Текст книги "К западу от Октября (сборник)"

Автор книги: Рэй Дуглас Брэдбери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

У Дедули отвисла челюсть.

– Сеси! – вскричала Родня. – Будь здорова!

– И вам не хворать, – сказал Дедуля.

Поезд потянулся в горы, к западу от Октября.

На длинном повороте Дедуля стал клониться вбок и поскрипывать.

– Эй, – шепнул Том, – кажись, приехали.

– И верно. Тишина.

Потом Уильям тоже сказал:

– Кажись, приехали.

Опять повисло молчание. Паровоз дал гудок.

– Что-то я притомился, – посетовал Джон.

– Тыпритомился! – хмыкнул Дедуля.

– Запашок тут… – отметил Филип.

– Неудивительно. Дедуле-то десять тысяч лет. Верно, Дедуля?

– Всего четыре тыщи, не болтай ерунды! – Дедуля постучал по черепу костяшками пальцев. В голове заметались испуганные птицы. – Тише вы там!

– Ну, будет, будет, – примирительно зашептала Сеси. – Я прекрасно выспалась и могу тебя немного проводить, Дедуля, – научу, как лучше содержать, укрощать и оберегать этих воронов и стервятников у тебя в клетке.

– Кто тут ворон? Кто тут стервятник? – возмутились двоюродные.

– Замолчите. – Сеси утрамбовала братьев, как табак в давно не чищенной трубке. Тело ее было далеко – оно привычно спало в постели, а разум тихо витал среди них, осязал, толкался, завораживал, усмирял. – Скажите «спасибо». Вы только посмотрите вокруг.

Братья огляделись.

И верно, у Дедули под темечком было уютно, как в тепле чердака: сложив прозрачные крылья, вокруг покоились воспоминания, перетянутые ленточками, разложенные стопками и пачками, укутанные в саваны, припорошенные тенями. Самые яркие вспыхивали то тут, то там лучами янтарного света, а из каждого луча отливался и чеканился где золотой час, где летний денек. От пожелтевших сводов, под которыми теперь толкались невидимые локти, тянуло потертой кожей и паленым конским волосом да еще, едва уловимо, какой-то неопрятностью.

– Глянь, – перешептывались братья. – Чтоб я сдох! Ничего себе!

Затаив дыхание, они теперь заглядывали в пыльные бойницы стариковских глаз и видели огромный, огнедышащий паровоз, который уносил их сквозь бронзово-зеленый осенний мир, проносящийся мимо, будто поток машин перед подернутыми паутиной окнами старого дома. Когда они заговорили Дедулиными устами, голос получился глуховатый, как у ржавого церковного колокола. Между тем в волосатые уши назойливыми радиопомехами врывались голоса летящего мира.

– Ну ладно, – смирился Том, – лучше уж так, чем вовсе без тела.

– Голова кружится, – сказал Джон. – Не могу привыкнуть к бифокальным стеклам. Дедуля, сними очки, сделай одолжение.

– Блажь!

Поезд загрохотал по мосту.

– Надо поглядеть, что там делается, – решил Том.

У Дедули начали подрагивать руки-ноги.

– Не дергайся, малец!

Дедуля крепко зажмурился.

– Открой ставни, Дедуля! Поглядеть охота!

Глазные яблоки вращались под веками.

– Вон девчонка красивая, вся из себя ладненькая! Не теряйся!

Дедуля зажмурился еще крепче.

– На всем свете другой такой не сыщешь!

Не удержавшись, Дедуля приоткрыл один глаз.

– Наконец-то! – сказали все хором. – Есть на что посмотреть, верно, Дедуля?

– Блажь!

Девушка раскачивалась из стороны в сторону, наклонялась вперед и откидывалась назад в такт движению поезда, – хорошенькая, как игрушка, которую можно выиграть на ярмарке, посшибав молочные бутылки.

– Эка невидаль! – Дедуля захлопнул свои окна.

– Сезам, откройся!

В тот же миг его зрачки были повернуты в нужную сторону.

– Не сметь! – закричал Дедуля. – Меня Бабушка прибьет!

– Да она не узнает!

Девушка обернулась, будто ее окликнули. Потом стала клониться назад, готовая упасть на всех и каждого разом.

– Одумайтесь! – вопил Дедуля. – Ведь с нами Сеси! Она невинна, да к тому же…

– Невинна! – Чердак содрогнулся от хохота.

– Дед, – тихо промолвила Сеси, – после всех моих ночных приключений, после всех странствий, не так уж я и…

– Невинна, – подхватили братья.

– Я бы попросил! – запротестовал Дедуля.

– Нет, это я бы тебя попросила, – шепотом продолжала Сеси. – Мне тысячу раз доводилось летними ночами прошивать насквозь окна спальни. Я блаженствовала на хрустких снежных простынях, подложив под голову сугробы, купалась голышом в августовский полдень, а потом лежала на берегу, где меня разглядывали птицы…

– Не желаю… – Дедуля заткнул уши, – этого слушать!

– А придется. – Ее голос летел над прохладными лугами, припоминая. – Я опускалась на теплое, летнее девичье лицо и смотрела на какого-то парня, и в тот же миг вселялась в этого парня, чтобы обжигать горячим дыханием и не сводить глаз с вечно летней девушки. В брачную пору вселялась я и в мышей, и в трепетных неразлучников, и в нежных голубков. Пряталась в бабочках, соединившихся на цветке клевера…

– Кошмар! – содрогнулся Дедуля.

– Я мчалась в санях декабрьской ночью: падал снег, из розовых лошадиных ноздрей валил пар, а я куталась в меха вместе с шестерыми седоками, шарила под теплой полостью, что-то искала и находила, а потом…

– Хватит! Сил моих нет! – вскричал Дедуля.

– Браво! – вскричали двоюродные. – Бис!

– …а потом я проникла в сказочный замок из плоти и крови – в прекраснейшую женщину!..

Дедуля остолбенел.

Как будто на него опустилась снежная пелена, заставившая молчать. Он явственно ощутил: у лица качаются цветы, на ухо шепчет легкий июльский ветерок, тело согревается теплой волной, на тщедушном стариковском торсе набухает грудь, а внизу живота расцветает огненный бутон. Сеси говорила, а его губы делались мягкими и сочными, еще чуть-чуть – и с этих губ сорвалась бы неудержимая лавина стихов; жилистые, словно изъеденные ржавчиной, пальцы опустились на колени, стали наливаться сливками, молоком, талым яблочным снегом. Потупившись, он в ужасе стиснул кулаки, чтобы окончательно не обабиться!

– Не хочу! Верни мои руки! Прополощи мне рот!

– Хватить трепаться. – Это заговорил внутренний голос – Филип.

– Только время теряем, – подхватил Том.

– Надо бы познакомиться с той девчонкой, что сидит через проход, – сказал Джон. – Все согласны?

– Все! – пропел в одно горло вокальный квартет. Дедуля подскочил – его словно дернули за невидимые веревочки.

– Возражений нет?

– Есть! – вскричал Дедуля.

Он надавил себе на веки, надавил на темя, надавил на ребра. Чудовищное ложе, потеснившее все его нутро, обрушилось, увлекая за собой перепуганных узников.

– Вот вам!

Братья рикошетом запрыгали в потемках.

– На помощь! Сеси! Тут темно хоть глаз выколи! Посвети, Сеси!

– Я здесь, – отозвалась Сеси.

До старика что-то дотронулось: ущипнуло, пощекотало, почесало за ухом, пробежало по спине. У него дрогнули колени, скрипнули лодыжки. В горло набились перья, в носу защипало от гари.

– Уилл, левая нога, шевелись! Том, правая нога, оп-па! Филип, правая рука! Джон, левая! Резко! А я подхвачу цыплячье туловище. Готовы? Дружно!

– Раз-два!

– Взяли! Живо!

Дедуля побежал.

Только не через проход, а вдоль вагона – охая и сверкая глазами.

– Стой! – грянул античный хор. – Девчонка не там! Эй, кто-нибудь, поставьте ему подножку! Ноги-то у кого? У тебя, Уилл? У Тома?

Дедуля распахнул дверь, выскочил в продуваемый ветром тамбур и уж примерился было спрыгнуть в пролетающие мимо подсолнухи. Как вдруг:

– Замри! Примерзни! – раздалось у него изо рта.

Он так и примерз к задней площадке стремительно несущегося поезда.

Через мгновение, подхваченный какой-то силой, он снова очутился в вагоне. На повороте его бросило прямехонько в объятия к той миловидной девушке.

– Прошу… – Дедуля вскочил, – меня простить.

– Прощаю. – Девушка широко раскрыла объятия.

– Нет-нет, умоляю, не затрудняйтесь, не нужно! – Дедуля рухнул в кресло напротив и зажмурился. – Черт! Проклятье! А ну, замрите! Убирайтесь на чердак, вампиры! Чтоб вам пусто было!

Братья с ухмылкой заткнули ему уши воском.

– Не забывайтесь! – процедил сквозь зубы Дедуля. – Где вы, молодые жеребцы, а где я, полутруп!

– Ну и что? – пропел камерный квартет за сомкнутыми веками. – С нами и ты станешь молодым жеребцом!

Он почувствовал, как в животе подожгли шнур, от которого в груди рванула бомба.

– Нет!

В потемках Дедуля дернул за какой-то шнурок. Распахнулась потайная дверца. Братья кубарем полетели в бесконечный, манящий лабиринт многоцветья и памяти. Где явственно виднелись какие-то фигуры, такие же манящие и почти такие же теплые, как сидящая напротив девушка. На лету братья вопили:

– Эй, полегче!

– Где это я?

– Том!

– Я где-то в Висконсине! Как меня сюда занесло?

– А я на пароходе, плыву по Гудзону! Уильям!

Уильям откликнулся откуда-то издалека:

– Я в Лондоне. Вот угораздило! В газете число: двадцать второе августа тысяча девятисотого года!

– Не может быть! Сеси!

– Сеси тут ни при чем! Это все я! – сообщил вездесущий Дедуля. – Вы все у меня вот где, на чердаке, будь он неладен, и пользуетесь моей памятью о местах и встречах, как бумажными полотенцами. Берегите головы, потолок-то низкий!

– Ну-ну, – хмыкнул Уильям, – тогда что же я разглядываю сверху – Большой Каньон или морщину на твоей мошонке?

– Большой Каньон, – подтвердил Дедуля. – Год тысяча девятьсот двадцать первый.

– Здесь женщина! – воскликнул Том. – Совсем близко!

В ту пору, двести весен тому назад, женщина была чудо как хороша. Имени ее Дедуля не помнил. Она попросту оказалась рядом в теплый полдень, когда он жадно срывал сладкие плоды.

Том потянулся к прекрасному видению.

– Руки прочь! – прикрикнул Дедуля.

И ее лицо растворилось в прозрачном летнем воздухе. Женщина улетала все дальше и дальше, туда, где кончалась дорога, и вскоре окончательно скрылась из виду.

– Черт тебя раздери! – взвился Том.

Братья пришли в неистовство: они распахивали двери, носились по тропинкам, хлопали ставнями.

– Глядите! Вот это да! Глядите! – закричали все вразнобой.

Воспоминания лежали аккуратными штабелями – миллион в глубину, миллион в ширину. Рассортированные по секундам, минутам, часам. Вот смуглая девушка расчесывает волосы. Вот она гуляет, бежит, спит. Каждый ее жест хранился в ячейках цвета загара и ослепительной улыбки. Можно было ее поднять, закружить, отослать прочь, позвать назад. Только скажи: Италия, год тысяча семьсот девяносто седьмой – и вот она уже танцует в согретой солнцем беседке или плывет по лунным водам.

– Дед! А Бабушка про нее знает?

– Как пить дать, у тебя и другие были!

– Тысячи! – воскликнул Дедуля. Он приоткрыл одно веко: – Полюбуйтесь!

Тысяча женщин двигалась вдоль магазинных полок.

– Да ты хват, Дедуля!

От правого уха до левого в Дедулиной голове начались раскопки и пробеги – по горам, выжженным пустыням, узким тропкам, большим городам.

Наконец Джон схватил под локоток прелестную одинокую незнакомку.

Взял ее за руку.

– Не сметь! – Дедуля в гневе вскочил с места. Пассажиры глазели на него в изумлении.

– Попалась! – сказал Джон.

Красавица обернулась.

– Болван! – зарычал Дедуля.

Вся стать красавицы вдруг скукожилась. Вздернутый подбородок заострился, щеки обвисли, глаза ввалились и утонули в морщинах.

Джон отпрянул:

– Бабушка, никак это ты?!

– Сеси! – Дедулю затрясло. – Засунь Джона хоть в птицу, хоть в камень, а лучше брось в колодец! В моей дурьей башке ему не место! Ну же!

– Убирайся, Джон! – приказала Сеси.

И Джон исчез.

Он переселился в малиновку, которая распевала на заборе, промелькнувшем за окнами поезда.

Бабушка, совсем увядшая, осталась стоять в темноте. Дед коснулся ее ласковым мысленным взором, чтобы к ней вернулась молодая стать. Глаза, щеки, волосы вспыхнули свежими красками. Тогда он надежно припрятал ее в далеком безымянном саду.

Дедуля открыл глаза.

На оставшуюся троицу братьев хлынул солнечный свет.

Юная девушка все так же сидела на своем месте.

Дедуля поспешил зажмуриться, но было поздно. Братья поднялись за его взором.

– Какие же мы дураки! – сказал Том. – Что толку перебирать старье? Настоящее – вот оно! Эта девчонка! Правда ведь?

– Правда! – шепотом подтвердила Сеси. – Слушайте меня! Сейчас я перенесу Дедулю в ее тело. Потом перенесу ее разум в Дедулину голову! С виду он так и останется сидеть в кресле как чучело, а уж мы с вами покувыркаемся, попрыгаем, зададим жару! Даже проводник ни о чем не догадается! Дедуля сидит себе и сидит, даром что у него в голове хохот и свальный грех. А тем временем его собственный разум побудет в голове у этой милашки! Неплохое будет приключение: прямо в вагоне, средь бела дня, а другим невдомек.

– Давай! – разом сказали все трое.

– Ни за что. – Дедуля извлек из кармана белые пилюли и проглотил сразу две.

– Останови его! – завопил Уильям.

– Фу-ты, – расстроилась Сеси. – Такой был отличный, веселый, хитроумный план.

– Всем доброй ночи, – пожелал Дедуля; снотворное уже начинало действовать. – А вас, дитя мое, – ласково заговорил он, глядя слипающимися глазами на юную попутчицу, – вас только что удалось спасти от такой судьбы, которая хуже десяти тысяч смертей.

– Как вы сказали? – не поняла девушка.

– Ты все еще тверда в непорочности своей ^[16], – пробормотал Дедуля, погружаясь в сон.

Ровно в шесть часов поезд прибыл в Кранамокетт. Только тогда Джона вернули из ссылки, избавив от него малиновку, что пела на заборе.

Ни один из тамошних родственников не пожелал взять к себе братьев.

Через три дня Дедуля погрузился на поезд и поехал обратно в Иллинойс, а в голове у него персиковыми косточками перекатывались четверо двоюродных.

Там они и остались: каждый отвоевал себе местечко на солнечно-лунном чердаке у Дедули.

Том поселился с капризной субреткой в Вене тысяча восемьсот сорокового, Уильям обосновался в Лейк-Каунти с блондинкой неопределенного возраста, родом из Швеции, а Джон болтается по злачным местам от Сан-Франциско до Берлина и Парижа, изредка вспыхивая озорным огоньком в Дедулином взгляде. Что до Филипа, тот уединился в чулане и читает все книги, которые Дедуля прочел за свою долгую жизнь.

А Дедуля ночами нет-нет да и подкатится к Бабушке под одеяло.

– Да ты что! – возмущается она и переходит на крик: – В твои-то годы! Брысь отсюда!

И давай его тузить, и тузит до тех пор, пока он, хохоча в пять голосов, не откатывается на свою половину; там он притворяется спящим, а сам только и ждет удобного момента, чтобы застать ее врасплох пятью разными подходцами.

Последний цирк

Холодной ноябрьской ночью Джергис Красный Язык (так его прозвали за то, что он вечно сосал красные леденцы), примчавшись ко мне под окно, издал вопль в сторону жестяного флюгера на крыше нашего дома. Когда я высунулся на улицу, изо рта вырвалось облачко пара:

– Чего тебе, Красный Язык?

– Тихоня, выходи! – крикнул он. – Цирк!

Через три минуты я уже сбегал с крыльца, вытирая о коленку два яблока. Красный Язык приплясывал, чтобы не окоченеть. Решили до станции бежать наперегонки: кто продует, тот старый пень.

На бегу мы грызли яблоки, а город еще спал.

У железнодорожных путей мы остановились послушать, как гудят рельсы. Откуда-то издалека сквозь предрассветную тьму в наши края спешил – сомнений не было – настоящий цирк. Его приближение дрожью отдавалось в рельсах. Я приложил ухо к металлу:

– Едет!

И верно, вскоре из-за поворота черным вихрем вылетел паровоз: впереди огонь и свет, позади – клубы дыма. Товарные вагоны снаружи освещались зелеными и красными гирляндами, а изнутри оглашались рыком, визгом и гвалтом. На станции все пришло в движение, по сходням шествовали слоны, катились клетки; с первыми лучами солнца звери, циркачи, Красный Язык и я уже вышагивали по улицам, направляясь к пустоши, где каждая травинка сверкала хрусталем, а с кустов, если задеть ветку, обрушивался целый ливень.

– Ну и дела, Крас, – поразился я. – Только что было пустое место. А теперь – глянь!

Мы смотрели во все глаза. На пустыре расцвел огромный шатер, как японский цветок на холодном пруду. Зажглась иллюминация. Не прошло и получаса, как в воздухе потянуло горячими блинчиками; кругом зазвенел смех.

Все это нас заворожило. Прижав руку к груди, я почувствовал, что сердце колотится прямо под ладонью, как игрушечный попрыгунчик. Мне хотелось только смотреть вокруг и вдыхать этот запах.

– Айда домой! Жрать охота! – гаркнул Крас и дал мне пинка, чтобы обойти на старте.

– Отдышись и умойся, – потребовала мама, оторвавшись от стряпни.

– Блинчики! – Меня изумил ее дар предвидения.

– Как там цирк? – Отец посмотрел на меня поверх газеты.

– Классно! – сказал я. – Вообще!

Умывшись холодной водой из-под крана, я придвинул стул в тот самый миг, когда мама поставила на стол блины. Она протянула мне кувшинчик:

– Возьми сироп.

Я набросился на еду, а отец поудобнее сложил газету и вздохнул:

– Куда катится этот мир, ума не приложу.

– А ты не читай газеты по утрам, – сказала мама. – От них бывает расстройство желудка.

– Полюбуйтесь! – воскликнул отец, ткнув пальцем в газетную полосу. – Бактериологическое оружие, ядерная бомба, водородная бомба. Это заслонило все другие события!

– У меня, например, – сказала мама, – на этой неделе будет большая стирка.

Отец нахмурился:

– Неудивительно, что мир катится в тартарары: люди сидят на пороховой бочке, а мысли у них – о стирке. – Расправив плечи, он придвинулся ближе к столу. – Задумайтесь: тут сказано, что одна ядерная бомба нового поколения может стереть с лица земли весь Чикаго. А от такого города, как наш, и кляксы не останется. Меня не покидает мысль: как это все прискорбно.

– Что прискорбно? – не понял я.

– Для достижения нынешнего уровня человечество потратило миллионы лет. Мы научились строить города, большие и малые, буквально на пустом месте. Представьте: сто лет назад нашего города не было и в помине. Сколько понадобилось трудов и усилий, чтобы возвести его по кирпичику – а что дальше? Бах – и конец!

– Ну нет, с нами такого не случится, – сказал я.

– Вот как? – фыркнул отец. – Это почему же?

– Не может такого быть, и все.

– Хватит вам. Оба хороши. – Тут мама кивнула в мою сторону. – Ты мал еще, чтоб в этом разбираться. – Потом она кивнула в папину сторону. – А ты годами стар, да разумнее не стал.

Завтрак продолжился в молчании. Потом я спросил:

– Пап, а что здесь было, когда города не было?

– Ничего. Озеро да пригорки, вот и все.

– А индейцы?

– Вряд ли. Просто безлюдная местность: леса, холмы, больше ничего.

– Передай-ка сироп, – сказала мама.

– Бум! – заорал Крас. – Я – атомная бомба! Трах-бах!

Мы стояли в очереди перед кинотеатром «Элит». Настал самый знаменательный день в году. С утра пораньше мы отправились к цирку и торговали шипучкой вразнос, чтобы заработать на билеты. После полудня нас ожидало кино про индейцев и ковбоев, а вечером – цирковое представление! Мы ощущали себя настоящими богатеями и давились от хохота. Крас, без устали изображавший атомную бомбу, вопил:

– Бабах! Полный распад!

На экране ковбои гнались за индейцами. Через полчаса индейцы погнались за ковбоями – в обратном направлении. Публика устала топать ногами, и тут начались мультфильмы, которые сменились кадрами кинохроники.

– Гляди, атомная бомба! – Крас впервые за весь день притих.

На экране поднималось огромное серое облако, потом оно развеялось, а линкоры и крейсеры почему-то разломились на части; пошел дождь.

Крас ухватил меня за руку повыше локтя, а сам впился глазами в пылающую белизну.

– Во дает, скажи, Дуг! – Он ткнул меня в бок.

– Супер-дупер. – Хохотнув, я дал ему сдачи. – Мне б такую бомбу! Раз – и школы нет!

– Хрясь! Прощай, Клара Холмквист!

– Бум! Лети, полисмен О’Рурк!

На ужин были мясные фрикадельки с фасолью, зеленый салат и горячие булочки. Отец с непривычно угрюмым видом попытался изложить нам важные научные факты, вычитанные в каком-то журнале, но мама отрицательно покачала головой.

Я не сводил с него глаз.

– Пап, ты не заболел?

– Завтра же отменю эту подписку, – сказала мама. – От таких волнений можно язву заработать. Папа, ты меня слышишь?

– А мы такой фильм смотрели! – сообщил я. – Там атомная бомба разнесла эсминец.

Отец выронил вилку и уставился на меня в упор:

– У тебя, Дуглас, есть поразительная способность говорить самые неподходящие вещи в самый неподходящий момент.

Я заметил, что мама, скосив глаза, пытается поймать мой взгляд.

– Время идет, – сказала она. – Беги-ка в цирк, а то опоздаешь.

Надевая пальто и шапку, я слышал приглушенный голос отца:

– Давай продадим наш магазин. Что скажешь? Мы с тобой давно хотели куда-нибудь съездить, хотя бы в Мексику. Найдем подходящий городок. Может, там и поселимся.

– Ты хуже ребенка, – зашептала мать. – Слышать этого не хочу.

– Я и сам понимаю, это глупости. Не обращай внимания. Кстати, ты права: подписку надо аннулировать.

От ветра деревья сгибались пополам, небо усеяли звезды; посреди холмистой пустоши огромной бледной поганкой вырос цирк-шапито. Красный Язык в одной руке держал пакет воздушной кукурузы, в другой леденец, к подбородку – в точности как у меня – прилипли клочья сахарной ваты.

– Видал: борода растет! – веселился Красный Язык.

Публика оживленно переговаривалась в ярком свете фонарей, а служитель цирка колотил по брезенту бамбуковой палкой и громогласно возвещал, что на манеж выйдут Скелет, Женщина-Гора, Разрисованный Человек и Ластоногий Мальчик. Мы с Красом протиснулись сквозь толпу к билетерше, которая разорвала наши билеты пополам.

Как только мы нашли свои места и уселись на дощатую скамью, снизу грянул большой барабан, а на манеже появились слоны в богатом убранстве. И началось: в горячих лучах софитов солдаты палили из огнедышащих гаубиц; воздушные гимнастки, держась одними лишь белыми зубами, порхали, словно мотыльки, под куполом в облаках табачного дыма; акробаты раскачивались на трапеции среди шестов и канатов; заключенные в клетку львы мягко ступали по опилкам, а дрессировщик в белых лосинах постреливал из серебряного пистолета, извергавшего пламя и дым.

– Вот это да! – орали мы с Красом в один голос, то жмурились, то таращились, ахали и охали, заливались хохотом, удивлялись, не верили, поражались, веселились, задыхались от восторга и, разинув рты, пожирали глазами артистов.

По манежу грохотали колесницы, из горящих окон выпрыгивали клоуны, волшебные ящики превращали лысого человека в волосатого, а великана – в карлика. Оркестр пел, гудел и гремел, зал сверкал всеми цветами радуги, обдавал жаром и слепил блестками, публика неистовствовала.

Когда представление уже близилось к концу, я оторвал взгляд от манежа. И позади своего места заметил маленькую дырочку в брезенте. И через эту дырочку увидел старую пустошь, продуваемую ветрами, и одинокие звезды в небе. Холодный ветер легонько теребил шатер. И почему-то, обернувшись туда, где царило тепло, я содрогнулся от холода. Рядом хохотал Красный Язык, но я уже вполглаза следил за эквилибристами, которые, взгромоздясь на серебряный велосипед, балансировали где-то в вышине на тонкой проволоке под скороговорку – тра-та-та-та-та-та-та-та-та-та – малых барабанов и зачарованное молчание зала. Потом на арену высыпали клоуны числом не менее двух сотен и стали дубасить друг друга по головам – тут Красный Язык совсем зашелся и едва не сполз со своего места. Я сидел как истукан, и вскоре Красный Язык это заметил:

– Эй, ты чего, Дуг?

– Ничего.

Я встряхнулся. Обвел глазами крашеные распорки шатра, канаты, слепящие гирлянды. Оглядел набеленных клоунов и выдавил смешок:

– Вон там, Крас, до чего потешный толстяк!

Оркестр наяривал «Сивую кобылу».

– Кажись, все, – выдохнул Красный Язык.

Мы не спешили вставать со своих мест, а сотни и сотни довольных зрителей уже толкались в проходах, смеясь и болтая. В шатре висел густой табачный дым; духовые инструменты сиротливо свернулись калачиком на деревянном барьере, из-за которого только что обрушивались громоподобные волны музыки.

Нам не хотелось верить, что представление окончено, потому мы и приросли к месту.

– Ладно, пошли отсюда, – сказал Крас, но сам не пошевелился.

– Подождем еще, – отозвался я без всякого выражения, глядя в пространство.

Я думал, деревянные планки у меня под задницей исстрадались за долгие, непостижимые часы музыки и пестроты. Униформисты сновали по залу, ловко разбирая ряды сидений, чтобы подготовить их к вывозу. Брезент уже снимали с крюков. Со всех сторон слышался лязг, звон и треск: это цирк распадался на части.

Шатер опустел.

У выхода мы помедлили; в глаза летела пыль, деревья с шепотом роняли листву. А ветер гнал прочь и отжившие листья, и неугомонных людей. Иллюминация погасла. Мы поднялись на ближайший косогор и оттуда, провожая глазами уплывающие в сумрак синие огни и белесые очертания слонов, стучали зубами от холода и слушали перебранку циркачей под скрежет выдираемых из земли распорок. У нас на глазах шатер испустил последний вздох и тяжело осел на землю.

Через час грунтовая дорога пришла в движение от множества повозок, машин и золоченых клеток. Бледная пустошь обезлюдела. В небе поднималась луна, а роса превращалась в иней. Мы побрели лугом, вдыхая запах опилок.

– Ничего не осталось, – сказал Красный Язык, – одни опилки.

– Вот дырка от шеста, – заметил я. – А вон там еще одна.

– Как будто ничего и не было, – выговорил Крас. – Как будто мы сами это придумали.

Ветер гулял по опустевшему лугу, а мы смотрели, как дрожат голые деревья. Кругом не было ни огонька, ни шороха, даже цирковой запах постепенно улетучился.

– Слышь, – ухмыльнулся Крас, шаркая подошвами, – влетит нам – мало не покажется, если не явимся домой час назад!

Подгоняемые ветром, мы уныло брели вдоль пустынной дороги, засунув руки в карманы. Оставили позади притихший глубокий овраг, прошли окраинными закоулками среди спящих домов, откуда изредка доносились едва различимые звуки радио, услышали последнего сверчка и зацокали каблуками по грубой брусчатке центральных улиц в неверном, тусклом свете фонарей, горевших на каждом углу.

Я разглядывал дома и деревянные заборы, скаты крыш и освещенные окна, разглядывал все деревья, все камни мостовой. Разглядывал то свои башмаки, то Краса, который семенил рядом, клацая зубами. На здании суда, до которого было не менее мили, разглядел башенные часы, воздевшие бледный лик в сторону луны среди нагромождения черных городских построек.

– Пока, Дуг.

Я не ответил. Крас поплелся дальше, петляя между домами, а потом свернул за угол.

Прокравшись наверх, в спальню, я уже через минуту лежал в постели и смотрел в окно.

Наверно, мой брат Скип долго слушал, как я плачу, прежде чем решился положить руку мне на локоть.

– Что случилось, Дуг?

– Да так, – беззвучно всхлипнул я, не открывая глаз. – В цирке был.

Скип выжидал. Возле дома кругами ходил ветер.

– Ну и что?

– Да ничего. Просто он больше не приедет.

– Приедет, куда он денется, – сказал Скип.

– Нет, он уехал навсегда. И больше не вернется. Там ничего не осталось – пустое место.

– Тебе поспать надо. – Скип перевернулся на другой бок.

Слезы высохли. Где-то вдали еще светилось несколько окон. На станции прогудел паровоз; он двинулся с места и разогнался среди холмов.

Затаив дыхание, я лежал с открытыми глазами, пока безмолвные оконца далеких игрушечных домишек не угасли во мраке одно за другим.

Лорел и Гарди: роман

Он прозвал ее Стэнли, она называла его Олли ^[17].

Так было в начале, так было и в конце того романа, который мы озаглавим «Лорел и Гарди».

Ей было двадцать пять, ему – тридцать два, когда они познакомились в какой-то компании, где каждый потягивал коктейль и не понимал, зачем пришел. Но почему-то в таких случаях никто не торопится домой: все много пьют и лицемерно повторяют, что вечер удался на славу.

Как это часто бывает, они не заметили друг друга в переполненной комнате, и если во время их встречи играла романтическая музыка, ее не было слышно. Потому что гости громко беседовали, разбившись на пары, хотя смотрели при этом на других.

Они, можно сказать, блуждали в человеческом лесу, но не находили спасительной тени. Он шел за очередной порцией спиртного, а она пыталась отделаться от назойливого ухажера, когда их пути пересеклись в самой гуще бессмысленной толчеи. Они несколько раз одновременно шагнули влево-вправо, рассмеялись, и он ни с того ни с сего помахал ей длинным концом галстука, пропустив его сквозь пальцы. А она, не задумываясь, подняла руку и растрепала себе волосы, часто моргая и делая вид, будто ее ударили по макушке.

– Стэн! – вскричал он, узнав этот жест.

– Олли! – воскликнула она. – Где ты был раньше?

– Ну-ка, помоги! – потребовал он, разводя руки широким театральным жестом.

Смеясь, они схватили друг друга за локти.

– Я… – начала она, и ее лицо еще больше просветлело, – я знаю точное место – всего-то в паре миль отсюда, – где Лорел и Гарди в тысяча девятьсот тридцатом году волокли по лестнице пианино в ящике: полторы сотни ступенек вверх, а потом кубарем вниз! ^[18]

– Раз так, – обрадовался он, – срочно едем туда!

Хлопнула дверца его машины, заурчал двигатель.

Лос-Анджелес проносился мимо в последних лучах солнца.

Он затормозил в указанном ею месте.

– Это здесь!

– Даже не верится, – пробормотал он, не двигаясь, и оглядел предзакатное небо. Где-то внизу Лос-Анджелес зажигал первые огни.

– Неужели это та самая лестница? – кивком указал он.

– Ровно сто пятьдесят ступенек. – Она выбралась из открытого автомобиля. – Подойдем поближе, Олли.

– Непременно, – сказал он и добавил: – Стэн.

Они дошли до того места, где склон круто уходил вверх, и засмотрелись, как бетонные ступеньки отвесно поднимаются в небо. Его глаза слегка затуманились. Она тут же притворилась, что ничего не заметила, но на всякий случай взяла его под руку. И словно между делом предложила:

– Хочешь – поднимись. Давай. Иди.

И легонько подтолкнула его к лестнице.

Он зашагал наверх, вполголоса отсчитывая ступеньки, и с каждым шагом его голос набирал децибелы радости. Досчитав до пятидесяти семи, он превратился в мальчишку, играющего в любимую игру – старую, но открытую заново; он потерял представление о времени и, более того, не понимал, тащил ли он пианино вверх или убегал от него вниз.

– Погоди! – донесся откуда-то издалека ее возглас. – Задержись там, где стоишь!

Раскачиваясь и улыбаясь, будто в компании дружелюбных привидений, он остановился на пятьдесят восьмой ступеньке, а потом обернулся.

– Отлично, – услышал он ее голос. – Теперь спускайся.

Раскрасневшись, с затаенным чувством восторга, теснившим грудь, он побежал вниз. Ему явственно слышалось, как следом катится пианино.

– Остановись-ка еще разок!

У нее в руках был фотоаппарат. Заметив это, он непроизвольно поднял правую руку и вытащил галстук, чтобы помахать ей, как в первый раз.

– Теперь моя очередь! – крикнула она и побежала вверх, чтобы передать ему камеру.

От подножия ступенек он смотрел на нее снизу вверх, а она, забавно пожимая плечами, состроила смешную и печальную гримасу Стэна, растерянного, но влюбленного в жизнь. Он щелкал затвором фотоаппарата, желая только одного – остаться в этом месте навсегда.