чувствуя, что он собирается положить трубку, я схавал:

– Не спешите туда. Насколько я знаю, актеры нуждаются в социальной помощи больше, чем в прослушивании. Они всегда плохо устраиваются. Особенно если не получают пособия по безработице.

И снова:

– Нет, я уже вам сказал. Это центр социального обеспечения.

Он позвонил еще четыре раза. Каждый раз в его голосе было чуть больше разочарования… Кроме последнего звонка. Сняв трубку, я услышал только продолжительное молчание, за которым последовал щелчок.

Я ПОНЯЛ, ЧТО НАШЕЛ СВОЙ ПУТЬ!!!

Месяц спустя, случайно встретившись с ним снова – на этот раз он работал официантом в другом ресторане, – я спросил у него:

– Что случилось? Почему вы не позвонили?… Вы звонили? Нужно было правильно записать номер телефона. Какая жалость. Мы вчера закончили подбор актеров. Но… вы действительно идеально подходили на роль.

В то утро, пройдя несколько кварталов по направлению к остановке автобуса, я заметил пожилую пару. Они улыбались, глядя на меня. Посмотрев вниз, я заметил, что у меня не застегнута ширинка. Интересно, почему тот старик хотя бы не остановил меня, чтобы сказать об этом. Моя мгновенная злость на пассажиров, столпившихся на передней площадке автобуса и не дававших пройти, испарилась, когда я понял, что у меня не было ни капли смущения.

Настало время для размышления, чтобы отозвать войска назад и произвести разведку. Первые впечатления важны, но не во всем. Как правило, они обманчивы. Мы полагаемся на них, не понимая их как следует. Но меня это не касается. Я никогда не поддавался первым впечатлениям. Кроме того, я не моралист. Нельзя мгновенно принимать решения – это неправильно. Я не шарлатан, продающий завернутую в термопластиковую пленку панацею для мира. У меня нет легких ответов. Поспешные заключения не в моем репертуаре. Многие медики потеряли бы своих пациентов, если бы ставили преждевременные диагнозы. Но только не я. Я никогда не теряю пациентов, стоит им попасть в поле моего зрения. Их слишком мало, и попадают они ко мне через большие промежутки времени, так что я не могу позволить себе вести дело так отвратительно. Это было бы безнравственно. Если на то пошло, мои исследования основательны, моя лаборатория безупречна. Возможно, я все-таки моралист.

Вот что я решил: пошлю-ка я миссис Ривера письмо на бланке с извещением, что мы ставим Бродски на обслуживание. Она получит его завтра или самое позднее в среду. А пока я не буду ей звонить и не пойду к ней с визитом.

Без всякого бахвальства утверждаю, что я абсолютный гений о-ж-и-д-а-н-и-я.

В воскресенье я сидел в кофейне в районе Линкольн центра и завтракал. Оладьи с маслом и сиропом и большая порция фруктового салата вдобавок Четверo чернокожих сидели за столом слева. Официантка сказала что-то по поводу веса одного из них. предположив на основе заказа, что он на диете. Очевидно, официантку удивило, что он так мало заказал. Этот человек и трое его друзей – еще один мужчина и две женщины – громко рассмеялись. Одна из женщин спросила у официантки, как ее зовут.

– Элоиза, – ответила та, продолжая смеяться.

И тогда произошло нечто странное. Все четверо чернокожих тут же представились: «Уилис, Джеймс, Эдна, Марта». Они были так счастливы вступить в… «человеческие отношения».

Какая ты непосредственная, дорогуша!

Л ты то сам, папаша!

Конечно, чернокожие были немолодые. С молодыми в наше время совсем другое дело. Но Бродски, учитывая его состояние, старик в свои двадцать четыре года.

Аллилуйя! Мать позвонила. Первый раунд за мной. Самый важный раунд. Он задает тон всему последующему бою.

– Когда мы вас увидим? – спросила она.

– Скоро, дорогая мамаша, скоро.

Она позвонила в три тридцать пополудни. Я был в четыре. У меня был выбор. Откликнуться или нет. Я решил откликнуться тотчас.

Во-первых, я и так едва сдерживался. Уже был четверг. А я всего лишь человек.

Во-вторых, я уловил какую-то настойчивость в ее голосе. Она упомянула, что Бродски расстроен, возможно, даже болен. Могло это быть следствием моего визита? Не знаю, но я должен выяснить.

Кроме того, в последний раз я разочаровал ее, удалившись слишком быстро. В этот раз я осчастливлю ее, явившись до того, как меня ждут. Таким образом я сохраню свое преимущество. Она (или он) зовет, и я тут же появляюсь.

Конечно, в следующий раз может быть по-другому. И «следующих разов» там будет сколько угодно.

В-третьих, и это самое важное, я рад новостям. Маленький подарок. Это мой способ выяснить, что мне необходимо узнать. Мой специальный тест Роршаха. [3]3
  Психологический тест, заключающийся в том, что пациенту предлагают рассмотреть чернильные пятна и рассказать, что он в них видит. По ассоциациям пациента психолог определяет психологический тип личности.


[Закрыть]Я обдумывал долго и тщательно, каким он должен быть. Наконец я наткнулся на единственно правильное решение. Я дока в такого рода вещах. Как все эксперты-психологи, я создаю свои собственные предварительные тесты, чтобы застать объекты своего исследования врасплох.

Мой маленький поход по магазинам прошел не без трудностей. Того, что мне требовалось, там ис оказалось. Пришлось импровизировать. Сначала я купил дорогую книгу по искусству и вырезал репродукцию, затем увеличил ее до размеров постера. Когда это было сделано, я вставил ее в рамку с широкой серебряной окантовкой (достаточно дорогую) и наконец завернул подарок. Так много хлопот ради моего малыша. Знал бы он: мне это совсем не в тягость.

Вы бы видели «то реакцию. И она отражала его истинную суть. Я в этом уверен. Сказать, как я убедился в этом? У психолога есть не только его чернильные пятна, у него есть и безвредное лекарство, Такие вещи обязательны в моей работе. Перед тем как вручить Бродски подарок, я открыл другом. Хотя тот был действительно предназначен для него, он не мог знать об этом. Миссис Регина Дуглас, наш медицинский работник, посоветовала мне, что купить. Она сказала, что человеку в таком состоянии, cri du chat, нравится то, что нравится младенцу. Что-нибудь глянцевое и блестящее, лучше какой-нибудь движущийся предмет. Для миссис Ривера я купил блестящую новую взбивалку дни лиц. И помахал ею перед ней. Пожилая женщина совсем поглупела от моей доброты. Но Бродски никак не отреагировал. Его глаза были мертвы.

Тогда я развернул подарок – репродукцию с картины Эдварда Мунка «Крик» величиной с постер. Его лицо тут же просияло. Глаза широко раскрылись. Так широко, что на него нельзя было смотреть без смеха. Как будто в этот момент он увидел весь мир. Комната наполнилась мяуканьем. Он блестяще выдержал свой тест.

Даже миссис Ривера была удивлена.

– Я никогда не видела, чтобы он так радовался, – сказала она.

Для этой женщины я вскоре стал благодетелем. Для Бродски филантропом от искусства. На самом деле искусство меня совершенно не интересует. Как бы там ни было, я «притворился». Из всех загадок в мире человеческая тяга к красоте больше всего сбивает меня с толку. Почему это длится так долго? Дольше и постояннее, чем правительства, династии, основы морали, цивилизации, даже религии.

Может, я ошибаюсь?

Нет. Никогда!

Мне нужно сделать еще кое-что. Мое исследование, если я рассчитал правильно, должно занять у меня всего лишь несколько минут. Это мой способ продолжить работу, сделанную в предыдущие дни. Как всякий хороший исследователь, я должен убедиться в своих выводах.

Я навестил их в пятницу днем. Почти сейчас же мое исследование показало, как мне повезло. Мать кормила свое дитя. Бродски заглатывал, чавкая, свою пишу – яйца всмятку; желток медленно стекал, словно тающая сосулька, со щеки вниз по подбородку. Он отказался еще раз глотнуть, когда она упрашивала – скорее для своего успокоения.

– У него нет аппетита.

Я ответил вполне невинно:

– А чем он живет, воздухом?

Она взглянула на меня серьезно и печально; ее голос дал выход самой древней материнской жалобе:

– Не воздухом, мистер Хаберман, а вот этим. – И она указала на его комнату, заполненную картинами, различными предметами искусства и старыми грампластинками.

И тут же кровь бешено побежала по моим жилам. Я встал со стула и направился к двери. Мои п ос ле д н ие слова, прежде чем я покинул их скромное жилище, были следующие:

– Приятного аппетита.

Итак. БРОДСКИ ЭСТЕТ! Любитель прекрасного. Ну-ну. Это как раз то, что я предполагал с самого начала. Мой маленький гадкий утенок на самом деле лебедь.

Хорошо, малыш, мы пустимся в путешествие на Парнас вместе. На горе Олимп ты будешь стоять и смотреть на семь чудес света. Я сказал, что ты будешь стоять? Это моя ошибка. Стоять буду я, а ты будешь смотреть с моих плеч. Точь-в-точь как Атлант, взваливший себе на плечи всю тяжесть мира, я буду нести тебя на своих… чтобы смотреть.

Эстет? Да: я нашел свой путь в Дамаск.

С этого момента я посвятил все свое время Бродски. Стоил ли он того? Исследование захватило меня. Юристы по социальным вопросам рекомендуют воздерживаться от отношений, которые могут нас затянуть. Я сам втянулся в отношения с Бродски. Никто никогда не был захвачен больше, чтобы достичь поставленной цели.

В течение нескольких последующих недель не было дня, чтобы я не посетил Бродски. Я всегда делал ему подарки. Не обязательно те, которые можно приобрести в магазине. Сегодня я мог поправить картину, которая висела криво или чуть отклонилась от центра, завтра – приподнять его голову чуточку повыше, чтобы ему легче было любоваться своим замечательным видом из окна. Все в этом доме начинает волновать различные чувства. Мои собственные.

Однако мой величайший дар Бродски заключается в том, что я предлагаю ему то, что он не может получить от кого-нибудь другого. Зеркало, чтобы увидеть себя в нем. Не то, что он видит, а то, что ему нравится видеть. В каждом из моих действий, жестов, улыбок, выражений лица присутствовал только один мотив. Сделать его комнату, его мир, его убежище чуть прекраснее. Сделать так, чтобы внешний мир соответствовал тому, что у него внутри.

В первый день и часть второго дня Бродски не позволял мне войти в его комнату. Мать должна была присутствовать, как компаньонка при молодой девушке, пока я не завоевал его доверие. Я ничуть не обиделся. Напротив, я был бы разочарован, если бы он вел себя по-другому. В конце концов, что еще этот малыш имел, кроме своей комнаты? Ведь любое движение требовало от него громадных усилий. Он лежал на боку, затем благодаря легкому подталкиванию Матери, он переваливался на другой бок. Эта комната была для него больше чем домом. Она была его храмом и святыней. Местом, где он молился. Она вобрала в себя все, что он имел и чем он был. Поэтому я приложил все свои усилия. Комната – это первое, что я захватил.

Одна мысль пришла мне в голову – во всей квартире не нашлось места для игровой комнаты. Я должен сделать се. Комнатные игры в обычном смысле не являются моей сильной стороной. Секс никогда не был моей игрой. Очень небольшой интерес к нему угас у меня давно. Но существуют другие комнатные игры, которые намного интереснее секса. И даже не обязательно потеть, чтобы в них играть.

В течение последних нескольких дней Бродски не отрывает от меня глаз, когда я к нему прихожу. Каждый раз я приношу луч прекрасного в его дом. Хоть я и не создал эту квартиру, но определенно ее улучшил. Благодаря мне его мир наконец получил внимание, которое он заслуживает. И вовсе не потому, что у меня безупречный вкус или я такой уж прекрасный декоратор. Просто я знаю, как сильно он нуждается в ПРЕКРАСНОМ. В этом и состоит моя работа – приспособить себя к его нуждам. Как хороший хранитель, который подчеркивает ценность картин в своем музее, должным образом разместив их на стенах, так и я подчеркиваю ценность objets d'art [4]4
  Предметов искусства (фр.).


[Закрыть]в комнате Бродски. Начать с того, что его эстампы были развешаны на одной линии. Если. бы не я, они так и остались бы висеть, никто бы их не передвинул ни на долю дюйма. Теперь же они прекрасно освещены, благодаря моему светильнику с регулятором. В любое время дня он может видеть картины в самом выгодном свете. Разумеется, я не стал обучать Мать, как обращаться с реостатом регулирования осветительной системы, которую я установил. Таким образом, когда наступал вечер, утратив возможность созерцать красоту, он знал, что меня нет. Скульптуры и статуэтки были также расставлены самым наилучшим образом. Они стояли на полке, ночном столике, обычном столе, причем были повернуты таким образом, что каждая становилась отдельным произведением искусства.

Мои действия не ограничились комнатой Бродски, я нашел применение своим талантам и в комнате Матери. Почему бы нет? Красота не знает границ. Почему мир Бродски должен быть ограничен одной комнатой? Моя деятельность не осталась недооцененной Матерью. Хотя миссис Ривера не совсем понимала, в чем состоят мои намерения, она приняла мои нововведения с искренней благодарностью. Она воспринимала их, возможно, не столько эстетическим чувством, сколько, и это более важно, материнским чутьем, видя реакцию сына. Ужасные мутные зеркала (Бродски терпеть не мог смотреть на себя) первые пошли на выброс. Следующими были полиэтиленовые покрывала. Затем ужасные фотографии братьев Кеннеди и Кинга. (Здесь она возражала, я признаю.) А также до абсурда нелепые религиозные надписи. (Она возражала и здесь тоже.) Так, благодаря маленьким ухищрениям, пряча одно, выделяя другое, можно самую непривлекательную женщину сделать красивой. Не бывает некрасивых женщин. Я быстро пришел к тому мнению, что не бывает и безвкусных комнат.

Без сомнения, все то время, которое я потратил, ломая голову над техникой освещения, не прошло даром. Тот факт, что Бродски последнее время не закрывал глаза, красноречиво говорит мне об этом. 1»о время самых первых посещений я заметил, что как только его переносили в неосвещенную комнату Матери, взгляд у него становился безжизненным и безучастным. Теперь же этого не происходило.

Итак, теперь у него две комнаты. Благодаря мне его мир стал в два раза больше.

Воспринимает ли меня Бродски? Давайте посмотрим. Вот я снимаю абажур с его лампы и вставляю две пятисотваттовые лампочки. Для этих особенных ламп возможно самое высокое напряжение. Когда голые лампочки освещают обшарпанные стены и яркий свет заливает комнату, отвратительное кошачье мяуканье, которого я не слышал в последние дни, повторяется, достигнув потрясающего крещендо. Я отвечаю тем, что немного уменьшаю силу света. Бродски продолжает завывать. Постепенно я уменьшаю силу света с намерением достигнуть той точки, в которой его крики или их отсутствие подскажут мне, когда остановиться. Он не понимает. Он испытывает такое доверие ко мне. С трудом завоеванное доверие. Я продолжаю уменьшать силу света до той точки, когда, как я подозреваю, он может видеть свои драгоценные картины, правда, пока еще плохо их различая. Я пристально наблюдаю, как этот малютка таращит свои глазенки. Он издает крик о помощи, но Матери нет рядом, только я. Только я могу помочь ему в этом затруднительном положении. Он не может понять, почему мне изменил мой эстетический вкус. Прежде мой вкус всегда был таким непогрешимым. Наконец я перевожу на него непонимающий взгляд: что ты хочешь от меня? Наконец, как раз в тот момент, когда между нами возникает понимание, я вскрикиваю: «Ага!» Выкручиваю лампочку, покрываю лампу абажуром, и все становится как прежде. Бедный малютка, что ему пришлось перенести. А вы спрашиваете, воспринимает ли он меня.

Конечно, мне хотелось большего, чем просто восприятия. Под конец я придумал игру. Игру, в которой ни один участник не может проиграть. Это достаточно просто. Необходимо только театральное освещение, поднос, секундомер с остановом, картина, которая имеет особую ценность для одного из участников, и около дюжины объектов, столь мало различающихся по своей эстетической ценности, что расхождение это может быть воспринято лишь необыкновенно утонченным глазом ценителя.

У Бродски как раз был такой глаз. У него также была любимая картина (репродукция с полотна Мунка «Крик»), Поэтому мне достаточно было приобрести только поднос и около дюжины предметов, имеющих различный уровень эстетической ценности. Хотя некоторые материалы для моей игры стоили довольно дорого, у меня имелась определенная сумма, которую я постепенно скопил как раз для таких целей. Страна тратит миллиарды на свои собственные удовольствия; неужели я буду жадничать для себя? Если уж на то пошло, я человек своего времени. Ну а теперь относительно игры.

Я фокусирую освещение на любимой картине Бродски. Щелкая выключателем на удлинителе, я могу освещать картину на такое время, какое мне требуется. Затем я помещаю эстетические объекты на поднос, стоящий на туалетном столике перед кроватью Бродски. Два зараз. Он не может видеть их как следует; он даже не может вытянуть шею (если она у него есть) ни на дюйм. Его задача состоит в том, чтобы сделать выбор в каждой паре, чтобы выбрать наиболее красивый предмет. Он может легко дать знать об этом: мурлыканье, кивок или улыбка – это все, что от него требуется. Каждый раз, когда он делает так, я вознаграждаю его, направляя освещение на «Крик» Мунка. В зависимости от времени, необходимого на принятие решения, и трудности выбора, его любимая картина будет оставаться в центре сцены. Так как я довольно быстро узнал, что Бродски может инстинктивно удерживать взгляд в течение продолжительного времени, я варьирую свое вознаграждение примерно от десяти секунд до минуты или двух. Благодаря правилам, которые я придумал для этой игры, и его безошибочному глазу, награда до десяти секунд была лишь один раз. И если уж совсем честно, то это скорее был не его промах, а мой. Один раз, чисто случайно, я ошибся в расчете. Возможно, это произошло не случайно. Тот факт, что Бродски выбирал все без исключения правильные объекты мгновенно (так быстро, что я даже не успевал останавливать свои часы), указывал на нечто, что можно было бы использовать в дальнейшем.

Так или иначе, во всех будущих играх, похожих на эту первую, наклон весов в различии между одним и другим объектом будет меньше. Намного меньше.

ПРОКЛЯТЬЕ!!! Бродски хотят от меня забрать. А я еще даже не начал. Я даже еще не проник в его душу. Какой-то дурак из Центрального управления выступил со светлой идеей, призывающей к преобразованиям в районе восточного Гарлема: Инструкция 2-387. Исполнить немедленно. Мы должны передать всех пациентов, проживающих к северу от 116-й улицы, в отдел F через отдел К.

Я бросаюсь к столу своей начальницы. Миссис Нокс предлагает мне подождать.

– Разве вы не видите, мистер Хаберман, что я разговариваю с миссис Сэмсон? Пожалуйста, дождитесь, пока я не закончу.

Миссис Нокс в высшей степени благоговейно относится к официальному протоколу. Она знает на память каждую инструкцию и меморандум. Следует каждой букве. Инструкция 3-679 гласит то; меморандум 5-354 гласит это. Во второй половине дня, когда офис пустеет, она считает себя обязанной изучать инструкции и меморандумы снова и снова, пока не затвердит их наизусть, как ученица воскресной школы Закон Божий.

– Извините, мистер Хаберман, – говорит она, – что бы вы ни утверждали, это не соответствует политике Управления. Мы не можем этого позволить. На это есть инструкция!

– Но мой клиент без меня умрет, миссис Нокс. Я разговариваю с миссис Ривера по меньшей мере раз в день. Иногда даже чаще. Это особый случай. Особая ситуация. У меня этот пациент совсем недавно, но благодаря мне налицо фантастический прогресс. Если вы оставите его у меня, я могу совершить чудо с этим клиентом.

– Значит, мистер Хаберман, вы совершите чудо с другим клиентом.

– Но Бродски привык ко мне. И кроме того, миссис Ривера никого, кроме меня, не пустит к себе в квартиру. Миссис Нокс, я буду вести этого пациента, даже если вы не зачтете мне его. Вы можете не учитывать его в моей карточке. Вот так. Вы слышите меня? У меня будет на одного пациента больше, чем у других соцработников на нашем участке.

Этот последний аргумент производит впечатление. Равенство является основным законом на государственной службе. Ни один социальный работник в отделе В, во всем Управлении, не сделает ничего, что не будет ему зачтено. Статистика заставляет каждого делать одну и ту же работу… статистически. Каждому обеспечено одинаковое количество работы… статистически. Социальный работник, если он в здравом рассудке, не может просить больше. Два (2) пациента, дело которых ожидает решения, на работника в неделю; сто (100) пациентов на работника в целом. Ни на йоту больше или меньше, чему остальных. Государственная служба вечно идет черепашьим шагом.

На лице миссис Нокс – выражение величайшего удивления. За пятнадцать (15) лет она ни разу не слышала от меня ничего столь удивительного. Я слышал, как компьютер госслужбы в ее голове четко щелкает: «Чего он добивается? Может быть, этот пациент легкий? Может, его даже не надо посещать на дому? Должно быть, у него выработана некая система, чтобы сделать работу с клиентами необременительной». Несмотря на пятнадцать лет совместной работы в Гарлеме, миссис Нокс меня совсем не знает.

Наконец компьютер выдал ответ.

– Мистер Хаберман, неужели вы так сильно переживаете за этого пациента?

– Это ведь только передача из отдела в отдел, миссис Нокс. Нас даже не просят передать этого пациента в другой центр или в ЦО (Центральный офис).

– Извините, мистер Хаберман, но смягчающие обстоятельства, о которых вы говорите, не имеют значения, это мое окончательное решение. Не мое, вы понимаете… а инструкции 2-387.

У меня есть шанс. В обход миссис Нокс и пренебрегая святая святых в офисной иерархии, я направляюсь прямиком к директору офиса. Том Сандерс, черный по цвету кожи, но по своей сути зеленый, любитель растений par excellence, [5]5
  В высшей степени (фр.)


[Закрыть]занимает эту достойную должность. Его кабинет напоминает ботанический сад. На каждом выступе и плоскости, в каждом уголке и щели торчит какое-нибудь растение. Никто никогда между девятью утра и пятью часами вечера не смеет беспокоить этого человека в его зеленых зарослях. В прежние посещения кабинета Тома Сандерса я за час узнавал от него о растениях и цветах больше, чем за тридцать три года работы в Управлении о социальной работе. В этот раз я даже не сделал попытки пробраться через его зеленое укрепление. Достаточно было упомянуть о столетнем деревце-бонсаи, как он навострил уши. Его рука замерла над капустой, которую он поливал. Столетний бонсаи – это настоящая удача. Какое-нибудь очень старое растение – национальное сокровище в Японии. И я знаю, где его достать для него. После обсуждения условий – где, когда, сколько стоит – я выторговываю уступку за мою любезность.

– Несмотря на новую инструкцию по передаче пациентов, Том, – говорю я, – есть один клиент, которого я хотел бы оставить. Понимаешь…

Он прерывает меня:

– Нет времени обсуждать это сейчас, Хаберман. Ты и так здесь слишком долго. Делай как знаешь.

– Но миссис Нокс…

– Не обращай внимания на миссис Нокс. Я директор этого центра или она? Ну, так когда ты можешь достать мне это деревце?

Еще до того, как дверь за мной закрылась, я услышал, что знакомое журчание воды, льющейся из его лейки, прекратилось. И несколькими секундами позже, если бы я как следует прислушался, то мог бы услышать, как он спрашивает по телефону у миссис Нокс: «Так что это за новая инструкция?»

Вернувшись к своему столу, я замечаю, что миссис Нокс на меня не смотрит. Все ее внимание, по-видимому, поглощено какой-то историей болезни, которую она читает. Я подумал: «Да, миссис Нокс, так что это за новая чертова инструкция?»

И тотчас понял, что мне наплевать на мнение моих сослуживцев, так же как и на мнение директора и моей начальницы, миссис Нокс. На мнение всех достойных людей, работающих в отделе В. Эту букву присваивают каждому сотруднику отдела. Я В-24. Кто-то еще: В-23, В-22, В-21. Итак, вот работники отдела В.

Начнем с Ричарда Гоулда, В-23. Женат, двое детей, курит трубку, в последнее время много читает. Ненавидит эту работу, но утверждает, что любую другую работу ненавидел бы даже больше. Ричард Гоулд никогда не ставит себя в такое положение, в котором он потерпел бы неудачу. Чтобы ему что-то угрожало. В ситуацию, где он должен с кем-то конкурировать. По этой причине он важен для меня. Если не принимать во внимание его привычку при случае швырять мне телефонную трубку, думаю, что я могу задирать его всегда, когда хочу, без малейших опасений. Что я и делаю. О, у него имеется защита против всего: целая гамма, от равнодушия до моральной летаргии. «Так или иначе, какая разница» – вот его ежедневный речитатив. Но в глубине души. Какое отрицание. Какое предательство по отношению к самому себе. Он не сможет одурачить меня. Каждый раз, когда мне нужен мальчик для битья, ему нет равных. Конечно, я стараюсь не потерять свое преимущество над ним. Что было бы неправильно и равносильно саморазрушению. Так как, если бы я потерял это преимущество, я не мог бы дольше наслаждаться этой счастливой случайностью. Кроме того, я никогда не раскрываю своих секретов. Если вы знаете это обо мне, вы много знаете. Я не говорил вам этого прежде? Даже если я говорил, стоит повторить: я никогда не раскрываю своих секретов.

Затем Джон П. Нолан, В-22. Крысиное лицо, тридцать с чем-то лет, благочестивый католик. Когда-то хотел стать священником. Но упустил свое призвание. Вынужден работать здесь. Он родился святошей. Мученичество в чистом виде, как у него (он добровольно ежедневно посещает на дому моих пациентов; и пациентов других работников отдела тоже), вызывает у меня смех. Чтобы дать вам представление о том, как он смешон, достаточно сказать, что он восхищается мистером Гоулдом. Я цитирую: «Он сделал вклад. У него есть жена и дети. У меня этого нет. Они часть его. Я считаю, это замечательно. Если бы я любил кого-нибудь…» Его писклявый мышиный голосок прерывается, затем он продолжает: «Если я умру, никто обо мне не вспомнит». Я спрашиваю у вас. Можно ли это превзойти? Стоит ли удивляться тому, что Папа против противозачаточных таблеток? При таких приверженцах, как Крысеныш, какой ловкий политик не захочет увеличить свой электорат? А Церковь, если хотите, политик. Будто бы вы этого не знали.

Следующий сотрудник В-21: Арлин Сэмпсон. Чернокожая женщина пятидесяти пяти лет со своим эго, берущим начало из Матери Земли. И сама она Мать Земля. Дня не проходит, чтобы я не слышал от нее о «папуле» (ее муже) и «мамуле» (ее матери) и «ребятишках» (ее детях). После работы она идет домой готовить для всей семьи. Но особенно для «папули». На следующее утро в офисе она всегда говорит о нем что-нибудь «плохое». Как он совершенно ее не ценит. Как он все время ноет. Как его никогда ничто не устраивает. Ребятишки – это восемнадцатилетняя Дарси (ее «малышка») и двадцатичетырехлетний Донни (ее «мальчуган»). Они ежедневно звонят ей в офис, чтобы получить инструкцию, как идти по жизни. Чтобы вписаться в этот мир, чтобы хорошо знать свое место, чтобы получить это место… Стоит ли удивляться, что я нуждаюсь в Бродски?

Игра продолжается.

Как раньше я много делал для Бродски, так и теперь. Чем больше удовольствия я доставлю ему сегодня, тем труднее придется ему завтра. Я помню, как ребенком мне хотелось поспать утром подольше, а отец приходил в мою комнату и будил меня без всякой жалости: «Просыпайся… вставай». Никогда не забуду, как однажды мать сказала ему: «Пусть он поспит, Эйб, ведь ему всю жизнь придется рано вставать – сначала в школу, потом на работу».