355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Рэй Дуглас Брэдбери » Мир-Земле (сборник) » Текст книги (страница 1)
Мир-Земле (сборник)
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 13:14

Текст книги "Мир-Земле (сборник)"


Автор книги: Рэй Дуглас Брэдбери


Соавторы: Гарри Гаррисон,Айзек Азимов,Роберт Шекли,Артур Чарльз Кларк,Джо Холдеман,Пьер Буль,Боб Шоу,Фред Саберхаген,Любен Дилов,Саке Комацу
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 32 страниц)

Мир Земле

В.Скороденко

Итак, тема сборника: война и мир.

Жанр – фантастика.

Мир – понятие многоемкое. Каждое государство, каждый народ, каждый человек вкладывает в него свое: историческое, национальное и личное. Страна, пережившая за нынешнее еще не завершившееся столетие три опустошительные войны – первую империалистическую, гражданскую и Великую Отечественную, – знает цену миру, ибо у народов этой страны война вошла в историческую, а, может быть, и генетическую память поколений. Вот почему в Советском Союзе лучше, чем где бы то ни было, понимают и чувствуют то главное, что составляет самое существо мира и вбирает в себя все возможные истолкования этого слова: мир – отсутствие войны. Условие необходимое и достаточное. Все остальное, сколь бы существенным оно ни было, есть производное от этого основного условия.

В ядерную эпоху, когда война из международного и национального бедствия превратилась в реальную угрозу для существования человечества, а проблема войны и мира – в глобальную проблему сохранения жизни на планете Земля. Свойственное советским людям понимание мира позволило Советскому Союзу первым перейти на позиции нового мышления – поставить перед мировым сообществом вопрос о последствиях ядерного противоборства держав во всей его неприкрытой и чудовищной наготе и предпринять конкретные практические шаги для устранения самой возможности всеобщего уничтожения в горниле ядерного кошмара.

Человечество, похоже, все больше осознает, что фигура умолчания, самообольщение, самообман и тактика страуса бесперспективны в этой области и даже убийственны. Чтобы лечить, нужно знать о болезни все. Чтобы бороться с угрозой ядерного смерча, необходимо ясно представлять себе все его последствия. Теперь они перестают быть собственностью узкого круга «посвященных», выходят за стены лабораторий и закрытых комиссий, становятся достоянием гласности, и этому процессу содействуют ученые и политики, писатели и общественные деятели, понимающие меру своей личной ответственности перед людьми. Кошмар понемногу начинает обретать четкие контуры. Необратимое разрушение экологической среды, генетическое вырождение, «ядерная зима» – все это переходит из области воображения в разряд научно обоснованного прогноза, обнажающего оскал тотальной смерти со всеми его атрибутами вплоть до гротескных – типа того, что единственным существом, способным выжить, будет какая-то разновидность таракана.

Катастрофа приблизилась и остановилась за дверями. От доброй воли всех государств, всех народов, всех людей – и только от нее – зависит, останется ли дверь закрытой.

Но и сегодня старому доброму воображению, не знакомому с инструментами научного предвидения, едва ли стоит давать отставку. Многого оно, конечно, не знало, однако его питали смутная прапамять сгинувших в глубинах доистории глобальных катаклизмов и ясное понимание некоторых далеко не привлекательных сторон человеческой природы. Сопрягая одну с другим, оно постигало возможность катастроф – вселенских битв перед концом света. Оно говорило об этих войнах на темном метафорическом языке мифов, но говорило вполне определенно в древнеиранской «Авесте», в «Апокалипсисе», в германо-скандинавском «Прорицании вёльвы», в пророчествах средневекового мистика Нострадамуса. Изобретение ядерного оружия и трагедия Хиросимы и Нагасаки придали воображению новый стимул, обновили язык, отвлекли от мифических сказаний и умозрительных спекуляций и вывели к современности – в научную фантастику.

И тут художественное воображение явило примечательную способность проникать в суть вещей, обгоняя научное познание, военные и политические концепции. Ученые разрабатывали новые типы бомбы, стратеги рассматривали модели боевых операций, политики кое-где серьезно обдумывали возможность перехода от ядерного шантажа к ядерной войне; еще проводились испытания в атмосфере и под водой, еще мнилось, что мало мегатонн произведено и накоплено, а писатели уже почуяли, куда все это ведет и чем может закончиться.

На страницах научной фантастики возникло видение всепожирающего огня – «Вышивание» Рэя Брэдбери.

И видение последних людей на Земле – «Каникулы» Брэдбери.

И видение Земли без людей – «Будет ласковый дождь…» все того же Брэдбери (нейтронной бомбы еще не было).

Подключилось кино, и Стэнли Креймер перенес на экран видение угасающей жизни роман австралийского писателя Невила Шюта «На берегу».

И видение кровавого апокалипсическою заката пало на мертвую американскую пустыню в фильме итальянского режиссера Микеланджело Антониони «Забриски Пойнт», снятом в США.

Чем ближе к сегодняшнему дню, тем конкретней и пластичнее становились видения; фантастика насыщалась приметами реальности. Ширилось понимание того, что речь идет не о чем-то проблематичном, а о возможном и даже, в известных условиях, вероятном.

«Наша Земля удивительно прекрасна, это редкая жемчужина нашей Галактики. Жизнь на Земле – явление уникальное. Может быть, есть какие-то другие цивилизации, но такой мы наверняка не встретим на бескрайних просторах Вселенной. И эту жизнь надо сберечь… Об этом особенно задумываешься, когда видишь нашу Землю из космоса прекрасную и какую-то беззащитную» (космонавт Владимир Джанибеков).

Взгляд из космоса позволяет охватить Землю целокупно, увидеть ее обжитой, домашней и действительно беззащитной, как беззащитен дом человека, его очаг, перед мощью ядерных арсеналов.

Человечество живет в тени угрозы, и эта тень скрадывает масштабы цивилизации. Понятие «дом», напротив, существенно расширилось. Новое мышление, которого требует от народов и правительств нынешнее положение в мире и которого последовательно придерживается Советский Союз, исходит, помимо прочего, и из такого постулата: «дом» – это не только свой дом, свой город, страна или даже континент, но вся Земля. Безопасность каждого немыслима без безопасности всех. Либо мы выживем все вместе, либо вместе погибнем, другой альтернативы нет.

Эта суровая истина определила сюжет и поэтику новеллы английского ученого и известного писателя-фантаста Артура Кларка. Рассказ создан в 1954 году, однако одушевляющая его идея и сквозная метафора Земли как родного дома человечества и его дивного наследия таковы, что он мог быть написан сегодня, и сегодня скорее, чем вчера. Им открывается сборник о мире и о Земле —



АРТУР КЛАРК
"И ЕСЛИ Я, ЗЕМЛЯ, ТЕБЯ ЗАБУДУ…"

{1}

Когда Марвину исполнилось десять лет. Отец повел его длинными гулкими коридорами, что забирались все выше и выше через горизонты Управления и Энергопитания, и вот они поднялись на самый верхний уровень, в царство быстрорастущей зелени Питомных Земель. Марвину тут нравилось – было занятно видеть, как длинные хрупкие стебли чуть ли не на глазах жадно ползут вверх навстречу солнечному свету, который сеется сквозь пластиковые купола. Здесь все пахло жизнью, и этот дух будил в его сердце неизъяснимое томление – так непохож он был на прохладный сухой воздух жилых горизонтов, очищенный от всех запахов, кроме слабого привкуса озона. Ему очень не хотелось уходить, однако Отец повел его дальше. Они дошли до портала Обсерватории – в ней Марвин еще не бывал, – но и тут не остановились, и возбуждение волной накатило на Марвина, потому что он понял: цель у них может быть только одна. Первый раз в жизни ему предстояло выйти во Внешний Мир.

В огромном зале обслуживания он увидел с десяток самых разных вездеходов, все на широких баллонах и с герметичными кабинами. Отца, судя по всему, ждали: их сразу же провели к маленькому «разведчику», что стоял наготове перед массивной овальной дверью шлюзовой камеры. Пока Отец включал двигатель и проверял датчики, Марвин устроился в тесной кабинке и замер от нетерпения. Дверь шлюза скользнула в сторону, пропустила их и вернулась на место; рев мощных воздушных насосов постепенно сошел на нет, давление упало до нуля. Вспыхнуло табло «Вакуум», створки наружных дверей разошлись, и Марвину открылась поверхность, на которую ему еще не доводилось ступать.

Он, конечно, видел ее на фотографиях и сотни раз смотрел по телевизору. Но теперь она расстилалась во весь окоем, горела под неистовым солнцем, которое медленно-медленно ползло по черному-черному небу. Отвернувшись от его слепящего блеска, Марвин поглядел на запад – и увидел звезды. О них он слышал, но поверить в них до конца так и не мог. Он долго не сводил с них глаз, дивясь, что они, такие крохотные, так ярко горят. Они прокалывали небосвод иглами недвижных огоньков, и ему вдруг пришел на память стишок, вычитанный когда-то в одной из отцовских книжек:

Ты мигай, звезда ночная!

Где ты, кто ты-я не знаю{2}.

Ну, уж он-то знал, что такое звезда, а тот, кто задавался такими вопросами, был, верно, очень глупым. И потом, что значит «мигай»? С одного взгляда было понятно, что звезды горят ровным немигающим светом. Он перестал ломать голову над этой загадкой и обратился к тому, что их окружало.

Делая около ста миль в час, они неслись по плоской долине, вздымая за собой громадными баллонами фонтанчики пыли. О Колонии уже ничто не напоминало: за те несколько минут, что он глядел на звезды, ее купола и радиомачты провалились за горизонт. Зато появились другие признаки присутствия человека. Примерно за милю по курсу Марвин заметил необычные сооружения, которые теснились вокруг наземного корпуса шахты; из приземистой трубы время от времени вырывались и мгновенно таяли клубы пара.

Минута – и шахта осталась позади. Отец гнал вездеход так, что захватывало дух, сноровисто и отчаянно, словно – неожиданное для ребенка сравнение – хотел от чего-то спастись. Через несколько минут они достигли края плато, на котором находилась Колония. Поверхность внезапно обрывалась из-под колес головокружительным спуском, и конец его терялся в тени. Впереди, насколько хватал глаз, раскинулась беспорядочная пустыня кратеров, горных цепей и провалов. Под лучами низкого солнца гребни и пики горели в море мрака огненными островами, а над ними все тем же пристальным светом сияли звезды.

Пути вниз не могло быть – и однако он был. Марвин стиснул зубы, когда «разведчик» перевалил через гребень плато и начался долгий спуск. Но тут он различил еле заметную колею, уходящую вниз по склону, и ему полегчало. Они, похоже, были, не первыми, кто здесь спускался.

Они пересекли теневую черту, солнце скрылось за краем плато – и пала ночь. Зажегся парный прожектор, бледно-голубые полосы света заплясали на скалах по курсу, и уже не нужно было глядеть на спидометр, чтобы узнать скорость. Так они ехали долгие часы, огибая подножия гор, которые своими острыми вершинами, казалось, прочесывают звезды, пересекая долины и время от времени на считаные минуты выныривая из тьмы под солнце, когда взбирались на перевал.

И вот справа, вся в складках, легла припорошенная пылью равнина, а слева, вознося – милю за милей – неприступные бастионы уступов, стеной встала горная цепь, уходящая в дальнюю даль до самой границы обозримого мира, за которой исчезали ее вершины. Ничто не говорило о том, что здесь когда-либо бывал человек, если не считать остова разбитой ракеты да пирамидки камней рядом, увенчанной крестом из металла.

Марвин решил, что горам не будет конца, но миновали часы, и гряда завершилась последней вздыбленной кручей, которая отвесно восставала из нагромождения невысоких холмов. Они съехали на гладкую равнину, исполинской дугой забиравшую к далекому горному краю, и до Марвина постепенно дошло, что с ландшафтом начинает твориться что-то непонятное.

Холмы справа застили солнце, и в открывшейся перед ними долине должна была бы царить непроглядная тьма. Однако долину омывало холодным бледным сиянием, что лилось из-за скал, под которыми они теперь проезжали. Но вот они выскочили на равнину, и источник света возник перед ними во всем своем великолепии.

Двигатели смолкли, в кабинке стало совсем тихо, только еле-еле посвистывал кислородный баллон да изредка потрескивал, отдавая тепло, металлический корпус машины. Ибо ничуть не грел величественный серебряный полумесяц, что висел низко над горизонтом и заливал всю поверхность жемчужным сиянием. Это сияние ослепляло, и прошли минуты, прежде чем Марвин наконец заставил себя поднять глаза и в упор посмотреть на весь этот блеск. Мало-помалу он различил и очертания континентов, и зыбкий ореол атмосферы, и белые острова облаков. А отсвет солнца на ледовых полярных шапках можно было разглядеть даже на таком расстоянии.

Прекрасна была планета, и ее зов достиг его сердца через бездну пространства. Там, на этом сияющем полумесяце, крылись все чудеса, какие ему не довелось пережить, – краски закатного неба, жалобы моря в шорохе гальки, дробь и шелест дождей, неспешная благодать снегопада. Все это и многое другое принадлежало ему по праву рождения, но он знал про них только из книг и старых звукозаписей, и эта мысль отозвалась в нем горькой болью изгнания.

Почему им нельзя вернуться? Планета выглядела такой мирной и тихой под текучим облачным одеялом. Но когда его глаза притерпелись к ослепительному блеску, Марвин увидел, что та часть диска, которой полагалось пребывать во мраке, слабо лучится зловещим мертвенным светом, – и вспомнил. Он смотрел на погребальный костер человечества – на радиоактивное пепелище Армагеддона{3}. Между ними лежали четверть миллиона миль, но все еще можно было видеть тление атомного распада, это вечное напоминание о гибельном прошлом. Пройдут века и века, прежде чем смертоносное свечение угаснет на окаменелой земле и жизнь сможет вернуться и заполнить собою этот пустой безмолвный мир.

И вот Отец заговорил. Он рассказывал Марвину о том, что до той минуты значило для мальчика не больше, чем слышанные в раннем детстве волшебные сказки. Многое было выше его разумения – он не умел и не мог вообразить сияющую многоцветную радугу жизни на планете, которую никогда не видал. Не мог он постигнуть и природу тех сил, что в конце концов ее уничтожили, так что на всем свете осталась одна лишь Колония, да и та уцелела только потому, что была на отшибе. Но агонию тех последних дней, когда в Колонии наконец осознали, что никогда уже не сверкнет среди звезд выхлопное пламя грузовой ракеты, доставившей подарки из дома, – эту агонию он был способен прочувствовать. Одна за другой умолкли радиостанции; померкли и угасли на затененной стороне планеты огни городов; и люди остались в одиночестве, какое до тех пор было неведомо человеку, и будущее всей расы легло им на плечи.

А потом пошли годы отчаяния, долгая битва за выживание в этом чуждом и лютом мире. Они победили, но победа была ненадежной: крохотный оазис жизни оградил себя от самого страшного, чем грозил Космос, однако без цели, без будущего, ради которого стоило бороться. Колония утратила бы волю к жизни, и тогда ее не спасли бы никакие машины, ни наука, ни опыт и сноровка колонистов.

Только теперь до Марвина дошел смысл их паломничества. Сам он не пройдет берегами рек потерянного и канувшего в легенду мира, не услышит раскатов грома над мягко круглящимися его холмами. Но когда-нибудь – кто знает когда? – потомки его потомков возвратятся, чтобы вступить во владение своим наследием. Дожди и ветра соберут отраву с выжженных земель, снесут ее в океан, и там, в бездне морской, она лишится своей губительной силы и не сможет вредить жизни. Тогда огромные корабли, терпеливо ждущие своего часа здесь, на пыльных безмолвных равнинах, снова поднимутся в космос и направят полет к родному дому.

Так вот она, заветная мечта; придет время – Марвин познал это в единый миг озарения – и он передаст ее своему собственному сыну, здесь, на этом самом месте, где за спиной высятся горы, а лицо омывает серебристым сиянием.

Марвин не оглянулся ни разу, когда они тронулись в обратный путь. Видеть, как ледяной блеск Земли постепенно истаивает на окружающих скалах, было ему не под силу – ведь он возвращался к своему народу, чтобы разделить со всеми их долгое изгнание.

Итак, погребальный костер человечества – или многоцветная радуга жизни. Третьего не дано.

ОДД СУЛУМСМУЕН
ГРЯДУЩАЯ КАТАСТРОФА

{4}

Ненастью, казалось, не было конца. Дул сильный ветер, лил дождь, пока однажды утром вдруг не прояснилось, брызнули солнечные лучи, и глянцем заблестела зеленая листва деревьев. Горделиво стоял красный бук, всем своим видом заявляя, какой он вырос крепкий и могучий, какая у него пышная, раскидистая крона. Среди ее зелени медью сияли красные листья. Ближе к стволу зеленели маленькие веточки, листья на них еще не распустились до конца. Как воплощение мира и покоя выстроились в ряд елочки с молодыми побегами, тонкими и прозрачными.

Солнце припекало все сильнее, воздух был напоен ароматом цветов. В зарослях чайных роз жужжали пчелы, купаясь в солнечных лучах, заливался жаворонок. Поверхность пруда сплошь заросла желтыми кувшинками, которые как бы скользили по его глади, оставался лишь один незаросший участок, где резвились водоплавающие птицы. Чуть шелестел листвой ветерок. Трепетали листья осины, пробегала рябь по ивовой листве.

Под тентом на лужайке за завтраком сидели муж и жена. Они не разговаривали между собой, лишь изредка раздавались их восклицания.

– Какой чудесный день, – говорила она.

– Наконец-то дождались, – вторил он.

И они вновь замолкали, стараясь ничем не нарушать окружающей их гармонии; продолжали есть, выпили еще по чашечке кофе, просмотрели вчерашние газеты.

Они испытывали умиротворение, чувствовали себя под защитой этого чудесного дня. То, чего им так не хватало, наконец пришло. Сияние солнечных лучей, аромат роз, шелест листвы.

Наступил день, когда можно разуться и ходить босиком, размять, наконец, затекшие в ботинках пальцы, скинуть с себя одежду, в которую закован большую часть зимы…

– Как по бархату ступаешь, – произнес он, хотя, собственно говоря, ему еще никогда не доводилось ступать по бархату.

Как хорошо в такой день бродить вокруг, и жара не докучает, под деревьями много тени, дрожащие солнечные блики проникают сквозь листву в глубину травы.

В такой день останавливаешься у розового куста и обрываешь увядший лепесток, срываешь несколько цветков в саду, чтобы поставить их в вазу на обеденный стол. В такой день так хорошо сидеть и тихо разговаривать просто так, ни о чем.

– Пережить в своей жизни день такого совершенного покоя! – произнесла она.

– К тому же сегодня воскресенье, и мы слышим звон колоколов, как неотъемлемый аккомпанемент к царящему вокруг МИРУ, хотя это всего-навсего перезвон металлических колокольцев.

– Колокольцев более не существует. Об этом, насколько я припоминаю, не раз писалось в "Приходской газете", хотя мы совершенно не обязаны ее читать, а следовательно, и знать это.

До них снова донесся звон церковных колоколов, призывающих верующих, но отнюдь не их. И все же они не могли быть совсем равнодушными к "благой вести" только потому, что избегали проповедей."

– Мне так не хватает существования того, кого можно было бы возблагодарить за такой день. У меня с детства осталась привычка всегда благодарить за незабываемое.

Он улыбнулся и легонько похлопал ее по руке:

– Давай возблагодарим Судьбу, – сказал он. – Во всяком случае, это то, что можно себе представить.

Солнце садилось. Тени стали длиннее. На небе не было ни облачка. Вечер тоже обещал быть прекрасным.

День угасал. Они "сорвали день", словно цветок или фрукт, как сказал древнеримский поэт. С явной грустью вспомнил муж школьные годы, уроки, когда изучали Горация: как давно это было! Сейчас это время кажется ему еще более далеким, чем нетерпеливый крик матери, зовущий его из соседского сада: "Иди домой кушать, немедленно".

Он снова коснулся ее руки.

– Как прекрасно осознавать себя счастливыми, правда? Ведь чаще всего это понимаешь, когда счастье уже ушло, когда слишком поздно.

– Да, – прошептала она. – Но я не смею говорить о нем вслух. Счастье такое хрупкое. Сразу же рассыпается в прах, как только заговоришь о нем.

– Тогда это не настоящее счастье, если оно такое непрочное.

На террасе стояло блюдечко с молоком для ежика, который каждый вечер доставлял им радость своим приходом. А сегодня вечером? Разве он не приходил? Она крепко сжала его руку.

– Ежик убит! – произнесла она.

Теперь они оба уже заметили: по траве тянулся кровавый след, ежик, вероятно, шел от проезжей части в сторону дома, чтобы спокойно умереть под ступеньками их крыльца.

– Что это означает? – спросила она.

– Боже мой – «означает»! Что же может такое особенное означать тот факт, что еж попал под машину? Разве мы, кстати говоря, не опасались этого? Ведь на нашей тихой улочке движение постепенно становится все более оживленным. «Означает», сказала ты. Означает ли чтонибудь тот факт, что ты моргаешь глазами? Или то, что я сейчас чихнул? Утром я закопаю ежа.

– Ты его закопаешь, но это отнюдь не означает, что история с ежом будет закончена.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что мы были слишком счастливы. Какое мы имели на это право!

– Возьми себя в руки, – неестественно громко проговорил он. – Мы ведь с тобой не суеверны. Ты просто чересчур насмотрелась фильмов ужасов по этому чертову телевизору, – решительно добавил он.

– Блюдечко с молоком! – повторяла она как заклинание.

– Неужели мы должны чувствовать угрызения совести из-за того, что слишком мало заботились о еже?

– Мы верили в то, что сможем противостоять мировому злу с помощью блюдечка с молоком, – сказала она с горькой усмешкой.

Вечером она прикорнула в его объятиях и никак не хотела уходить в свою постель.

– Можно я останусь у тебя?

– Но разве тебе совсем не хочется спать?

– Я не смогу заснуть в своей постели, мне там так одиноко.

– Оставайся со мной, – сказал он великодушно, – но чего же ты боишься?

– Ах, если бы я только знала это определенно, тогда бы я не боялась, – проговорила она загадочно.

Кажется, она даже расплакалась.

– Мы не должны предаваться унынию, – проговорил он с деланной бодростью. – Утро вечера мудренее.

– Ничего подобного, – прошептала она. – Мир не меняется с воскресенья на понедельник.

Глубокой ночью он перенес ее в ее собственную постель. Она проснулась с криком.

– Мне приснился такой ужасный сон, он был такой явственный! Его галстук был забрызган кровью!

– Чей это – "его"?

– Того, кто пришел убить меня. Ведь он пришел именно за этим. И у меня не было другого выхода, как громко закричать, чтобы проснуться и тем самым спастись.

– Ну вот и хорошо, – проговорил он успокаивающим тон ом. – Ну кому же придет в голову убивать такую хорошую девочку, как ты?

– Не говори глупостей. Все было так реально, как то, что я разговариваю с тобой. Представь себе, я даже успела заметить на его левой руке перстень. Широкий золотой перстень с плоским черным камнем. Я подумала: "Разве убийцы носят перстни?" Представляешь, в момент смертельного страха я задавала себе этот вопрос.

– Сны бывают странные, – сказал он.

– Сны бывают вещие, – закончила она.

На следующий день он похоронил ежа в самом дальнем уголке сада. Выкопал аккуратную глубокую ямку: пусть земля ему будет пухом.

Она ждала, пока он войдет в дом.

– Ты подумал о том, какие приготовления нам нужно сделать на тот случай, если начнется война? – спросила она.

Он пошел в ванную, чтобы помыть руки и закричал оттуда:

– Боже мой, что за странный переход от ежа к войне. У тебя совсем сместились представления о масштабах событий. Никакой войны не будет. И ты не имеешь никакого права говорить: "Если начнется война". Тот, кто произносит такие слова, сам накликает войну. Кроме того, никто не осмелится начать войну первым. Речь может идти только об ответном ударе.

– По-моему, и в прежние времена говорили то же, – ответила она. – Почему мир не пытается противостоять этому? А сильные мира сего? Политические лидеры, которые, казалось бы, должны осознавать это не хуже нас. Ты видишь, куда мы идем? Ты осмеливаешься посмотреть правде в глаза? Недолго нам осталось! Ты помнишь то воскресенье, когда мы целиком погрузились в состояние сентиментального счастья. А кровавый след ежа на траве возник, как черное облако на горизонте, предвещающее ненастье в ясный день.

– Попытаемся найти правильные ориентиры, – произнес он слегка нравоучительным тоном.

– Их не существует. Пытаться найти их – значит, выдавать желаемое за действительное. Что мы будем делать, когда начнется война? Я требую прямого ответа на прямой вопрос. Не можем же мы просто сидеть и ждать!

Он снисходительно вздохнул.

– Прежде всего тебе нужно успокоиться. Чего, собственно, ты страшишься, ведь мы все находимся в равном положении!

– До начала войны всего один шаг, рано или поздно она начнется!

– Но ведь угроза смерти существует всегда. Мы ведь знаем, что рано или поздно умрем, но все же сначала стремимся жить!

Может быть, она уже жаждала катастрофы, коль скоро катастрофа неизбежна? У нее даже появилось чувство торжества, что именно ей выпало знать о грядущем, тогда как другим оно было неведомо, и меньше всех ее мужу. Она не желает идти ко дну как слепой котенок. Она хочет видеть все до последней минуты, хочет осознавать происходящее.

Несколько дней спустя им понадобилось вызвать водопроводчика из-за пустяковой неполадки, неисправности крана с горячей водой. Когда сняли раковину и поставили ее на пол, обнаружилось, что задняя стенка дома сплошь покрыта плесенью, та самая стена, которую архитектор в свое время охарактеризовал как "безумно надежную", поскольку она была облицована по последнему слову строительной техники. "Полная гарантия от мышей и крыс", – добавил он тогда. А вот теперь водопроводчик, напротив, заверяет их, будто "ничто в этом мире не может считаться подлинно надежным".

– Я вижу плесень и в других местах. – Она оживилась. – Весь мир покрыт плесенью, – воскликнула она патетически. – Можно снести эту стену, и архитектор спроектирует новую. Это не составит труда. Но какую стену можно воздвигнуть против всех мировых невзгод?

– Ты становишься такой же фаталисткой, как Пандора, – заметил он нехотя. Эта плесень его тоже насторожила. Если в доме завелась плесень… – Хорошо, что мы заметили ее вовремя, – сказал он нерешительно.

– Напротив, мы обнаружили ее слишком поздно. Постоянно пытаемся успокоить себя чем-то. Вроде того, как пишут в газетах: "Современная ситуация не дает никаких оснований для паники". А в то же время на другой странице, в передовой, сообщается, что не хватает бомбоубежищ. "Кроме того, ощущается недостаток в противогазах для детей до трех лет. Правда, счастливцы от трех до семи вполне обеспечены". Выходит, традиционная война – наилучший выход. А рано или поздно война начнется…

– Но, позволь, – произнес он устало, уже без особой уверенности в голосе. – Мы же сами себе придумываем все эти страхи.

Постепенно вечерами стало раньше темнеть. Он зажег одну из уютных ламп.

– Я боюсь, что налетит мошкара, – проговорила она.

Он выключил свет. Несметное множество этих полуночников. Омерзительные существа с вытянутыми тельцами и складывающимися крыльями, непостижимые, неуловимые, никогда не знаешь, откуда они берутся, только знаешь, что они есть. Они запускают свой отвратительный хоботок куда-нибудь в вырез платья. А как только ты хочешь их отогнать, начинают соскальзывать вниз, пытаешься их прихлопнуть, но не тут-то было. Им нет числа, они вездесущи. Такое чувство, словно они опутывают человека сетью. Так и будешь лежать беспомощно в этом облаке трепещущих ножек и крыльев.

Роковой час все приближался. Теперь у них не было сомнений: им ничего не остается, как эмигрировать в другое полушарие, в Австралию. Они отправятся туда и займутся разведением овец. Как это им не приходило в голову раньше!

– Разводить овец – это замечательно, – прошептала она, как бы заранее готовясь встретить его возражения.

Им следует продать имущество, расторгнуть контракты по страховым полисам, и тогда у них не только хватит денег на билеты, но и окажется в руках кругленькая сумма, начальный капитал на время первых трудных лет. Им следовало бы быть крестьянами. Теперь они станут ими. Будут жить беззаботно и беспечно, как птицы в небе.

Он снисходительно засмеялся, пытаясь скрыть тревогу.

– Сначала мы с тобой посетим врача, а уж потом отправимся в Австралию.

После этого она более не говорила об Австралии. Но постоянно держала эту часть света в своих мыслях. "Когда ситуация обострится настолько, что он наконец осознает это (собственно говоря, это произошло уже давно), тогда они уедут". Она планировала их отъезд в мельчайших деталях, каждый день понемногу, чтобы все было совершенно ясно в тот момент, когда это станет актуальным, а этот момент наступит рано или поздно.

Однажды им принесли свежий номер "Военных новостей", и она с жадностью набросилась на него. Пусть посвященные скажут свое слово. В передовой статье говорилось о "глобальной стратегии великих держав" и о том, что сила современного ракетного оружия такова, что на нашей планете нет места вне пределов его досягаемости.

"Австралия – единственное пристанище всех несчастных, – подумала она. – Место, где пасутся мирные овечки".

Ей хотелось смеяться, слез больше не было. Неужели они и в самом деле собирались ехать в Австралию? Опять ее чуть не одурачили.

– Слава тебе, господи, – пробормотала она.

– Ты делаешь из мухи слона.

– Но мы ведь замечаем признаки надвигающейся опасности! – воскликнула она.

– Это ты замечаешь их. Нет, тебе непременно нужно показаться врачу! ("Неужели тебе самой не ясно, как ты нуждаешься в этом!")

– Сегодня я наконец была у него, – сказала она. – У врача.

Они сидели за послеобеденным кофе. В такое время дня возможности для взаимопонимания обычно кажутся безграничными.

– Ну что сказал врач? – он отложил газету.

– Назвал это "неврозом страха". Он так небрежно произнес это нелепое выражение, будто выпустил дым от гавайской сигары.

Он снова взял в руки газету.

– Мне уже начинает казаться, что ты жаждешь катастрофы. Ипохондрики вроде тебя готовы даже умереть, лишь бы показать, как они правы.

Красота природы, которая захватила их в тот далекий день, теперь представлялась ей загадочной, безудержной, кричащей, коварной.

– Эта летняя красота была такой неестественной, – вспомнила она. – То ли дело зимний день, чистый, целомудренный, не способный лишить человека душевного покоя.

– А когда придет зима, ты опять, боюсь, будешь говорить то же. Ты теперь принадлежишь к тем несчастным, которые рано или поздно начинают отрицать весь божий мир.

Он никак не мог заставить ее регулярно есть, нормально спать. Казалось, она решила вычеркнуть себя из активной жизни, и кто же был в состоянии переубедить ее, если она сама захотела, чтобы все было именно так? Если в ожидании, по ее мнению, неизбежного она пристально вглядывалась только в это неопределенное грядущее, а не в обыденную реальность. Всей своей неугомонной душой она страстно ждала того Дня, который отбросит ее страх в костер, как ненужную тряпицу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю