Текст книги "К западу от Октября (сборник)"

Автор книги: Рэй Дуглас Брэдбери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Медленно сойдя по ступенькам, она вгляделась в его лицо.

– Эй, – сказала она, – у тебя глаза на мокром месте.

Она провела по его щекам большими пальцами. Попробовала влагу на вкус.

– Вот так раз, – сказала она, – настоящие слезы.

Он заглянул ей в глаза и увидел в них почти такую же влагу.

– «Опять влипли», – процитировал он.

– Ах, Олли, – вырвалось у нее.

– Ах, Стэн, – вырвалось у него.

Он нежно поцеловал ее.

А потом спросил:

– Мы теперь всегда будем вместе?

– Всегда, – подтвердила она.

Так начался их долгий роман.

Конечно же, у них были настоящие имена, но это не имело никакого значения, потому что лучших имен, чем Лорел и Гарди, нельзя было придумать.

Тем более что ей не хватало фунтов пятнадцати веса, и он постоянно пытался заставить ее набрать недостающее. А в нем было двадцать фунтов лишку, и она постоянно пыталась заставить его сбросить что-нибудь более весомое, чем ботинки. Но все было напрасно, и в конце концов это вошло в неизменную поговорку: «Ты – Стэн, сомнений нет, а я – Олли, что ж тут поделаешь. Господи, девочка моя, будем наслаждаться тем, во что мы влипли!»

Так оно и было, пока все шло хорошо, и, надо сказать, длилось это довольно долго; французы в таких случаях говорят parfait,американцы – perfection ^[19], имея в виду помешательство, от которого не излечиться до конца жизни.

После того предзакатного часа, проведенного на памятной кинолестнице, потянулась беззаботная череда смешливых дней, знаменующая самое начало и стремительное развитие любого бурного романа. Они прекращали смеяться только для того, чтобы начать целоваться, и прекращали целоваться только для того, чтобы посмеяться над своей чудесной и удивительной наготой, когда видели себя со стороны на кровати, необъятной, как сама жизнь, и прекрасной, как утро.

Восседая посреди этой дышащей теплом белизны, он закрывал глаза, покачивал головой и торжественно заявлял:

– Нет слов!

– А ты придумай! – подначивала она. – И скажи!

И он говорил, и они опять летели в бездну с края земли.

Первый год был просто сказкой и мечтой, которая вырастает до невероятных пределов, если вспоминаешь о ней тридцать лет спустя. Они бегали в кино, на новые фильмы и на старые, но в основном на фильмы Стэна и Олли. Все лучшие сцены они выучили наизусть и разыгрывали их, проезжая по ночному Лос-Анджелесу. Чтобы ей было приятно, он говорил, что детство, проведенное в Голливуде, наложило на нее неизгладимый отпечаток, а она, чтобы доставить удовольствие ему, делала вид, будто он все тот же парнишка, который когда-то катался на роликовых коньках перед знаменитыми киностудиями.

Однажды у нее это вышло особенно удачно. Почему-то она решила уточнить, где именно он гонял на роликах, когда чуть не сбил с ног Уильяма Филдза ^[20]и попросил у того автограф. Филдз тогда подписал книгу, отдал ее обратно и процедил: «Держи, стервец!»

– Давай съездим туда, – предложила она.

В десять вечера они вышли из машины напротив студии «Парамаунт», и он, указав на тротуар рядом с воротами, сказал:

– Вот здесь это и произошло.

Тут она обняла его, поцеловала и нежно спросила:

– А где ты сфотографировался с Марлен Дитрих ^[21]?

Он перевел ее на другую сторону и остановился шагах в пятидесяти.

– Марлен стояла на этом самом месте, – сказал он, – в последних лучах солнца.

На этот раз поцелуй длился еще дольше, а месяц уже выплыл из темноты, как из шляпы неумелого фокусника, и залил светом улицу перед опустевшим зданием. Ее душа струилась к нему, будто из склоненной чаши, и он отпил, вернул чашу обратно и преисполнился радости.

– Ну хорошо, – тихонько сказала она, – а где ты видел Фреда Астера ^[22]в тысяча девятьсот тридцать пятом, Роналда Колмэна ^[23]в тридцать седьмом и Джин Харлоу ^[24]в тридцать шестом?

Они до полуночи объезжали эти места в разных концах Голливуда, подолгу стояли в темноте, она целовала его, и казалось, все это будет длиться вечно.

Так прошел первый год. В течение этого года они ежемесячно, а то и чаще, поднимались и спускались по той длинной лестнице, на полпути откупоривали бутылку шампанского и как-то раз сделали невероятное открытие.

– Наверно, все дело в наших губах, – сказал он. – До встречи с тобой я и думать не думал, что у меня есть губы. У тебя самые волшебные губы на свете: из-за этого мне начинает казаться, что и в моих есть какая-то магия. Ты до меня целовалась с кем-нибудь по-настоящему?

– Никогда!

– Я тоже. В жизни не задумывался, какие бывают губы.

– Твои – чудо, – сказала она. – Не утомляй их разговорами, лучше поцелуй меня.

Впрочем, к концу первого года обнаружилось кое-что еще. Он работал в рекламном агентстве и был привязан к одному месту. Она работала в бюро путешествий, и ее ждали служебные поездки по всему миру. Раньше они об этом как-то не думали. Осознание пришло как извержение Везувия: когда вулканическая пыль начала оседать, они внезапно поднялись среди ночи, переглянулись, и она еле слышно сказала:

– Прощай…

– Что? – переспросил он.

– Мне видится прощание, – сказала она.

Ему бросилось в глаза, что ее лицо затуманила печаль, но не такая, как у экранного Стэна, а ее собственная.

– Как у Хемингуэя в одном романе – ночью двое едут в машине и говорят: как нам хорошо было бы вместе, а сами знают, что все кончено ^[25], – сказала она.

– Стэн, – проговорил он, – при чем тут роман Хемингуэя? Это же не конец света. Ты меня никогда не покинешь.

На самом деле это был вопрос, а не утверждение; она соскользнула с кровати, а он протер глаза и спросил:

– Что ты там ищешь?

– Дурачок, – сказала она, – я стою на коленях и прошу твоей руки. Женись на мне, Олли. Полетим вместе во Францию. Меня переводят в Париж. Нет, ничего не говори. Молчи. Совершенно излишне распространяться о том, что в этом году я буду зарабатывать нам на жизнь, а ты будешь писать великий американский роман…

– Но ведь… – начал он.

– У тебя есть портативная печатная машинка, бумага и я. Ну что, Олли, едем? Так уж и быть, жениться не обязательно, будем жить во грехе, но давай полетим вместе, прошу тебя.

– А вдруг через год все рухнет, и мы окажемся в западне?

– Да ты никак боишься, Олли? Не веришь в меня? В себя? Во что-то еще? Боже, почему мужчины все такие трусы, откуда, черт возьми, у вас такая щепетильность, почему вы не можете положиться на женщину? Слушай, у меня хорошая работа, поехали со мной. Я не могу оставить тебя здесь, ты упадешь с той проклятой лестницы. Но если ты меня вынудишь, я уеду одна. Мне нужно все сразу – и сейчас, а не завтра. Я имею в виду тебя, Париж, мою работу. Писать роман – дело долгое, но ты справишься. Итак, либо ты пишешь его здесь и клянешь судьбу, либо мы с тобой уезжаем далеко-далеко и снимаем каморку без лифта и горячей воды где-нибудь в Латинском квартале? Это все, что я могу тебе сказать, Олли. Первый раз в жизни делаю предложение руки и сердца, первый и последний – ужасно больно стоять на коленях. Ну как?

– У нас, кажется, уже был такой разговор? – спросил он.

– Раз десять за последний год, но ты меня не слушал, ты был глух.

– Не глух, а глуп. От любви.

– Даю тебе минуту, чтобы принять решение. Шестьдесят секунд. – Она посмотрела на часы.

– Встань с пола, – смущенно выдавил он.

– Если я это сделаю, то закрою за собой дверь и уйду навсегда, – сказала она. – Осталось сорок пять секунд, Олли.

– Стэн, – взмолился он.

– Тридцать. – Она следила глазами за стрелкой. – Двадцать. Я уже стою на одном колене. Десять. Начинаю подниматься. Пять. Время истекло.

Она выпрямилась в полный рост.

– Что на тебя нашло? – спросил он.

– Ничего, – сказала она. – Иду к дверям. Не знаю. Может, я слишком много об этом думала, но боялась себе признаться. Мы с тобой – необыкновенная, удивительная пара, Олли. Вряд ли есть в этом мире другая такая пара. Как ни крути, ни ты, ни я ничего похожего больше не найдем. Хотя, наверно, это самообман. Во всяком случае, с моей стороны. Но мне придется уехать, и ты волен поехать со мной, однако не можешь решиться или просто ничего не понимаешь. Вот, смотри, – она двинулась вперед, – я держусь за дверную ручку и…

– И?.. – тихо спросил он.

– У меня текут слезы, – ответила она.

Он хотел подняться, но она покачала головой:

– Нет, не надо. Если ты прикоснешься ко мне, я не выдержу, и все полетит к черту. Я ухожу. Но каждый год буду отмечать день примирения, или день прощения, называй как хочешь. Раз в год, в день и час нашей первой встречи, я буду подниматься по той же лестнице, где больше нет никакого пианино в ящике, и если ты тоже туда придешь, я смогу тебя похитить, или ты – меня, но не пытайся пустить мне пыль в глаза или облить презрением.

– Стэн, – сказал он.

– О господи, – вырвалось у нее.

– Что такое?

– Дверь тяжелая. Не поддается. – Она всхлипнула. – Вот. Еще немного. Сейчас. – Ее душили рыдания. – Я ушла.

Дверь захлопнулась.

– Стэн!

Подбежав к порогу, он вцепился в дверную ручку, которая оказалась мокрой. Прежде чем открыть дверь, он поднес пальцы к губам и слизнул соленую влагу.

В холле было пусто. Даже разрубленный ее уходом воздух мало-помалу приходил в себя. Как только две половины сомкнулись, прогремел гром. Надвинулось предвестие дождя.

В течение трех лет он неукоснительно приходил к этим ступеням четвертого октября, но она так и не появилась. Потом как-то забыл и пропустил два года, но на шестой год осенью вспомнил, вернулся туда на закате солнца и стал подниматься наверх, потому что увидел на полпути какой-то предмет, оказавшийся бутылкой дорогого шампанского; с ленточки свешивалась записка, в которой говорилось:

Олли, милый Олли.

Помню нашу дату. Живу в Париже. Губы уже не те, но в браке счастлива.

С любовью, Стэн.

С той поры он даже не приближался к этой лестнице, когда наступал октябрь. Стук падающего пианино, от которого было не спрятаться, грозил застать его врасплох и завести неведомо куда.

Это был конец, или почти конец, романа под названием «Лорел и Гарди».

Их последняя встреча произошла по счастливой случайности.

Пятнадцать лет спустя он приехал во Францию с женой и двумя дочерьми. Как-то вечером, прогуливаясь с семьей по Елисейским Полям, он заметил привлекательную женщину, идущую навстречу в сопровождении солидного пожилого мужчины и славного темноволосого мальчугана лет двенадцати – явно ее сына.

Когда они поравнялись, их лица в одно мгновение озарила одинаковая улыбка.

Глядя на нее, он помахал длинным концом галстука.

Глядя на него, она взъерошила волосы.

Они не остановились. Просто пошли дальше. Но по Елисейским Полям пролетели звуки ее голоса, последние слова, которые он от нее услышал:

– «Опять влипли!» – и прежнее, незабываемое имя, которым она звала его в пору их любви.

Для приличия немного выждав, жена и дочери подняли на него удивленные взгляды, и одна из девочек спросила:

– Та женщина назвала тебя Олли?

– Какая женщина? – переспросил он.

– Папа, – сказала другая дочь, заглядывая снизу ему в лицо, – у тебя глаза на мокром месте.

– Ничего подобного.

– Я же вижу. Правда, мам?

– Ты ведь знаешь, – сказала его жена, – у нашего папочки все может выжать слезу, даже телефонная книга.

– А вот и нет, – возразил он, – только лестница и пианино. Как-нибудь покажу вам это место, девочки, если не забуду.

Не останавливаясь, он напоследок оглянулся. Женщина, гулявшая с мужем и сыном, тоже оглянулась в этот самый миг. Может быть, он прочел по ее губам: «Счастливо, Олли». А может, и нет. Но его губы сами собой беззвучно шепнули: «Счастливо, Стэн».

И тогда Елисейские Поля развели их в разные стороны под последними лучами октябрьского солнца.

Спроси, зачем мы пришли

Когда он приехал, в ресторане было безлюдно. Шесть часов – время еще раннее, посетители в хороший день собираются позже, и это его устраивало, потому что нужно было подготовиться. Он смотрел со стороны, как его руки машинально разворачивают салфетки у трех приборов, переставляют бокалы для вина, сдвигают и перекладывают ножи, вилки и ложки, будто сам он сделался метрдотелем или новоявленным шаманом. Он слышал, как с языка слетает то бессмысленный речитатив, то приглушенное заклинание, ведь он понятия не имел, как это бывает, но отступать было некуда.

Он собственноручно откупорил вино, а официанты стояли в отдалении, перешептываясь с шеф-поваром, и кивали в его сторону, будто заподозрив в нем помешанного.

Но на чем помешанного – он и сам не знал. На своей жизни? Пожалуй, нет. Скорее, нет. Иногда и вовсе нет. Как бы то ни было, сегодня вечером он ждал перемен.

Надеялся получить хоть какие-то ответы или толику успокоения.

Налив себе немного вина, он оценил аромат, пригубил с закрытыми глазами, дождался послевкусия. Годится. Не сказать, что отличное, но годится.

В третий раз передвигая столовые приборы, он думал: у меня две проблемы. Это дочери, которые далеки и непонятны, как марсианки. И еще родители – это главная проблема.

Потому что их уже двадцать лет как нет в живых.

Не важно. Раз он молился, раз безмолвно просил, истово звал, собирая всю свою волю, научился замедлять сердцебиение и сосредоточивать беспокойные мысли на зелени близлежащей лужайки, все должно было получиться. Отец и мать как по волшебству восстанут из праха, поднимутся, пройдут три квартала по вечернему бульвару и как ни в чем не бывало войдут в этот ресторан, словно…

Ну и ну, я и бокала вина еще не выпил, подумал он и, резко развернувшись, вышел на тротуар. Полузакрыв скользящую входную дверь, он пристально разглядывал темнеющие вдали кладбищенские ворота. Да. Почти полная готовность. Вернее сказать, он-то готов. Но… готовы ли они?Правильно ли выбрано время? Для него – конечно, а вот… Салфетки и столовые приборы, разложенные письменами надежды, доброе вино на столе… сослужит ли это свою службу?

Хватит, приказал он сам себе и перевел взгляд от далеких кладбищенских ворот на ближайшую телефонную будку. Только сейчас он отпустил дверь-ширму, зашел в будку, бросил в щель десять центов и набрал номер.

На автоответчике был записан голос дочери. Он закрыл глаза и молча повесил трубку, отрицательно покачав головой. Набрал другой номер. У второй дочери просто никто не отвечал. Он дал отбой, напоследок посмотрел в сторону кладбища, которое в опускающихся сумерках уже не казалось таким близким, и поспешил вернуться в ресторан.

Там повторилось то же самое: бокалы, салфетки, столовые приборы, дотронуться, переложить, коснуться, переставить, чтобы в каждый из этих предметов перетекла его энергия, чтобы они, как и он сам, прониклись надеждой. Удовлетворенно кивнув, он занял свое место за столом, внимательно осмотрел столовые приборы, тарелки, бокалы для вина, сделал три глубоких вдоха, закрыл глаза, сосредоточился и начал истово молиться в ожидании.

Ему было известно: если долго ждать и горячо желать…

Они придут, сядут, поздороваются с ним, как обычно: мать поцелует в щеку, отец схватит за руку и крепко сожмет, в конце концов громкие приветствия поутихнут, и тогда можно будет начать прощальный ужин в ресторане этого заштатного городка.

Прошло две минуты. Он слышал, как тикают часы на запястье. И больше ничего.

Прошла еще минута. Он сосредоточился. Начал молиться. Сердце билось совсем тихо. И опять ничего.

Еще минута. Он прислушивался к своему дыханию. Показалось: вот сейчас. Сейчас, черт возьми. Давайте же!

Сердце у него запрыгало.

Дверь в зал открылась.

Не поднимая головы, не открывая глаз, он затаил дыхание.

Кто-то направлялся к его столику. Кто-то остановился. Кто-то смотрел на него сверху.

– Я уж думала, мы никогда больше не дождемся от тебя приглашения на ужин, – сказала ему мать.

Когда он открыл глаза, она как раз наклонилась поцеловать его в висок.

– Сколько лет, сколько зим! – Отец схватил его за руку и крепко пожал. – Как жизнь, сынок?

Сын вскочил, едва не опрокинув бокал.

– Отлично, пап. Привет, мам! Садитесь, что же вы, садитесь, прошу вас!

Почему-то они так и остались стоять. Все в замешательстве смотрели друг на друга, будто оглушенные, пока…

– Да не волнуйся, тут все свои, – сказала мать. – Что ж ты так долго нас не звал? Ведь…

– Много воды утекло, сын. – Отец все еще сжимал его руку стальной хваткой. Он подмигнул, словно уверяя, что не в обиде. – Мы все понимаем. У тебя дел по горло. Ты в порядке, сын?

– В порядке, – ответил сын. – Только… соскучился! – Тут он порывисто прижал к себе их обоих, потому что на глаза навернулась влага. – А вы… – Он осекся и покраснел. – Я хочу сказать…

– Не смущайся, сынок, – сказал отец. – У нас все нормально. Поначалу пришлось туговато. С непривычки. Как, черт возьми, это выразить словами? Никак, поэтому и не буду…

– Джордж, умоляю, хватит болтать, распорядись насчет столика, – вмешалась мать.

– Это и есть наш столик, – сказал сын, указывая на свободные места. Он вдруг сообразил, что не зажег свечу, и дрожащими руками сделал это сейчас. – Садитесь. Выпейте вина!

– Твоему отцу пить вредно… – начала мать.

– Ей-богу, – сказал отец, – теперьэто не имеет никакого значения.

– Совсем забыла. – У матери возникло странное ощущение, будто она только что примерила новое платье и заметила, что все швы морщат. – Все время забываю.

– А другие забывают, что живут! – Отец рассмеялся в голос. – На восьмом десятке люди просто перестают это замечать.Забывают сказать: черт побери, ведь я жив! В данном случае ты точно так же…

– Джордж, – перебила мать.

– Ничего удивительного, – продолжал отец, устраиваясь за столом раньше жены и сына. – Пока человек еще не родился на свет – это одно состояние, пока живет – второе, а уж после – третье. И не надо стесняться говорить вслух: эй, я на первой отметке, я – на второй! Ничего не попишешь, мы теперь – на третьей и, как твоя мама призналась, иногда об этом забываем. Зато я могу пить сколько влезет!

Он разлил вино и залпом осушил свой бокал:

– Недурно!

– Разве ты можешь судить? – вырвалось у сына, но он тут же прикусил язык.

К счастью, отец этого не расслышал и похлопал по сиденью стула:

– Садись, ма!

– Не говори мне «ма». Меня зовут Элис!

– Садись давай, Ма-Элис!

Мать осторожно присела на стул по одну сторону от него, а сын – по другую.

Только сейчас, когда все немного успокоились, сын как следует рассмотрел, во что одеты родители.

Отец пришел в твидовом пиджаке, в брюках-гольф и ярких гетрах с орнаментом. Апельсинового цвета туфли до блеска начищены, вокруг шеи повязан галстук – черный в оранжевую полоску, на голове кепи с широким отворотом, вроде бы из коричневого твида, совсем новое.

– Шикарно выглядишь, отец. И ты, мам…

Мать выбрала для такого случая элегантное пальто из тонкого серого кашемира, синее с белым шелковое платье и голубой шарф. Ее костюм довершала шляпка-колокол, какие носили стареющие модницы, прикрепляя рубиновыми булавками к безупречным локонам.

– Где я мог видеть эту одежду? – спросил сын.

Не дождавшись ответа, он вспомнил: на любительской фотографии, сделанной на лужайке у дома то ли в День поминовения ^[26], то ли в День независимости, четвертого июля, много лет назад. Они с братом, одетые в короткие брюки, курточки и кепки, исподтишка щипали друг друга, а сзади стояли родители, щурясь навстречу солнцу, которое навсегда осталось в том полуденном небе.

Отец, будто прочитав его мысли, сказал:

– Мы тогда как раз вернулись из церкви – дело было на Пасху, в тысяча девятьсот двадцать седьмом году. Я отправился к заутрене в костюме для гольфа. Мать чуть в обморок не упала.

– Что за сплетни? – Мать порылась в сумочке, достала зеркальце, проверила, как накрашены губы, и подправила помаду мизинцем.

– Ничего особенного, Элис-ма. – Отец еще раз наполнил бокал, но теперь, под пристальным взглядом сына, стал пить медленнее.

– Когда распробуешь, вино хоть куда. Но крепкие напитки получше будут. Виски, к примеру. Где меню? Черт, вот же оно. Дайте-ка сюда.

Отец долго просматривал меню, вчитываясь в названия блюд.

– Почему тут все на французском? – возмутился он. – Неужели нельзя писать по-человечески? Кем они себя возомнили?

– Меню – на английском, папа. Смотри сюда. Видишь? – Сын провел ногтем по паре строк.

– Чтоб им пусто было, – фыркнул отец. – Почему же попросту не написать?

– Папуля, – сказала мать, – ты выбирай из того, что понятно.

– Терпеть не могу выбирать. А другие что едят? К примеру, вот за тем столиком? – Приглядываясь, отец подался вперед и вытянул шею. – На вид аппетитно. Закажу-ка и я то же самое.

– Твой папа, – сказала мать, – всегда так заказывал. Если бы люди за тем столиком грызли кнопки или свиные желудки, он бы все равно заказал то же самое.

– Припоминаю, – тихо сказал сын и допил вино. Он глубоко вздохнул, подождал немного и выдохнул.

– Что тыбудешь, мам?

– А ты,сынок?

– Бифштекс по-гамбургски…

– Ну и я за компанию, – сказала мать, – чтобы не создавать лишних сложностей.

– Мама, – возразил сын, – какие могут быть сложности? В меню три десятка блюд.

– Нет, – отрезала мать и, опустив меню, накрыла его салфеткой, будто маленькое бездыханное тельце. – Разговор окончен. Вкус моего сына – мойвкус.

Потянувшись за вином, сын обнаружил, что бутылка пуста.

– Ничего себе, – сказал он, – неужели мы всё выпили?

– «Мы» – это громко сказано. Закажи еще, сын. А пока давай я с тобой поделюсь. – Отец отлил ему половину своего бокала. – Такого вина можно хоть ведро выпить.

Официант принес еще вина, которое тут же было откупорено и разлито по бокалам.

– Береги печень! – напомнила мать.

– Это что: угроза или тост? – спросил отец.

Когда они в очередной раз подняли бокалы, сын поймал себя на мысли, что вечер не задался: беседа шла совсем не так, как рисовалось в мечтах.

– Твое здоровье, сын!

– И твое, папа. Мам, за тебя!

И снова он покраснел и умолк, потому что вспомнил то место, откуда сегодня появились родители – безмолвные ряды тесных пристанищ с мраморными крышами, на которых высечены звучные имена; такое место, где слишком много крестов и слишком мало ангелов.

– За ваше здоровье, – негромко повторил сын.

Мать наконец-то подняла свой бокал и пригубила не более капли, словно полевая мышка.

– Ой, – поморщилась она, – кислое.

– Вовсе нет, мам, – сказал сын. – Это такой сорт. Неплохое вино, поверь…

– Если оно такое хорошее, – возразила мать, – почему вы стараетесь его побыстрее проглотить?

– Ну, мать! – не выдержал отец. – Ты как скажешь!.. – Его разобрал смех, он хлопнул в ладоши, облокотился на стол и постарался напустить на себя серьезный вид. – Полагаю, тебе не терпится спросить, зачем мы пришли?

– Не тыже нас собрал, отец. Оннас позвал. Твой сын.

– Шучу, мамуля. Ну, сын, скажи, зачем ты это сделал?

Родители ждали ответа.

– Вы о чем?

– Зачем ты нас сюда позвал?

– Ах, вот оно что…

Наполнив опустевший бокал, сын промокнул лицо салфеткой – его прошибла испарина.

– Погодите, – сказал он, – мне надо собраться с мыслями…

– Не дави на него, папа, дай мальчику прийти в себя.

– Конечно, конечно, – согласился отец. – Просто нам пришлось изрядно потрудиться, чтобы привести себя в надлежащий вид, выкроить время и проделать этот путь. К тому же…

– Отец…

– Нет уж, Элис, позволь мне договорить. Сын мой, милый мальчик, то место,где ты нас поселил, – далеко не самое лучшее.

– Не хуже других, – сказала мать.

– Гораздо хуже, и ты это знаешь. – Отец вилкой начертил это место на скатерти. – У черта на рогах, повернуться негде. Унылые задворки. Про отопление и говорить нечего!

– Ну, допустим, зимой бывает холодновато, – признала мать.

– Ничего себе «холодновато»! Такой мороз, что трещины идут во все стороны. А уж соседей и вспоминать противно!

– Ты всегда придирался к соседям, везде, в любых обстоятельствах, – заметила мать. – Соседи выезжали – ты говорил: «Попутный ветер». Новые въезжали, а ты: «Принесла нелегкая…»

– Здешние всех переплюнули. Сынок, ты не мог бы нам как-нибудь помочь?

– Помочь? – переспросил сын и подумал: боже мой, они просто не соображают, откуда пришли, не знают, где были двадцать лет, не понимают, почему там холодно…

– А летом слишком жарко, – продолжал отец. – Плавишься от жары, а ботинки не снять. Не смотри на меня так, мама. Почему не сказать сыну все без утайки? Он что-нибудь придумает, правда ведь, сынок? Подыщет нам новое место…

– Да, папа.

– Голова болит, сын?

– Нет-нет. – Сын открыл глаза и потянулся за вином. – Я этим займусь. Обещаю.

Интересно, подумал он, доводилось ли кому-нибудь подыскивать в такой ситуации новое пристанище исключительно ради хорошего вида и приятного соседства? Позволено ли это законом? Да и куда их везти? Куда они захотят перебраться? Может, в Чикаго? Есть там одно место, достаточно высокое…

Только теперь к их столику подошел официант, чтобы принять заказ.

– Мне – то же самое, что ему. – Мать кивнула на сына.

– Мне – то, что ест вот тот человек, – сказал отец.

– Бифштекс по-гамбургски, – заказал сын.

Официант ушел и вскоре вернулся. Они начали торопливо есть.

– У нас что, соревнование на скорость?

– Верно, куда спешить? Ах!

И тут вдруг все закончилось. Прошел ровно час. Опустив вилку и нож, сын допил четвертый бокал вина. Неожиданно его лицо озарилось улыбкой.

– Вспомнил! – воскликнул он. – Я же говорил, что мне надо собраться с мыслями! Почему я вас позвал, почему сюда вытащил!

– Ну? – подбодрила его мать.

– Говори, сын, – сказал отец.

– Я… – начал сын.

– Что?

– Я…

– Ну-ну?

– Я, – сказал сын, – люблю вас.

От его слов родители откинулись на спинки стульев. Они молча обменялись взглядами, ссутулившись и повесив головы.

– Слово даю, сынок, – промолвил отец. – Мы это знаем.

– Мы тоже тебя любим, – сказала мать.

– Да, это так, – срывающимся голосом подтвердил отец, – да.

– Но мы стараемся об этом не думать, – сказала мать. – Нам очень тяжело, когда ты нас не зовешь.

– Мама! – воскликнул сын и чуть не сказал: ты опятьзабываешься!

Вместо этого он пообещал:

– Я буду звать вас чаще.

– В этом нет нужды, – сказал отец.

– Поверьте, так и будет!

– Не давай обещаний, которые не намерен выполнять, вот мой принцип. Ладно, сынок. – Отец сделал глоток вина. – Что еще ты нам хотел сказать?

– Что еще? – Сын был поражен. Разве недостаточно того, что он признался им в большой, бесконечной любви… – Как сказать…

Он замялся. Посмотрел в окно ресторана на молчаливую телефонную будку, откуда звонил час назад.

– Мои дети… – начал он.

– Дети! – разволновался отец. – Ей-богу, как я мог забыть! Кто у тебя?..

– Дочки, кто же еще! – сказала жена, толкнув мужа локтем. – Что с тобой творится?

– Если ты за двадцать лет не поняла, что со мной творится, то объяснять без толку. – Отец повернулся к сыну. – Разумеется, дочки. Они сейчас совсем взрослые. А были такие крошки, когда мы в последний раз виделись…

– Погоди, пусть нам сын о них расскажет, – перебила мать.

– Рассказывать, собственно, нечего. – Сын неловко запнулся. – Тьфу ты. Много чего можно рассказать. Только зачем?

– А ты попробуй, – сказал отец.

– Бывает такое…

– Да?

– Бывает такое ощущение, – медленно продолжал сын, опустив глаза, – будто мои дочери – вдумайтесь: мои дочериумерли, а вы, выживы! Как это объяснить?

– Почти во всех семьях происходит то же самое, – сказал отец, доставая сигару, отрезая кончик и закуривая. – Тебя не сразу поймешь, сынок.

– Пап… – укорила мать.

– Всегда так было и сейчас то же самое, это чистая правда. Я хочу сказать: его не сразу поймешь. Но ты продолжай, а покамест плесни мне еще вина. Давай.

Сын налил ему вина и сказал:

– Не могу их понять. Поэтому у меня две проблемы. Вот я вас и позвал. Одна: мне очень плохо без вас. Вторая: мне очень плохо без них. Вот вам и загадка. Почему так получается?

– На первый взгляд… – начал отец.

– Такова жизнь, – с глубокомысленным видом кивнула мать.

– Это все,что вы можете посоветовать? – воскликнул сын.

– Извини, мы знаем, что ты сегодня расстарался, ужин был на славу, вино первоклассное, просто мы от этого отвыкли, мой мальчик. Мы даже не помним, каким ты был! Что с нас возьмешь? Ровным счетом ничего! – Отец чиркнул спичкой и наблюдал, как пламя обволакивает очередную сигару. – Нет, сын. Проблема в другом. Неловко об этом говорить. Даже не знаю, как подступиться…

– Твой отец хочет сказать…

– Нет, я сам, Элис. Надеюсь, мой мальчик, ты не обидишься, ведь я же на тебя не обижаюсь…

– Что бы ты ни сказал, пап, я пойму, – уверил его сын.

– Господи, как тяжело. – Отец бросил сигару и прикончил следующий бокал вина. – Но никуда не деться: понимаешь, сынок, почему мы теперь так редко видимся… – Он задержал дыхание, а потом выпалил: – Да просто из-за твоей невыносимой занудливости!

На стол будто подбросили бомбу. Все трое замерли, уставившись перед собой.

– Что? – переспросил сын.

– Я сказал…

– Нет, нет, я слышал, – сказал сын. – Я слышал. Вам со мной невыносимо. – Он попробовал эти слова на вкус. Они отдавали горечью. – Вам со мной скучно? Боже! Вам со мной скучно!

Он залился краской, из глаз брызнули слезы, и вдруг он расхохотался во все горло, стуча по столу кулаком правой руки и прижимая левую руку к ноющей от боли груди, а потом вытер глаза салфеткой.

– Вам со мной скучно!

Отец с матерью для приличия помолчали, а потом тоже начали фыркать, посмеиваться, судорожно хватать ртом воздух. Наступила разрядка, а с ней пришло веселье.

– Извини, сынок! – кричал отец. Слезы текли у него из глаз, но сам он улыбался.

– Он не нарочно… – с трудом выговорила мать, которая раскачивалась туда-сюда, издавая смешки при каждом вздохе.

– Нет, нарочно, нарочно! – кричал сын. – Он это нарочно!

Теперь все в ресторане смотрели на веселящуюся троицу.

– Еще вина! – потребовал отец.

– Еще вина.

Когда из последней бутылки извлекали пробку и разливали по бокалам вино, все трое сидели в довольном молчании, улыбаясь и тяжело дыша. Сын поднял бокал и произнес тост:

– За того, кто самый занудливый!

Это их опять развеселило, они хохотали, отдувались, колотили руками по столу, утирали слезы радости, подталкивали друг дружку локтями.

– Ну, сын, – сказал наконец отец, немного успокоившись. – Уже поздно. Нам пора.

– Куда вам спешить? – хохотнул сын и тут же замолчал. – Да, верно. Я не подумал.

– Да не расстраивайся ты, – сказала мать. – Не так уж там и плохо, как отец расписывает.

– Понимаю, – тихо сказал сын, – но разве там не… тоскливо?

– Можно приноровиться… Пейте вино. Так-то лучше!

Они допили вино, еще немного посмеялись, качая головами, потом вышли из дверей ресторана и окунулись в тепло летней ночи. Было только восемь часов, с озера дул легкий ветерок, в воздухе веяло ароматом цветов – хотелось просто идти без остановки куда глаза глядят.

– Давайте я вас провожу, – предложил сын.

– Нет, не стоит.

– Мы сами доберемся, сынок, – сказал отец. – Так будет лучше.

Они стояли и смотрели друг на друга.