Текст книги "Мальчик-невидимка"

Автор книги: Рэй Дуглас Брэдбери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Брэдбери Рэй

Брэдбери Рэй

Мальчик-невидимка

Рэй Брэдбери

Мальчик-невидимка

Л. Жданов, перевод

Она ваяла большую железную ложку и высушенную лягушку, стукнула по лягушке так, что та обратилась в прах, и принялась бормотать над порошком, быстро рас-тирая его своими жесткими руками. Серые птичьи бусинки глаз то и дело поглядывали в сторону лачуги. И каждый раз голова в низеньком узком окошке ныряла, точно в нее летел заряд дроби.

– Чарли! – крикнула Старуха. – Давай выходи! Я де-лаю змеиный талисман, он отомкнет этот ржавый замок! Выходи сей момент, а не то захочу – и земля заколышется, деревья вспыхнут ярким пламенем, солнце сядет средь белого дня!

Ни звука в ответ, только теплый свет горного солнца на высоких стволах скипидарного дерева, только пушистая белка, щелкая, кружится, скачет на позеленевшем бревне, только муравьи тонкой коричневой струйкой наступают на босые, в синих жилах, ноги Старухи.

– Ведь уже два дня не евши сидишь, чтоб тебя! – вы-дохнула она, стуча ложкой по плоскому камню, так что набитый битком серый колдовской мешочек у нее на поясе закачался взад и вперед.

Вся в поту, она встала и направилась прямиком к лачуге, зажав в горсти порошок из лягушки.

– Ну выходи! – Она швырнула в замочную скважину щепоть порошка. – Ах так! – прошипела она. – Хорошо же, я сама войду. – Она повернула дверную ручку пальцами, тем-ными, точно грецкий орех, сперва в одну сторону, потом в другую.

– Господи, о Господи, – воззвала она, – распахни эту дверь настежь!

Но дверь не распахнулась; тогда она кинула еще чуток волшебного порошка и затаила дыхание. Шурша своей длин-ной, мятой синей юбкой, Старуха заглянула в таинственный мешочек, проверяя, нет ли там еще какой чешуйчатой твари, какого-нибудь магического средства посильнее этой лягушки, которую она пришибла много месяцев назад как раз для такой вот оказии.

Она слышала, как Чарли дышит за дверью. Его родители в начале недели подались в какой-то городишко в Озаркских горах, оставив мальчонку дома одного, и он, страшась одиночества, пробежал почти шесть миль до лачуги Ста-рухи – она приходилась ему не то теткой, не то двоюрод-ной бабкой или еще кем-то, а что до ее причуд, так он на них не обращал внимания.

Но два дня назад, привыкнув к мальчишке, Старуха решила совсем оставить его у себя – будет с кем погово-рить. Она кольнула иглой свое тощее плечо, выдавила три бусинки крови, смачно плюнула через правый локоть, ногой раздавила хрусткого сверчка, а левой когтистой лапой попы-талась схватить Чарли и закричала:

– Ты мой сын, мой, отныне и навеки!

Чарли вскочил, будто испуганный заяц, и ринулся в кусты, метя домой.

Но Старуха юркнула следом – проворно, как пестрая ящерица, – и перехватила его. Тогда он заперся в ее лачуге и не хотел выходить, сколько она ни барабанила в дверь, в окно, в сучковатые доски желтым кулачком, сколько ни ворожила над огнем и ни твердила, что теперь он ее сын, больше ничей, и делу конец.

– Чарли, ты здесь? – спросила она, пронизывая доски блестящими, острыми глазками.

– Здесь, здесь, где же еще, – ответил он наконец уста-лым голосом. Еще немного, еще чуть-чуть, и он свалится сюда на приступку. Старуха с надеждой подергала ручку. Уж не перестаралась ли она – швырнула в скважину лиш-нюю щепоть, и замок заело. "Всегда-то я, как ворожу, либо лишку дам, либо не дотяну, – сердито подумала она, – никогда в самый раз не угадаю, черт бы его побрал!"

– Чарли, мне бы только было с кем поболтать вечера-ми, вместе у костра руки греть. Чтобы было кому утром хворосту принести да отгонять блуждающие огоньки, что подкрадываются в вечерней мгле! Никакой тут каверзы нет, сынок, но ведь невмоготу одной-то. – Она почмокала гу-бами. – Чарли, слышь, выходи, уж я тебя такому научу!

– Чему хоть? – недоверчиво спросил он.

– Научу, как дешево покупать и дорого продавать. Из-лови ласку, отрежь ей голову и сунь в задний карман, пока не остыла. И все!

– Э-э! – презрительно ответил Чарли. Она заторопилась.

– Я тебя средству от пули научу. В тебя кто стрельнет из ружья, а тебе хоть бы что.

Чарли молчал; тогда она свистящим, прерывистым ше-потом открыла ему тайну:

– В пятницу, в полнолуние, накопай мышиного корня, свяжи пучок и носи на шее на белой шелковой нитке.

– Ты рехнулась, – сказал Чарли.

– Я научу тебя заговаривать кровь, пригвождать к месту зверя, исцелять слепых коней – всему научу! Лечить коро-ву, если она дурной травы объелась, выгонять беса из козы. Покажу, как делаться невидимкой!

– О! – воскликнул Чарли.

Сердце Старухи стучало, словно барабан солдата Армии спасения.

Ручка двери повернулась, нажатая изнутри.

– Ты меня разыгрываешь, – сказал Чарли.

– Что ты! – воскликнула Старуха. – Слышь, Чарли, я так сделаю, ты будешь вроде окошка, сквозь тебя все будет видно. То-то ахнешь, сынок!

– Правда, буду невидимкой?

– Правда, правда!

– А ты не схватишь меня, как я выйду?

– Я тебя пальцем не трону, сынок.

– Ну ладно, – нерешительно сказал он. Дверь отворилась. На пороге стоял Чарли – босой, по-нурый, глядит исподлобья.

– Ну, делай меня невидимкой.

– Сперва надо поймать летучую мышь, – ответила Ста-руха. – Давай-ка, мчи!

Она дала ему немного сушеного мяса, заморить червяч-ка, потом он полез на дерево. Выше, выше... как хорошо на душе, когда видишь его, когда знаешь, что он тут и никуда не денется, после многих лет одиночества, когда даже "доб-рое утро" сказать некому, кроме птичьего помета да сереб-ристого улиткина следа...

И вот с дерева, шурша между веток, падает летучая мышь со сломанным крылом. Старуха схватила ее – теплую, тре-пещущую, свистящую сквозь фарфорово-белые зубы, а Чарли уже спускался вниз, перехватывая ствол руками, и победно вопил.

В ту же ночь, в час, когда луна принялась обкусывать пряные сосновые шишки, Старуха извлекла из складок сво-его просторного синего платья длинную серебряную иголку. Твердя про себя: "Хоть бы сбылось, хоть бы сбылось", она крепко-крепко сжала пальцами холодную иглу и тщательно прицелилась в мертвую летучую мышь.

Она уже давно привыкла к тому, что, несмотря на все ее потуги, всяческие соли и серные пары, ворожба не удается. Но как расстаться с мечтой, что в один прекрасный день начнутся чудеса, фейерверк чудес, алые цветы и серебряные звезды – в доказательство того, что Господь простил ее розовое тело и розовые грезы, ее пылкое тело и пылкие мысли в пору девичества. Увы, до сих пор Бог не явил ей никакого Знамения, не сказал ни слова, но об этом, кроме самой Ста-рухи, никто не знал.

– Готов? – спросила она Чарли, который сидел, обхва-тив поджатые стройные ноги длинными, в пупырышках, ру-ками, рот открыт, зубы блестят...

– Готов, – содрогаясь, прошептал он.

– Раз! – Она глубоко вонзила иглу в правый глаз мы-ши. – Так!

– Ох! – крикнул Чарли и закрыл лицо руками.

– Теперь я заворачиваю ее в полосатую тряпицу – вот так, а теперь клади ее в карман и носи там вместе с тря-пицей. Ну!

Он сунул амулет в карман.

– Чарли! – испуганно вскричала она. – Чарли, где ты? Я тебя не вижу, сынок!

– Здесь! – Он подпрыгнул так, что свет красными бли-ками заметался по его телу. – Здесь я, бабка!

Он лихорадочно разглядывал свои руки, ноги, грудь, пальцы.

– Я здесь!

Она смотрела так, словно полчища светлячков мельте-шили у нее перед глазами в пьянящем ночном воздухе.

– Чарли! Надо же, как быстро пропал! Точно колибри! Чарли, вернись, вернись ко мне!

– Да ведь я здесь! – всхлипнул он.

– Где?

– У костра, у костра! И... и я себя вижу. Вовсе я не невидимка!

Тощее тело Старухи затряслось от смеха.

– Конечно, ты видишь сам себя! Все невидимки себя видят. А то как бы они ели, гуляли, ходили? Тронь меня, Чарли. Тронь, чтобы я знала, где ты.

Он нерешительно протянул к ней руку.

Она нарочно вздрогнула, будто испугалась, когда он ее коснулся.

– Ой!

– Нет, ты и впрямь не видишь меня? – спросил он. – Правда?

– Ничего не вижу, хоть бы один волосок! Она отыскала взглядом дерево и уставилась на него блестящими глазами, остерегаясь глядеть на мальчика.

– А ведь получилось, да еще как! – Она восхищенно вздохнула. – Ух ты! Никогда еще я так быстро не делала невидимок! Чарли, Чарли, как ты себя чувствуешь?

– Как вода в ручье, когда ее взбаламутишь.

– Ничего, муть осядет. – Погодя, она добавила: – Вот ты и невидимка, что ты теперь будешь делать, Чарли?

Она видела, как озорные мысли вихрем роятся в его голове. Приключения, одно другого увлекательнее, плясали чертиками в его глазах, да по одному только его широко раскрытому рту было видно – что значит быть мальчиш-кой, который вообразил, будто он горный ветер.

Грезя наяву, он заговорил:

– Буду бегать по хлебам напрямик, забираться на самые высокие горы, таскать на фермах белых кур, поросенка увижу – пинка дам. Буду щипать за ноги красивых девчо-нок, когда спят, а в школе дергать их за подвязки.

Чарли взглянул на Старуху, и ее сверкающие зрачки увидели, как что-то скверное, злое исказило его лицо.

– И еще много кой-чего буду делать, уж я придумаю, – сказал он.

– Только не вздумай мне козни строить, – предупреди-ла Старуха. – Я хрупкая, словно весенний лед, со мной грубо нельзя.

Потом прибавила:

– А как с твоими родителями?

– Родителями?

– Не можешь же ты таким вернуться домой. Ты ж их насмерть перепугаешь! Мать так и шлепнется в обморок, будто срубленное дерево. Очень им надо на каждом шагу спотыкаться о тебя, очень надо матери поминутно звать: "Чарли, где ты?" – а ты у нее под носом!

Об этом Чарли не подумал. Он малость поостыл и даже прошептал: "Господи?", после чего осторожно ощупал свои длинные ноги.

– Ох, и одиноко тебе будет. Люди станут смотреть прямо сквозь тебя, как сквозь стеклянную банку, толкать, пихать на ходу – ведь тебя же не видно. А девчонки-то, Чарли, девчонки...

Он глотнул.

– Ну, что девчонки?

– Ни одна и глядеть на тебя не захочет. Думаешь, им нужно, чтоб их целовал парень, если ни его, ни губ не видать!

Чарли озабоченно ковырял землю пальцами босой ноги. Он надул губы:

– Все равно хоть немного побуду невидимкой. Уж я позабавлюсь! Буду осторожным, только и всего. Буду дер-жаться подальше от фургонов и коней. И от отца подальше, он как услышит шорох какой, сразу стреляет. – Чарли морг-нул. – Я же невидимка, вот и влепит он мне заряд крупной дроби, очень просто, почудится ему, что белка скачет на дворе, и саданет. Ой-ой...

Старуха кивнула дереву:

– А что, так и будет.

– Ладно, – рассудил Чарли, – сегодня вечером я по-буду невидимкой, а завтра утром ты меня по-старому сде-лаешь, решено?

– Есть же чудаки, выше себя прыгнуть стараются, – сообщила Старуха жуку, который полз по бревну.

– Это почему же? – спросил Чарли.

– А вот почему, – объяснила она. – Не так-то это просто было, сделать тебя невидимкой. И теперь нужно время, чтобы с тебя сошла невидимость. Это как краска, сразу не сходит.

– Это все ты! – вскричал он. – Ты меня превратила! Теперь давай ворожи обратно, делай меня видимым!

– Тише, не кричи, – ответила Старуха. – Само сойдет помаленьку, сперва рука покажется, потом нога.

– Это как же так – я иду по горам, и только одну руку видно?

– Будто пятикрылая птица скачет по камням, по еже-вике!

– Или ногу?..

– Будто розовый кролик в кустах прыгает!

– Или одна голова плывет в воздухе?

– Будто волосатый шар на карнавале!

– Когда же я целым стану?

Она прикинула, что, пожалуй, не меньше года пройдет. У него вырвался стон. Потом он захныкал, кусая губы и сжимая кулаки.

– Ты меня заколдовала, это все ты, ты наделала. Теперь мне нельзя бежать домой! Она подмигнула:

– Так оставайся, живи со мной, сынок, тебе у меня будет вот как хорошо, уж я тебя так баловать да холить стану.

– Ты нарочно это сделала! – выпалил он. – Старая карга, вздумала удержать меня! И он вдруг метнулся в кусты.

– Чарли, вернись!

Никакого ответа, только топот ног по мягкому темному дерну да сдавленный плач, но и тот быстро смолк вдали. Подождав, она развела костер.

– Вернется, – прошептала она. И громко заговорила, убеждая сама себя: – Будет у меня собеседник всю весну и до конца лета. А уж тогда, как устану от него и захочется тишины, спроважу его домой.

Чарли вернулся беззвучно вместе с первым серым про-блеском дня; он прокрался по белой от инея траве туда, где возле разбросанных головешек, точно сухой обветренный сук, лежала Старуха.

Он сел на скатанные ручьем голыши и уставился на нее.

Она не смела взглянуть на него и вообще в ту сторону. Он двигался совсем бесшумно, как же она может знать, что он где-то тут? Никак!

На его щеках были следы слез.

Старуха сделала вид, будто просыпается – она за всю ночь и глаз-то не сомкнула, – встала, ворча и зевая, и повернулась лицом к восходу.

– Чарли?

Ее взгляд переходил с сосны на землю, с земли на небо, с неба на горы вдали. Она звала его, снова и снова, и ей все мерещилось, что она глядит на него в упор, но она вовремя спохватывалась и отводила глаза.

– Чарли? Ау, Чарльз! – кричала Старуха и слышала, как эхо ее передразнивает.

Губы его растянулись в улыбку: ведь вот же он, совсем рядом сидит, а ей кажется, что она одна! Возможно, он ощущал, как в нем растет тайная сила, быть может, наслаж-дался сознанием своей неуязвимости, и уж, во всяком случае, ему очень нравилось быть невидимым.

Она громко произнесла:

– Куда же этот парень запропастился? Хоть бы зашумел, хоть бы услышать, где он, я бы ему, пожалуй, завтрак сготовила.

Она принялась стряпать, раздраженная его упорным мол-чанием. Она жарила свинину, нанизывая куски на ореховый прутик.

– Ничего, небось запах сразу учует! – буркнула Ста-руха.

Только она повернулась к нему спиной, как он схватил поджаренные куски и жадно их проглотил.

Она обернулась с криком:

– Господи, что это? Подозрительно осмотрелась вокруг.

– Это ты, Чарли?

Чарли вытер руками рот.

Старуха засеменила по прогалине, делая вид, будто ищет его. Наконец ее осенило: она прикинулась слепой и пошла прямо на Чарли, вытянув вперед руки.

– Чарли, да где же ты?

Он присел, отскочил и молнией метнулся прочь.

Она чуть не бросилась за ним вдогонку, но с великим трудом удержалась – нельзя же гнаться за невидимым маль-чиком! – и, сердито ворча, села к костру, чтобы поджарить еще свинины. Но сколько она ни отрезала себе, он всякий раз хватал шипящий над огнем кусок и убегал прочь. Кон-чилось тем, что Старуха, красная от злости, закричала:

– Знаю, знаю, где ты! Вот там! Я слышу, как ты бегаешь! Она показала пальцем, но не прямо на него, а чуть вбок. Он сорвался с места.

– Теперь ты там! – кричала она. – А теперь там... там! – Следующие пять минут ее палец преследовал его. – Я слышу, как ты мнешь травинки, топчешь цветы, ломаешь сучки. У меня такие уши, такие чуткие – словно розовый лепесток. Я даже слышу, как движутся звезды на небе! Он втихомолку удрал за сосны, и оттуда донесся голос:

– А вот попробуй услышать, как я буду сидеть на камне! Буду сидеть -и все!

Весь день он просидел неподвижно на камне, на видном месте, на сухом ветру, боясь даже рот открыть.

Собирая хворост в чаще, Старуха чувствовала, как его взгляд зверьком юлит по ее спине. Ее так и подмывало крикнуть: "Вижу тебя, вижу! Не бывает невидимых маль-чиков, я просто выдумала! Вон ты сидишь!" Но она подав-ляла свою злость, крепко держала себя в руках.

На следующее утро мальчишка стал безобразничать. Он внезапно выскакивал из-за деревьев. Он корчил рожи – лягушачьи, жабьи, паучьи: оттягивал губы вниз пальцами, выпучивал свои нахальные глаза, сплющивал нос так, что загляни – и увидишь мозг, все мысли прочтешь.

Один раз Старуха уронила вязанку хвороста. Пришлось сделать вид, будто испугалась сойки.

Мальчишка сделал такое движение, словно решил ее за-душить.

Она вздрогнула.

Он притворился, будто хочет дать ей ногой под колено и плюнуть в лицо.

Она все вынесла, даже глазом не моргнула, бровью не повела.

Он высунул язык, издавая странные, противные звуки. Он шевелил своими большими ушами, так что нестерпимо хотелось смеяться, и в конце концов она не удержалась, но тут же объяснила:

– Надо же, на саламандру села, дура старая! И до чего колючая!

К полудню вся эта кутерьма достигла опасного предела.

Ровно в полдень Чарли примчался откуда-то сверху со-вершенно голый, в чем мать родила!

Старуха едва не шлепнулась навзничь от ужаса!

"Чарли!" – чуть не вскричала она.

Чарли взбежал нагишом вверх по склону, нагишом сбежал вниз, нагой, как день, нагой, как луна, голый, как солнце, как цыпленок только что из яйца, и ноги его мелькали, будто крылья летящего над землей колибри.

У Старухи отнялся язык. Что сказать ему? Оденься, Чарли? Как тебе не стыдно? Перестань безобразничать? Сказать так? Ох, Чарли, Господи Боже мой, Чарли... Сказать и выдать себя? Как тут быть?..

Вот он пляшет на скале, голый, словно только что на свет явился, и топает босыми пятками, и хлопает себя по коленям, то выпятит, то втянет свой белый живот, как в цирке воздушный шар надувают.

Она зажмурилась и стала читать молитву.

Три часа это длилось, наконец она не выдержала:

– Чарли, Чарли, иди же сюда! Я тебе что-то скажу! Он спорхнул к ней, точно лист с дерева, – слава Богу, одетый.

– Чарли, – сказала она, глядя на сосны, – я вижу па-лец твоей правой ноги. Вот он!

– Правда видишь? – спросил он.

– Да, – сокрушенно подтвердила она. – Вон, на траве, похож на рогатую лягушку. А вот там, вверху, твое левое ухо висит в воздухе – совсем как розовая бабочка.

Чарли заплясал.

– Появился, появился! Старуха кивнула:

– А вон твоя щиколотка показалась.

– Верни мне обе ноги! – приказал Чарли.

– Получай.

– А руки, руки как?

– Вижу, вижу: одна ползет по колену, словно паук коси-коси-ножка!

– А вторая?

– Тоже ползет.

– А тело у меня есть?

– Уже проступает, все как надо.

– Теперь верни мне голову, и я пойду домой. "Домой", – тоскливо подумала Старуха.

– Нет! – упрямо, сердито крикнула она. – Нет у тебя го-ловы! Нету! – Оттянуть, сколько можно оттянуть эту минуту...

– Нету головы, нету, – твердила она.

– Совсем нет? – заныл Чарли.

– Есть, есть, о Господи, вернулась твоя паршивая го-лова! -огрызнулась она, сдаваясь. – А теперь отдай мне мою летучую мышь с иголкой в глазу!

Чарли швырнул ей мышь.

– Эге-гей!

Его крик раскатился по всей долине, и еще долго после того, как он умчался домой, в горах бесновалось эхо.

Старуха, согнутая тяжелой, тупой усталостью, подняла свою вязанку хвороста и побрела к лачуге. Она вздыхала и что-то бормотала себе под нос, и всю дорогу за ней шел Чарли, теперь уже и в самом деле невидимый, она не видела его, только слышала: вот упала на землю сосновая шишка – это он, вот журчит под ногами подземный поток – это он, белка цепляется за ветку – это Чарли; и в сумерках она и Чарли сидели вместе у костра, только он был настоящим невидимкой, и она угощала его свининой, но он отказы-вался, тогда она все съела сама, потом немного поколдовала и уснула рядом с Чарли, правда, он был сделан из сучьев, тряпок и камешков, но все равно он теплый, все равно ее родимый сыночек – вон как сладко дремлет, ненаглядный, у нее на руках, материнских руках, – и они говорили, сонно говорили о чем-то приятном, о чем-то золотистом, пока рассвет не заставил пламя медленно, медленно поблекнуть...