Текст книги "Старая болезнь"

Автор книги: Решад Гюнтекин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Природная красота делала Юсуфа человеком, который мог нравиться, но вместе с тем было в нем что-то детское и провинциальное. Даже если бы, по мнению Зулейхи, он был человеком, превосходившим ее в умственном отношении, даже тогда она не была бы так безвольна, чтобы позволить ему стать героем своих снов.

Зулейха готовилась не быть равнодушной к этому мужчине, который, исходя из ее нового восприятия брака, был ей симпатичен физически. Что же касалось любви, то контракт, который они подпишут в бюро бракосочетаний, не предусматривал такой статьи.

* * *

Но время шло. И Зулейха начала и сама ощущать дискомфорт из-за неестественности их отношений. Как бы то ни было, но такая важная пора в жизни человека, как обручение, не могла проходить бесцветно и бесцельно.

Когда до свадьбы оставалась неделя, жених и невеста снова спустились на берег моря. Был отлив, перепрыгивая с камня на камень, они добрались до края большой скалы. Зулейха, которая, казалось, погрузилась в созерцание заката, вдруг пошатнулась и чуть не сорвалась. Юсуф ловким движением обхватил ее за талию. Но почти сразу же отпустил, будто испугался, что сделал что-то постыдное.

– Извините, Зулейха-ханым, но вы могли упасть, если бы я вас не подхватил.

Его страх передался и Зулейхе. Она посмотрела на Юсуфа. В ее огромных блестящих глазах, казалось, остались красные отблески заката.

– За что извинить?

– Просто… Из-за меня вы себя неудобно…

Зулейха не сводила с него глаз:

– Разве для двух людей, которые вот-вот поженятся, не естественно так себя вести?

У нее немного перехватило дыхание от того, что она вдруг решилась на смелый поступок. С серьезным видом она продолжила:

– Можете поцеловать невесту, если хотите.

На этот раз покачнулся Юсуф. Хотя он уже начал привыкать к американским странностям Зулейхи, которая во всем, даже в этом, хотела сама сделать первый шаг, он не верил, что она серьезно. Зулейха же в эту минуту говорила искренне. А поэтому, чтобы разрешить сомнения Юсуфа, на ее губах играла странная улыбка.

– Думаю, ничего не случится, если двое обрученных один раз поцелуются до свадьбы.

Юсуф, будто опасаясь, что его все еще разыгрывают, вытянул голову и приготовился как бы в шутку поцеловать Зулейху в лоб.

Но смелость Зулейхи достигла высшей точки, и она подставила ему губы.

Первый поцелуй… Это исстари было самым большим событием в жизни молодой девушки. Зулейха верила, что своим поступком она противопоставит себя всем старым традициям, романтической любви из устаревших книг. Этот поцелуй должен был остаться лишь движением губ в подражание любовным сценам в кино, снятым перед объективами кинокамер и под лучами прожекторов. Но Зулейха не уберегла себя от сладости этого поцелуя и, будто воспротивясь этому новому наслаждению, отступила.

И сейчас здесь, на маленькой кровати на «Ташуджу», под легкое покачивание волн, которые унимались по мере того как занималось солнце, она продолжала размышлять. И сомнения вновь закрадывались в ее душу.

Если бы в ту минуту из-за преследовавших ее мыслей она не убежала от наслаждения, будто от чего-то постыдного, а отдалась бы чувствам, которые подчас вернее, чем разум, может, ее жизнь сейчас была бы совершенно иной?

Юсуф был мужчиной, не лишенным положительных качеств. И если им хорошо заняться, то он мог бы превратиться в совершенно другого человека.

Зулейха, как сейчас, помнила все подробности того вечера в Ташуджу.

Юсуф, после того как поцеловал Зулейху, обнял ее за талию и подхватил на руки. Он то отстранял ее от себя и внимательно разглядывал, то притягивал к себе и целовал в глаза, щеки.

И этот поступок, возможно, невинный, как сама молитва, стал проявлением чувств и должен был показать, что Юсуф будет любить Зулейху больше всего на свете. Но девушка с чувством страха и болезненной гордости заподозрила, что с ней играют, как с ребенком или котенком, замерла на руках у Юсуфа и спрыгнула на землю.

Случайно выскочившая в это мгновение из браслета Зулейхи проволочка впилась в рубашку Юсуфа и немного ее порвала.

– Ну вот, сейчас мы точно ничем не отличаемся от Юсуфа и Зулейхи из предания… Я к вам приставала и порвала рубашку. Кто знает, как меня пристыдят за это дома.

Но Юсуф всерьез воспринял шутливые слова Зулейхи.

– Да нет, что вы… никто и не заметит.

Ох, и почему только этот Юсуф такой простодушный?

От этого воспоминания Зулейха быстро перешла к другому, произошедшему ровно через неделю. Ко дню их свадьбы. Зулейха настаивала, чтобы они поселились в поместье, и добилась своего.

Для себя она выбрала большую комнату, в которой останавливалась, когда приезжала сюда погостить. Немного её отремонтировав и покрасив, она сумела придать ей довольно симпатичный вид. Юсуф должен был спать в другой комнате рядом. Свекровь казалась довольной переустройствами в доме. Но она отказывалась понимать, как муж с женой могут спать в разных спальнях, однако не отваживалась перечить и только приговаривала: «Мы люди старые и ничего не разумеем». Они хорошо ладили между собой. Зулейха отвечала тем же тоном: «Не переживайте, ханым, пока мы не спим, все время станем проводить вместе. Тогда что такого в том, что будем врозь, когда спим? К тому же я храплю. Буду мешать Юсуф-бею». А однажды даже сказала:

– Вы женщина, которая участвовала в Войне за независимость. Вы должны знать ей цену.

– Да что ты, доченька, такое говоришь! Муж и жена – одно целое. Какая тут независимость?

Зулейха даже сейчас видела, как от изумления расширились глаза Энисе-ханым. А она, ничего не ответив, лишь погладила старушку по плечу.

В конечном счете свадебную церемонию тоже во многом упростили. Она стала не похожа ни на один из ранее предложенных вариантов. Юсуфу пришлось смириться с желанием Зулейхи, потому что поводом послужило то, что ее отец болен.

После официальной церемонии в бюро бракосочетаний состоялся прием гостей в их доме в Силифке, а потом, ближе к вечеру, все отправились на машине в поместье.

Кроме того, Зулейха не стала противиться желанию свекрови до отвала накормить и напоить жителей Гёльюзю, а потом поздней ночью насладиться факельными шествиями и музыкой на открытом воздухе.

Зулейха накинула поверх свадебного платья манто и на какое-то время вместе с мужем смешалась с толпой. В таком окружении она чувствовала себя принцессой, которая снизошла до того, чтобы выйти к своим подданным, и втайне этим гордилась.

Наконец настала полночь, для местных время позднее. Свекровь и золовки, немного посидев с новобрачными на балконе, ушли, и Зулейха осталась с мужем наедине.

– Вы не простудитесь?

Зулейха почувствовала, что эти слова были лишь вступлением, и быстро встала.

– Вы правы, хотя воздух и не холодный, но как-никак уже зима. Вы идите к себе в комнату… С вашего позволения, я переоденусь….

– Зулейха-ханым, я хочу у вас…

Зулейха рассмеялась, чтобы не дать ему договорить:

– Позвольте заметить, что после свадьбы нет больше никакой Зулейхи-ханым. Вам теперь нужно называть меня просто Зулейха.

Сказав это, Зулейха быстро вышла и оставила Юсуфа одного.

Зулейха мучилась, думая о смелости и безрассудстве той ночи. В голове у нее звучала единственная мысль: не быть похожей на других новобрачных, не попасть в положение беспомощных девушек, которых насильно берет властитель-мужчина. Она чувствовала отвращение ко всем этим сценам, ко всем пустым и пошлым словам, которые говорят в такие ночи. К притворному жеманству и стеснению, к мольбам, которые она считала унижающими достоинство и неприемлемыми для современного человека, обладающего умом и гордостью.

Нужно было обязательно что-то предпринять, чтобы не позволить Юсуфу втянуть ее во всю эту жалкую комедию. Единственным выходом оказалось неожиданно появиться у него в комнате и с непринужденным видом сказать: «Я пришла». Ведь еще раньше она наперекор всем обычаям в приказном тоне запросто говорила ему «мы поженимся», «вы меня поцелуете». Никаким иным способом она не могла продемонстрировать ему свое превосходство. Но если такой поступок покажется этому ограниченному и простому провинциалу бесстыдством?

Пока Зулейха переодевалась в своей комнате, ее всю трясло от волнения. Смыв косметику, она села напротив зеркала. Она нанесла на губы красную помаду, а поверх ночной сорочки накинула на голые плечи легкую шаль. Все, что нужно для сцены, разыграть которую она собиралась.

Решение было принято, но, несмотря на это, Зулейха никак не могла выйти за дверь. Все ходила кругами по комнате, будто в поисках чего-то. Ведь она шла не куда-то, а в постель к мужчине. Ее невинное тело невольно сопротивлялось. Зулейха дрожала и злилась на себя за это дурацкое волнение.

Ее размышления прервал скрип двери. Услышав его, Зулейха поняла, что упустила момент. Она опоздала: Юсуф зашел в свою комнату раньше нее. Зулейха вздрогнула, страх заставил ее выскочить в коридор. Но уже мгновение спустя, медленно открыв дверь в комнату мужа и войдя внутрь, она полностью овладела собой. Так актриса, что дрожит как осиновый лист за кулисами, стоит ей увидит перед собой зрителей, вновь обретает самообладание, без которого ей не сыграть свою роль. Зулейха прислонилась спиной к двери и кивнула: «Добрый вечер». Ее кроваво-красные губы резко контрастировали с бледным лицом, но на них играла уверенная и смелая улыбка.

Юсуф выглядел так, будто еще не очнулся от потрясения. Он все еще не переоделся, только скинул пиджак. Из кармана пиджака выпал кошелек, по полу рассыпались деньги.

Увидев в комнате Зулейху, он вскочил с дивана, автоматически потянулся за пиджаком.

– Вы от своего фрака еще не устали? – спросила Зулейха, продолжая улыбаться.

Юсуф старался вывернуть рукав и сказал:

– Извините, это не поэтому… просто при вас…

Зулейха знала, какую цену он придавал всем этим преувеличенным соблюдениям этикета, сделала рукой запрещающий знак и с деланной простотой произнесла:

– Я думала, вы уже переоделись, поэтому не предполагала, что вам помешаю… А если вы сейчас снова начнете одеваться, то поставите меня в неловкое положение… – Она показала на свой наряд и снова рассмеялась: – Вы позволите?

Зулейха сняла шаль и бросила ее поверх пиджака Юсуфа. Теперь она стояла перед мужем с обнаженными руками. Зулейха ростом была гораздо меньше Юсуфа, а потому стояла перед ним, немного отклонившись назад и откинув голову. Своим видом она напоминала маленького хищного зверька, который приготовился вцепиться в горло огромному, но не представляющему опасности зверю.

– В свадебную ночь ни к чему все эти правила этикета…

Быстрым движением руки она взялась за оба конца белого галстука Юсуфа, потянула за них и развязала.

У Юсуфа, который ничего не мог понять в происходящем, на лице было удивление, граничащее с радостью. Зулейхе придавало силы видеть его волнение, она сразу же пришла в себя, чувствуя гордость, рождавшуюся от того, что она оставалась хозяйкой положения.

Держа Юсуфа за руку, как гостя или малого ребенка, она усадила его на диван, а сама села рядом на стул.

В краешке зеркала в углу комнаты она видела себя и мужа. Это напомнило ей сцену, которую она в свое время смотрела в кино. Все происходило в углу бара между невинным молодым человеком, который сидел без пиджака и с развязанным галстуком, как сейчас Юсуф, и полуобнаженной известной актрисой… Актриса, пресыщенная распутством, утратившая иллюзии и удрученная жизнью кокотка. Своим видом, позой, в которой сидела, даже накрашенными губами, – совершенно всем Зулейха подражала этой женщине, которая высмеивала наивные мысли о жизни своего молодого друга. Но Зулейху не пугало быть похожей на эту женщину, но даже, наоборот, доставляло удовольствие.

Хотя она ни разу в жизни ни в баре, на в каком другом месте не находилась так близко с мужчиной, сейчас она лишь хотела как можно лучше копировать поведение той вялой и пьяной кокотки из своих воспоминаний. Положив руки на край дивана, где сидел Юсуф, и, с усталым видом покачивая головой, она смотрела на мужа:

– Вы довольны?

– Чем?

Зулейха кашлянула:

– Ну, конечно же, не поместьем или вашими делами в управе… Нашим замужеством.

– Конечно же, очень доволен.

– И я тоже…

– Интересно. Вы, наверное, шутите…

– Что за разговор? Знайте, что я не люблю шуток, особенно в таких делах.

– Значит, вы говорите правду?

– В противном случае могла ли я согласиться выйти за вас замуж? И что бы я тогда в такое время делала в вашей комнате?

– В таком случае вы…

– Да, это так.

– А я уже начал было убеждаться в обратном.

– Почему?

– Не знаю… Вы были со мной так холодны.

– А что бы вы хотели, чтобы я сделала?

– Честное слово, не знаю. Я не решался с вами поговорить…

Эти слова польстили Зулейхе:

– Раз я вам сказала, что вы мне нравитесь, думаю, вопрос решен.

Юсуф растерялся. Ему просто не верилось. В нем поднималось приятное волнение от некоторых слов жены, но потом другие ее слова его насторожили. По ее улыбке и выражению лица казалось, что она просто играет его чувством, и Юсуф сдержал свой порыв.

Какое-то время они молчали. Зулейха легко постукивала пальцем по руке Юсуфа, которая лежала на краю дивана, и иногда посматривала в отражение в зеркале.

В какой-то миг Юсуф тоже взглянул в зеркало, и их глаза встретились. Зулейха снова заговорила:

– Вы не разговариваете. Молчите, как невесты в былые времена…

Юсуф наконец нашел в себе силы посмеяться над собой:

– Вы правы, я вдруг как-то растерялся…

– Я сказала вам то, что должно быть вам приятно. А вы не ответили.

– Простите меня. Я старался этого не показывать, но вы давно все поняли, конеч… Я тоже вас очень люблю…

Юсуф не понял того смысла, который Зулейха вложила в слово «нравиться», и в ответ сказал ей «люблю»… Своим ответом «и я вас тоже…» он поставил жену в положение человека, который только что сделал классическое признание в любви.

Зулейха почувствовала, что у нее горят щеки, встала и быстро начала:

– Извините, извините, я вам не говорила, что люблю вас. Я лишь сказала, что вы мне нравитесь.

Юсуф снова растерялся:

– Извините, но я думаю, что тут нет особой разницы…

– Напротив, разница очень большая… А в этом отношении тем более. Мы должны с вами все обговорить… Любить, а точнее любовь, все это смешная болезнь былых времен… Романы, песни поддерживали это заблуждение, раздувая его своими малоприятными словами и мелодиями. И одним из благ, которое принесла мировая война, против всего ее вреда – это то, что она стерла с лица земли такую любовь. И новые люди, которых мы называем поколением конца войны, уже не встречаются с этими смешными сказками. И если сейчас вдруг появится человек, который скажет, что страстно влюблен, его, как прокаженного, придется изолировать от людей.

Произнося последние слова, Зулейха отрывисто рассмеялась. Потом снова стала серьезной и продолжила:

– Быть влюбленным значит случайного человека превратить в идол и поклоняться ему, лишь в нем одном искать все радости и счастье, верить, что без него не можешь жить… Один французский поэт попытался это сформулировать так: «Исчезнет лишь один, и все вокруг в засохший виноградник обратится». А потом, эфенди, есть те несколько подлинно больных людей, которые заразились этой болезнью, которую во врачебной практике называют мономанией[87]87
  Мономания – сильное пристрастие, влечение к чему-либо одному (Примеч. ред.).


[Закрыть]. И есть тысячи людей, которые кажутся больными и чья болезнь воображаемая, то есть на самом деле они такие же люди, как вы или я. В старой жизни не было вкуса, радости, свободы… Например, если человек безработный, то он мог смотреть на женщину лишь издалека, через оконные решетки и легкие покрывала или же в замочную скважину и строить мечты: «Больше я не смогу полюбить никого другого, я должен умереть у ее ног. Это она, а она это я». И начнет докучать бедняжке своими душеизлияниями… Это любовь в браке… После различных подсчетов и сторговавшись, двух людей закрывают в комнате, вместе со всеми их сундуками и корзинами. Они спросят имена друг друга, потом начнутся речи вроде: «Эфенди, мы были рождены друг для друга, но не знали об этом… не будь тебя, что бы я делал. Не будь меня, что стало бы с тобой… Теперь для Нас есть только смерть, но не разлука… и мы вместе будем до скончания веков». И все эти фальшивые речи, весь этот обман и двух недель не продлится… я надеюсь, что мы с вами сможем избежать всех этих нелепостей…

Зулейха, увидев, что Юсуф слушает ее с глубоким беспокойством и не собирается ей отвечать, снова заговорила:

– Вы меня слушаете с сомнением… Но поверьте, это действительно так… То, что называют любовью, это ненормальное чувство… А современные люди мыслят совершенно по-другому… Каждый человек – отдельный мир… Они не скажут унизительных фраз вроде: «Без вас меня нет, я не смогу без вас, я пленен вами»… Люди, обладающие гордостью и знанием, самодостаточны… Но мы с вами слишком много разговариваем для первой брачной ночи… Я знаю… Но нам обязательно нужно прояснить некоторые моменты… нам нужно было поговорить об этом, еще когда мы только обручились, но я не догадалась…

Теперь давайте поговорим о слове… «нравиться»… Я вам сказала, что вы мне нравитесь как мужчина… Я также верю, что и я вас привлекаю как женщина… Потому что иначе мы не оказались бы здесь, в такое время и в такой ситуации… И поэтому… Поэтому…

До этой минуты Зулейха говорила совершенно свободно. Но когда пришло время сказать о вещах, которые должны были заменить собой романтическую любовь, она стала сбиваться.

– Мы не станем исключать из семейной жизни дружбу… наоборот, со временем, при условии взаимопонимания, можно стать очень хорошими друзьями, товарищами… И потом…

Теперь, как она ни пыталась, все было напрасно, она не смогла больше произнести ни слова. Стараясь принять смелый вид и заставляя себя не стучать зубами, она произнесла:

– И вот я пришла…

Глава тринадцатая

Да, и Зулейха, и Юсуф повели себя не очень хорошо.

Юсуф был простым человеком. Первое время у него действительно присутствовали чувства к жене. Сколько раз с грустью, которую был не в состоянии утаить, он пытался раскрыться Зулейхе. Но Зулейха, с удовольствием отдававшаяся пылкости Юсуфа, ревностно охраняла от него свою душу и не позволяла туда проникнуть.

В такие моменты молодая женщина закрывала рот мужа быстрым защитным поцелуем.

– Давай не будем этого делать, Юсуф… Будем выглядеть смешными, не поймем друг друга…

«Не поймем друг друга!..» Юсуф ощущал сквозившие в этих словах гордость и чувство превосходства и в душе сердился на то, что его унижают.

Когда прошло опьянение страсти первых недель, стали выясняться еще более глубокие противоречия между ними. Действительно, двум людям, которым приходится жить вместе, нелегко отказаться от своих вкусов и привычек. А в том случае, когда один из них считает себя лучше другого в любом отношении и всегда старается оставить хотя бы небольшое расстояние, дело усложняется еще больше.

Зулейхе не нравились некоторые черты характера Юсуфа, и она во что бы то ни стало хотела его изменить. Молодая женщина думала, что постоянными напоминаниями и критикой в короткие сроки можно изменить человеческую натуру, а потому сопротивление мужа приписывала его упрямству и ранила его чувство собственного достоинства злыми насмешками. Юсуф долго не мог выносить такого с собой обращения и постепенно начал ей отвечать.

Возможно, они сумели бы прийти к соглашению, если бы говорили все друг другу начистоту или просто ругались. Но Зулейха молчала с таким видом, будто не желала снизойти до того, чтобы ему ответить, и доводила непонимание между ними до неизлечимой формы.

А потом были еще тоска и грусть, рождавшиеся сами собой от жизни, которая проходила либо в комнате отца, либо в неменяющемся окружении обитателей поместья. Как больные, замечающие, что боль, которую они чувствуют в теле, усиливается от постели, на которой они лежат, от предметов, которые их окружают, от людей и погоды, так и они знали, что эта скука исходит от них самих, и не могли пересилить неприязнь и враждебность по отношению друг к другу.

Несмотря на то что с каждым месяцем утрачивала силу физическая любовь, которую иногда еще защищала Зулейха, у них оставалось все столь же сильно связывающее их чувство – любовь к больному отцу, горе и страх, которые они испытывали, наблюдая, как он угасает день ото дня.

Юсуф так смотрел на Али Осман-бея, так заботливо ухаживал за ним, что это вызывало у Зулейхи желание зарыдать и броситься ему на шею, расцеловать в обе щеки – совсем не так, как она делала это обычно.

Эти чувства должны были, казалось, только усилиться после смерти Али Осман-бея, а оставшаяся одна Зулейха искать утешение у Юсуфа и еще больше сблизиться с мужем. Но этого не случилось. Зулейха никому не позволила разделить с собой свое большое горе и лишь искала одиночества.

Она была благодарна и свекрови, и мужу, но вместе с этим считала, что скорбь их неглубока, а утешения просты. А потому избегала всех в доме.

Зулейха растягивалась на кровати и притворялась спящей, когда слышала, что Юсуф заходит к ней в комнату, а если ей приходилось разговаривать, с отважным видом поднимала голову и улыбалась:

– Не переживайте за меня. Это пройдет. Столько бурь мы уже пережили… Мне нужно отдохнуть… Я очень вам признательна за ваше участие… Но говорю вам, нужно просто подождать, больше ничего…

Юсуф заметил, что меланхолия жены только увеличивается, и предложил ей поехать в Стамбул. Он надеялся, что лето, проведенное в Адане или Якаджике[88]88
  Якаджик – город на юге Турции.


[Закрыть], положительно скажется на ее здоровье, а может, и повлияет на их отношения.

Зулейха казалась обиженной на все и всех, даже на Стамбул, и сначала выбрала гостиницу в спокойной стороне Пролива. И пока было возможно, какое-то время старалась держаться вдали ото всех.

Она чувствовала какое-то отчуждение даже к семье дяди и первые две недели свела отношения с ними к официальным встречам на несколько часов.

И наоборот, она стала больше общаться с Юсуфом, и, когда они по вечерам катались на лодке по морю, она показывала ему видневшиеся вдалеке холмы Бебека и рассказывала о своем детстве. Но прошло совсем немного времени, и Зулейху окружили сначала члены семьи дяди, потом и другие друзья, и постепенно, хотя ее жалобы и были неподдельны, ее снова тянуло в светские круги.

За последние пять лет Стамбул сильно преобразился, в новой жизни появилось больше развлечений. Казалось, что после освоения западного телеграфа все, вплоть до манеры одеваться и разговаривать, изменилось до неузнаваемости.

За это время успел сильно перемениться и дядя Зулейхи, Шевкет-бей. Опальный дипломат, проведя какое-то время вдали от дел, вернул себе былое уважение и доверие и снова приобщился к жизни. Он стал членом двух меджлисов и комиссаром компании. У него больше не осталось причин обижаться на революцию и правительство, как раньше. Хотя он и считал, что светское государство чрезмерно радикально, политика строительства железных дорог сомнительна, а положения этатизма[89]89
  Этатизм – активное участие государства в экономической жизни общества (Примеч. ред.).


[Закрыть] опасны, состояние дел в целом он считал неплохим. А если бы придавали еще и значение умным, сведущим и опытным деятелям в глубинке, в буджаках[90]90
  Буджак – единица территориального деления Турции.


[Закрыть], то стало бы еще лучше.

По его мнению, революция была как малое дитя, которое сначала своей избалованностью, тем, что все рушит и ломает, немного пугает семью, а потом начинает исправляться, набирается ума и становится серьезней. Шевкет-бей смотрел с мягкой и снисходительной улыбкой на все перегибы этого ребенка, которые называл незрелостью, и возвещал, что со временем ребенок станет еще лучше.

Серьезные перемены произошли и у друзей, которые иногда заходили проведать Зулейху. Кто-то обзавелся собственными семьями, появились новые лица. Были и те, кто выпал из этого круга, потому что их, как и Зулейху, разбросало по разным краям Анатолии или же они просто обеднели. Но таких оказалось немного, а потому она даже и не вспомнила о них.

Сначала Зулейха хотела держаться от друзей особняком, так, словно их больше не связывало ничего, кроме отрывочных воспоминаний. Но ей это не удалось. Они от нее не отставали.

Однажды, когда Зулейха с Юсуфом приехали в дом Шевкет-бея в Эренкёе всего на несколько часов, они остались там на три дня. Потом и друзья стали приглашать их на ужины и на морские прогулки.

Зулейхе нравилось чувствовать себя эдакой приезжей из глухой провинции, которая уже и забыть успела, как разговаривают и развлекаются нормальные люди. Но это было лишь кокетством.

Как великая актриса, которая играет роль человека из деревни или же слуги, под маской простоты своих нарядов и наивности во взглядах, она преподносила всю свою утонченность и обаяние.

Стояло лето, самое прекрасное время года, которое и сорока павшим духом несчастным может дать ощущение того, что жизнь начинается снова. Лето и даже больше атмосфера всеобщего одобрения начали понемногу опьянять Зулейху.

Однажды вечером она сказала Юсуфу:

– Мне уже донельзя надоело жить рядом с проливом. Если хотите, переедем в какое-нибудь другое место…

Уже на следующий день, собрав чемоданы, они перебрались на Бююкада[91]91
  Бююкада – самый крупный из Принцевых островов в Мраморном море близ Стамбула. С конца XIX в. остров стал пользоваться популярностью как место отдыха высокопоставленных чиновников, состоятельных иностранцев и богатых стамбульцев.


[Закрыть].

Зулейха будто шла на поправку после серьезной болезни.

Силифке стерся из памяти, от прожитых там пяти лет остались лишь смутные воспоминания.

Другими стали и ее воспоминания об отце. Она больше не мучилась, вспоминая о днях, проведенных с ним, и удивлялась, насколько же быстро закончилась та идиллия, которая, как ей казалось, заполнит всю ее жизнь. И как же быстро забылось ее горе.

Воспоминания о Гёльюзю стали для нее своего рода декорациями для роли девушки из деревни, которая ее забавляла. Сейчас она пользовалась всем – и необозримым морем тумана, что был виден из окон особняка зимой, и дождями, или же сильной грустью, что сковывала ее сердце, когда они смотрели с берегов Ташеджу на открытое море, – и из всего этого сочиняла для слушающих истории, достойные романов.

Юсуф в целом был доволен, хотя и немного терялся в этой толпе. Его радовало, что предположения его подтверждались, но не понимал, к чему могли привести эти перемены Зулейху, которая бросилась из крайности в крайность.

Юсуф, считавший себя самым передовым человеком в Силифке, который шел в ногу с последними веяниями времени, среди местной публики немного конфузился и чувствовал себя новичком. Гордость, страх совершить какую-нибудь оплошность, показаться провинциалом и стать предметом насмешек лишь увеличивали его смущение. А робость лишь добавляла резкости его манерам, и со стороны могло показаться, что ему неприятны окружающие его люди.

Юсуф верил, что борьба за обновление – дело не менее святое, чем борьба за независимость, а потому слепо одобрял все, что видел в высшем обществе.

Следовало признать, что мужчины и женщины, которые ездили с ними на морские прогулки, пришлись ему не по нутру по той причине, что все они позволяли себе вольности не только в разговорах, но и в обращении. А Зулейха переняла их легкомысленное поведение, которое так не вязалось с ее обычным гордым и серьезным видом. Но Юсуф заставил себя поверить, что все это идет от культурных новшеств нового времени, и, когда его вдруг немного коробило, корил себя, что отстал от времени, а потому все терпел.

Зимой Зулейха вернулась в Силифке совершенно другим человеком. Она больше не хотела оставаться в особняке и удивлялась, как могла жить здесь все это время.

Несмотря на завуалированные возражения Энисе-ханым, они переехали в большой дом в городке, открыли салон для семей высших чиновников, для молодых людей, которые приехали в новые учреждения из Стамбула, почетных гостей, иногда наведывавшихся в Силифке. Там были танцы, играли в бридж, и Зулейха с радостью руководила этим салоном, оставив былое презрение.

Какая разница, кем являлись их гости? Ей нужны были жизнь и движение.

Что же касалось Юсуфа, то он и сам давно мечтал о такой жизни. Это было в тысячу раз лучше тех ужасных медовых месяцев, что они провели в особняке прошлой зимой. Кроме того, это был его шанс вернуться в политику.

И пока Зулейха проводила все свое время за танцами и игрой в бридж, Юсуф собрал своих былых сторонников и начал готовить заговор против делегации района.

Зулейхе эти начинания мужа были совершенно не по душе. Друзья Юсуфа, их одежда, развязный вид, с которым они погружались в сплетни, и их поведение нарушали установившуюся гармонию ее салона.

К тому же Зулейха считала, что заниматься политикой в районе того не стоит. Уместнее это делать на уровне государства, когда есть действительная угроза погибнуть за это или отправиться в ссылку. Ну а тут что? Просто смешно устраивать весь этот шум из-за улочек небольшого городка, речушек, мусора и крохотного бюджета.

Ей представлялось унизительным доходить до того, чтобы, собрав вокруг себя кучку никуда не годных людей, приниматься скандалить с такими же. Даже если ему все удастся, то все равно являться женой главы малюсенького городишки было совсем не для нее.

Зулейха и Юсуф, казалось, создали современный тип семьи, похожий на некоторые новые семьи. Так оно выглядело, так оно и было на самом деле. Их не связывала ни любовь, ни какое другое объединяющее чувство вроде общих страхов или горя, они жили абсолютно как чужие люди. Но со стороны казалось, что между ними царит полное взаимопонимание.

Кутерьма с политикой в районе сделала пропасть между ними еще шире, и день ото дня их размолвка приобретала все более необратимый характер, потому что была капризом двух людей, которые не любили друг друга.

Зулейха бывала чрезмерно едкой и язвительной, когда критиковала мужа. У Юсуфа тоже не осталось прежней выдержки. Он больше не мог сносить издевки и глотать обиды и, хотя по-прежнему был крайне мягок в обращении с женой, мог ей ответить достаточно жестко, когда ситуация того требовала.

И наконец, после лета, проведенного в Стамбуле, они сильно поссорились. Зулейхе не хватило целого лета развлечений, и она хотела поехать путешествовать по Европе зимой. Юсуф не согласился под предлогом неотложных дел в поместье. Их салон в Силифке был тот же, что и год назад, но они теперь изводили друг друга ежедневно.

Во многих молодых семьях, которые именуют счастливыми, творится то же самое, поэтому такие ссоры сами по себе не опасны. Но эти двое гордецов и недотрог были совершенно не похожи на других.

Однажды из-за какого-то пустяка Зулейха предложила Юсуфу развестись. Во многих семьях и такие угрозы звучат чуть ли не каждый день, и, не придай Юсуф этому никакого значения, Зулейха бы про это давно забыла.

Но Юсуф вдруг побледнел, чуть поколебался и сказал серьезным и спокойным голосом:

– Хорошо… Пусть будет так, раз вы того хотите!

После этих слов ни для одного из них не осталось пути назад, такие уж были у них характеры.