Текст книги "Рассказы. Часть 2"

Автор книги: Рэмси Кэмпбелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Перевод: С. Лихачёва

Безумие из подземелий

_{(финальная версия)}

Под городом Дерд на планете Тонд находится лабиринт из подземелий, происхождение которых остаётся неясным. Люди из расы Яркдао, построившие новый город, не могли интуитивно объяснить существование этих подземелий и не поощряли жителей Дерда исследовать обрывочные легенды о почти бесконечных проходах, связанных между собой таким образом, что это бросало вызов картографии. Яркдао предположили, что подземелья выполняли какую-то герметическую функцию в жизни неизвестных обитателей этого разрушенного города пирамид, на фундаменте которого они собирались построить Дерд, поэтому они пренебрегали дальнейшими размышлениями на эту тему. В период расцвета Дерда некоторые яркдао предпочли погребение в склепах вместо того, чтобы страдать от забвения на вершине горы Лиота, что возвышалась над городом, но такие бунтари были редкостью. Множество людей избегали проходов в подземелья, которые зияли на некоторых улицах Дерда. Их отпугивала легенда, что в определённые ночи сохранившиеся внизу трупы выбираются из своих ниш наружу, и с лицами, обращёнными к мёртвому, бледному солнцу Баальбло, бродят по городу.

На закате своего существования Дерд пребывал под тиранической властью своего последнего правителя Опойоллака. Он издал закон, что человек, виновный в любом преступлении, должен быть брошен в подземелье. Склепы в самых бедных кварталах города заполнялись трупами жителей, налоги с которых обогатили одежды правителя – он украсил их мерцающими чёрными амулетами. В то же время более богатые яркдао могли только плакать, когда их особняки рушились под постоянно растущими хрустальными змеями, украшавшими дворец Опойоллака. Новорожденные в Дерде больше не получали имён после многодневного ритуала крещения; имена им по своей прихоти давал сам Опойоллак, который, таким образом, гарантировал себе, что никто не сможет похвастаться таким же звучным именем, как у него, и тем самым удерживал свою власть над городом. Право говорить определённые слова, фразы и использовать особые обороты речи имелось только у Опойоллака, так как язык Тонда обладает особой силой. Ходили слухи, что правитель может приказать построить храм в свою честь, и никто не осмеливался размышлять о возможной судьбе тех девственниц, которых вызывали в его дворец; хотя некоторые говорили, что в такие моменты хрустальные змеи становятся красными на фоне зелёного солнца. И некоторые девушки, действительно, старались лишний раз не прихорашиваться.

Итак, Опойоллак правил в мифическое время, и Дерд погрузился в упадок. Губы правителя украсились кровью от пыток, а город пребывал в апатии. Тем не менее, на рассвете одного дня, когда Опойоллак завтракал под полупрозрачной крышей, изготовленной из найденной в пустыне раковины, к нему явился слуга. Он раздвинул занавески из лиловой кожи, которые закрывали вход в обеденный зал, и представился, поклонившись Опойоллаку в ноги.

– О всемогущий и доброжелательный Опойоллак, – простонал слуга. – Всемогущий…

– Твои похвалы, сколь бы они ни были полны и радостны, – произнёс Опойоллак, – мешают мне есть. Прекрати это и найди оправдание своему присутствию. Но сначала покажи мне свой язык. Да, он выглядит нежным, и если твоё объяснение покажется мне неудовлетворительным, я могу перенести твой язык на свою тарелку.

– Да будет так, милостивый Опойоллак, – ответил дрожащий слуга. – Снаружи ждёт один яркдао, он говорит, что должен немедленно поведать вам о какой-то опасности для вашей великолепной личности.

– Мне показалось, что я услышал причастие, – сказал Опойоллак хриплым голосом и безрадостно засмеялся. – Будь осторожней со словами. Пусть яркдао войдёт, напомни ему, что он не может видеть меня иначе, как отражением. Что касается твоего языка… возможно, я могу извлечь выгоду из того, что он может немного дозреть.

Почти сразу же появился одетый в лохмотья яркдао, он поклонился один раз и без изящества.

– О правитель, – сказал он, – на Улицах Удовольствия лежит мёртвый яркдао…

Но Опойоллак безразлично рассмеялся.

– Я жив, – воскликнул он, – и из этого следует, что такие смерти меня не волнуют. Поскольку искатели удовольствий не беспокоят меня, мне нет дела до их методов выбивания денег. Слуга, отрежь этому незваному гостю всё, кроме последнего слога его имени, и брось его в подземелья.

Опытный слуга, живший во дворце Опойоллака, сумел одновременно поклониться и схватить негодяя, а Опойоллак вернулся к своей еде. Но случилось такое совпадение, что Бив Ланпбив, главный управляющий Опойоллака, должен был в тот день собирать налоги на Улицах Удовольствия; и в то время, как Опойоллак играл на своей коллекции музыкальных инструментов, управляющий попросил принять его.

– Играй для меня, – приказал Опойоллак, – и рассказывай новости.

Управляющий взял лютню, настроенную на четверть тона, содрогнувшись от вида пятен на её корпусе, и вспомнив, как Опойоллак приобрёл этот инструмент. Но эта лютня являлась любимой игрушкой правителя, и Бив Ланпбив своим искусством настолько заискивал перед Опойоллаком, что ему не нужно было кланяться. Поэтому, пока диссонансы лютни касались окаменевших деревьев, служивших столбами в зале, Бив рассказывал:

– О благодетельный, я проходил через Улицы Удовольствия и собирался покинуть их с северной стороны, когда встретил толпу местных жителей. От вашего имени я призвал их отойти в сторону, что, конечно, они сделали быстро; но всё же я заметил, что люди жались к ульям на той стороне улицы, подальше от входа в подземелье. Под зелёными лучами Йифне мне показалось, что в проходе что-то движется, но не мог различить что именно. Когда я подошёл поближе, то увидел следы неизвестного существа. Кажется, нечто, обладавшее множеством конечностей, появилось из подземелья и затем вернулось обратно. Я повернулся к тому, что лежало на земле, но тут я мало что мог сделать. Похоже, это была чёрная бескостная масса, затоптанная в землю, длиной больше чем яркдао во весь рост, и эта масса кишела насекомыми. «Что это за помёт? – Крикнул я от вашего имени. – Кто осквернил улицу?» Из-за одной из зарешеченных дверей послышался женский голос, сообщивший, что это месиво на улице недавно было мужем одной из них.

– Несомненно, это месть колдуна, – высказал Опойоллак своё мнение, но нахмурился. – Тем не менее, только я обладаю властью в Дерде, а не кто-то другой. Ступай, отправь шпионов и поспеши сообщить мне побольше таких историй.

Проходили дни, и Опойоллак продолжал ходить в зал музыки, где он пытался извлечь из своих инструментов мелодии, которые ранее при жизни пели забальзамированные певцы, подвешенные теперь на деревьях. Но у правителя ничего не получалось, и каждый день до него доходили новые слухи о неизвестной опасности, которая преследовала жителей города. Наконец, Бив Ланпбив снова взял лютню и рассказал Опойоллаку о своём расследовании.

– О добрый тиран, кажется очевидным, что из подземелья выбрался забытый монстр. Многие говорили о призраке, который появляется из проходов и прыгает на свою добычу из тени. Вы должны знать, что те отверстия, из которых он выбирается на охоту, оказываются всё ближе и ближе к вашему дворцу, и что есть одно, расположенное рядом с вашими воротами. Единственное, что мы можем сделать – это попросить совета у защитников нашего мира, Сфер Хаккту.

– На этот раз твоя мудрость равна моей, – сказал Опойоллак. – Тогда иди и посоветуйся с ними.

– Сжальтесь, только не я, – завопил Бив Ланпбив, побледнев, – вряд ли они проявят снисходительность к моим жалким речам. Они раздавят меня; только у вас есть язык для общения с ними.

Опойоллака беспокоило то, что его отношение к городу Дерд может не найти поддержки у неумолимых Сфер, но он нехотя признал, что его управляющий действительно не справится с этой задачей. Поэтому он приготовился, надев мантию, похожую на шкуру из зеркал для похода по пустыне, и вышел из зала. Оглядываясь назад, Опойоллак увидел, как Бив Ланпбив о чём-то размышляет среди чёрных ветвей и бледных безмолвных певцов в зале.

Медленно Опойоллак прошёл среди невысоких особняков, поглощённых сиянием его дворца, а затем между коричневыми ульями более бедного квартала. Мало кто из яркдао попадался ему на глаза, он не слышал караваны торговцев, и, казалось, повсюду зияли входы в подземелья. Наконец, недалеко от края города, Опойоллак подошёл к одному из отверстий. Тёмные шершавые стены уходили далеко вглубь, во мрак, капли влаги блестели в тени. На границе полной темноты Опойоллак увидел чей-то образ в нише; правитель разглядел туловище без конечностей, увенчанное изогнутой, уродливой головой, плоской, как у змеи; её широкий рот и глубоко посаженные глаза застыли в бессмысленной улыбке. Правитель вспомнил смутные легенды, возникшие во времена постройки Дерда, но лишь пожал плечами и поспешил в пустыню.

Он уже видел на фоне ослепительно белого песка разбитые тотемные столбы, обозначающие путь к Хаккту. Опойоллак добрался до столбов и двинулся по тропе из оплавленного и трескающегося песка, и пока он быстро шёл, пустыня слепила ему в глаза. Вскоре ему стало трудно различать своё окружение, а также убеждать себя в реальности того, что он видит. Однажды правителю померещилось, что из разрушенного янтарного купола на горизонте выскочили тонкие изодранные фигуры и жадно поманили его, а спустя некоторое время он увидел огромную зубчатую голову, изо всех сил пытающуюся поднять своё тело из песка.

Наконец, тропа пошла под наклон, и Опойоллак понял, что приближается к Хаккту. Он сделал паузу, чтобы стряхнуть с лица пыль и пот, и зеркала нестерпимо вспыхнули на его руках. Через некоторое время он разглядел в вездесущей белизне гигантское облако пыли, которое непрерывно вздымалось из какой-то впадины в пустыне. Опойоллак призвал к себе всю силу своего языка и поспешил вниз по неустойчивой дорожке, чтобы встать у края впадины.

Он словно чувствовал, как катятся огромные ржавые поверхности в беспокойном песочном облаке, сиявшем ярче, чем его дворец. Наконец, он услышал тихий непрерывный грохот, похожий на размышления металлического колосса. Опойоллак упал ниц, выкрикивая ритуальное заклинание, и обратился к Сферам.

– О нестареющие Сферы, что движутся с момента возникновения Тонда и которые до рождения моего бедного мира были рады прокатиться по невообразимым глубинам космоса, по самым большим и мудрым планетам, услышьте моё прошение! Знайте, что чудовище восстало из подземелий под Дердом и оно жаждет власти над миром, что принадлежит только вам!

Последовали минуты молчания, затем Опойоллак осмелился взглянуть на Хаккту. После чего он вновь пригнулся к земле, поскольку увидел гигантский ржавый рот, раскрывшийся в пыли над ним. Сначала Опойоллак услышал только шёпот пыли, но затем над ним раздался голос, похожий на скрежет громоздких шестерёнок.

– Ты хорошо сделал, что донёс эту новость до разума Хаккту. Слушай внимательно наше распоряжение. У нас, Сфер, имелся лабиринт под пирамидами, созданный, чтобы запереть аватара Азатота, скрывавшегося внизу. И всё же мы знали, что тот, кто гниёт там, должен однажды запомнить все ходы в лабиринте, пусть даже на это уйдут тысячелетия, и аватар выйдет наружу, чтобы принести на Тонд хаос. Поэтому, мы создали дополнительную защиту. Теперь отправляйся в подземелье, касаясь стен на расстоянии вытянутой руки, и свет будет охранять, и защищать тебя. Над ямой в самом глубоком склепе есть в стене рычаг. Потянув его, ты сдержишь аватара Азатота. Теперь иди и не бойся.

Когда Опойоллак снова поднял голову, он увидел только клубы пыли; и поэтому отправился обратно через тускнеющую пустыню к Дерду. Молчание пустыни проникло и в город, Опойоллак не встретил ни одного человека на улицах. Двери в ульи и особняки пребывали без охраны, и Опойоллак увидел, что его город опустел.

Пока ветер из пустыни тихонько пел в раковинах, прикрывающих его дворец, Опойоллак проклинал предателей и помышлял сбежать. Затем перед ним предстала грустная картина – дворец оказался разграблен и заселён существами из окружающей город пустыни. Рядом зиял вход в подземелье. Опойоллак подошёл к нему и, протянув трясущуюся руку, коснулся внутренней стены. Едва он сделал это, как из-под его пальцев вырвалась полоса света. Она понеслась вдоль стены во тьму. Это был тёплый свет, похожий на огонь полуночных костров в пустыне, и поэтому Опойоллак доверился божественной защите и направился в подземелье.

Казалось, что он шёл несколько часов. Стены были изрыты, как древняя плоть, по которой катился чёрный пот. Время от времени пол резко опускался, и Опойоллак скользил по дорожке света под низко нависающим потолком из чёрного камня. Часто проход превращался в развилки, и свет не позволял увидеть другие тоннели, где толпились тени, кивая в сторону правителя, а светящаяся дорожка мчалась дальше. Однажды, далеко в поперечном проходе, Опойоллак увидел большое плоское пятно, среди которого, казалось, мерцало лицо преступника, отправленного им ранее в подземелье. Иногда свет пронизывал глаза трупов, стоявших в нишах, подобно мрачным слугам; иногда свет тревожил скопления круглых бледных фигур, поспешно удалявшихся в стены; иногда он прыгал через устья других проходов, слабо освещая промозглые глубины, и Опойоллак в панике бежал за светом.

Много времени прошло с тех пор, как Опойоллак перестал считать ответвления, и вот он остановился на развилке. От ковыляния его ног в подземелье воцарилась тишина, и всё же Опойоллак мог поклясться, что слышал, как в коридорах, которые он только что покинул, послышался долгий, бесплотный вздох. Всё его тело качалось, как у напуганной рыбы. Однако звук не повторился, и через некоторое время Опойоллак поспешил дальше за полосой света, ведущей его вперёд.

Через несколько минут он снова услышал чьё-то дыхание в неосвещённом коридоре слева. Теперь оно звучало громче, и Опойоллак в ужасе вглядывался в беспросветные глубины, где с потолка капала невидимая вода. И снова он поспешил за полосой света, которая изгибалась всё дальше и дальше. Опойоллак чувствовал головокружение и клаустрофобию, ему казалось, что он попал в гигантскую подземную раковину из камня. Он бежал, голова его плыла, и внезапно перед его глазами вспыхнул свет. Опойоллак, наконец-то, достиг центра лабиринта.

Полоса света вышла из туннеля и кружилась в куполообразной комнате. Смесь пыли и влаги стекала по её стенам, а с потолка свисали дрожащие капли. Внутри петли света правитель увидел круглый колодец, его обод треснул и покрылся грязью, а с другой стороны колодца, прямо напротив выхода, где остановился Опойоллак, из стены торчал ржавый рычаг.

Поколебавшись, Опойоллак вошёл в комнату. Проход между стенами и колодцем был достаточно широким, чтобы Опойоллак мог добраться до рычага, но он не мог заставить себя заглянуть в колодец. На самом деле он шёл с полузакрытыми глазами, и, дотянувшись до рычага, правитель потянул его вниз.

В течение нескольких секунд Опойоллак не слышал никаких звуков и не видел каких-либо признаков, что от движения рычага что-то изменилось. Затем из глубины колодца до него донеслось громкое клокочущее дыхание.

Опойоллак посмотрел вниз. Глубоко в сером колодце с ржавыми стенками стояла фигура. В тусклом свете Опойоллак воспринимал её как колоссальную версию изваяния, охранявшего вход в подземелье – туловище без конечностей, на котором располагалась плоская голова, как у рептилии, растянутый рот в бессмысленной улыбке. Бусинки грязи струились по лицу статуи, а с её губ свисала паутина. Опойоллак присмотрелся, ему показалось, что на веках статуи лежат тусклые капли влаги. Затем он понял, что это не так: сами глаза статуи открылись и смотрели на него.

Правитель закричал от ужаса и, прижимая руки к стене за своей спиной, начал отступать к выходу. Тут он увидел, что на плечах фигуры в колодце формируются серые почки. Опойоллак находился уже в нескольких шагах от выхода, когда почки внезапно распухли, и из них выскочили длинные узловатые пальцы. Когда он достиг прохода, огромные, бескостные руки разной длины отделились от плеч и поднялись из колодца.

Крича, спотыкаясь, падая на стены, Опойоллак мчался через туннели. Он выбрался из центральной спирали и, притянутый непоколебимым светом, направился вперёд. Его не преследовали звуки, но в параллельных коридорах он замечал тусклые серые фигуры, которые, казалось, двигались с такой же скоростью, как Опойоллак.

В конце концов, он остановился, задыхаясь. Из развилки, на которой он стоял, несколько проходов вели в подземную черноту; но нить света оставалась с правителем, готовая направлять его. Он прислонился к стене, чтобы собраться с силами, и зеркала на его мантии глухо загремели. Затем в тёмном коридоре напротив себя он увидел движение, похожее на быстрое разворачивание бледного гриба. Опойоллак повернулся, чтобы убежать, и заметил, что в проходе, из которого он недавно вышел, погас свет, и к нему потянулась серая скребущая рука. Когда он попятился, рука двинулась к развилке, и подобно слизи стёрла полосу света. Душу Опойоллака вывернуло наизнанку, пока он смотрел, как две руки без тела ощупывают развилку; они растягивались во тьме. Правитель вскрикнул и убежал.

Наконец, он вырвался на улицы Дерда. На мгновение он обернулся, чтобы взглянуть на свой дворец; затем побежал к пустыне по извилистым улицам, которые приобрели теперь зеленоватый оттенок. Тут Опойоллак понял, что освещение и тишина слишком подозрительны; и, посмотрев наверх, он увидел причину этого. Сферы Хаккту следовали своему долгу. Действие рычага действительно остановило аватара Азатота; ибо огромный прозрачный купол накрыл весь город Дерд.

Опойоллак стучал кулаками по стене купола, выкрикивая проклятия в адрес своего народа, в адрес Сфер Хаккту и мерзости из подземелий. Но купол не отвечал на его мольбы; и пока Опойоллак бросался всем телом на прозрачную поверхность, две огромные тени рук разной длины поднялись к куполу, а потом спустились к правителю.

Такова легенда, что рассказывают по ночам Сферы Хаккту, которым была поручена защита планеты Тонд.

Перевод: А. Черепанов

Голос пляжа

1

Я встретил Нила на станции.

Конечно, я могу её описать, надо лишь пройти по дороге и взглянуть, но незачем. Это не то, что я должен вытащить из себя. Это не я, оно вне меня, оно поддаётся описанию. На это уйдёт вся моя энергия, всё внимание, но, возможно, мне станет легче, если я вспомню, как было раньше, когда всё казалось выполнимым, выразимым, таким знакомым, – когда я ещё мог смотреть в окно.

Нил стоял один на маленькой платформе, а я теперь понимаю, что всё-таки не осмелюсь ни пройти по той дороге, ни даже выйти из дома. Неважно, я всё отчётливо помню, память поможет мне продержаться. Нил, должно быть, отшил начальника станции, который всегда рад поболтать с кем угодно. Он смотрел на голые, заточенные июньским солнцем рельсы, которые прорезали лес – смотрел на них, как, наверное, самоубийца смотрит на опасную бритву. Он увидел меня и отбросил волосы с лица за плечи. Страдание заострило его лицо, туже обтянуло его побледневшей кожей. Я хорошо помню, каким он был раньше.

– Я думал, что ошибся станцией, – сказал он, хотя название было на виду и читалось вполне отчётливо, несмотря на цветы, увившие табличку. Ах, если бы он и впрямь ошибся! – Мне столько всего надо поменять. Но ты не обращай внимания. Господи, до чего приятно тебя видеть. Ты выглядишь чудесно. Наверное, это от моря. – Его глаза засияли, голос наполнился жизнью, которая словно брызнула из него потоком слов, но ладонь, протянутая им для рукопожатия, походила на холодную кость. Я заспешил с ним по дороге, которая вела к дому. На солнце он щурился, и я подумал, что надо скорее вести его домой; по-видимому, среди его симптомов значились головные боли. Дорога сначала состоит из гравия, кусочки которого всегда умудряются попасть к вам в туфли. Там, где деревья заканчиваются, точно задушенные песком, в сторону сворачивает бетонная дорожка. Песок засыпает гравий; на каждом шагу слышна их скрипучая перебранка и ещё – раздумья моря. За дорожкой полумесяцем стоят бунгало. Наверняка это и сейчас так. Но теперь я вспоминаю, что бунгало выглядели нереальными на фоне горящего голубого неба и зачаточных холмиков дюн; они походили на сон, выставленный на пронзительный июньский свет.

– Ты, наверное, хорошо зарабатываешь, раз можешь позволить себе такое. – Голос Нила звучал безжизненно, зависть проскользнула в нём лишь постольку, поскольку он считал, что её ожидают. Ах, если бы так продолжалось и дальше! Но, едва войдя в бунгало, он начал восхищаться всем подряд – видом из окна, моими книгами на полках книжного шкафа в гостиной, моей пишущей машинкой с вложенной в неё символической страницей, на которой красовалась символическая фраза, репродукциями Брейгеля, служившими мне напоминанием о человечестве. Внезапно, с угрюмым пылом, которого я не замечал в нём раньше, он сказал:

– Взглянем на пляж?

Ну, вот я и написал это слово. Я могу описать пляж, я должен его описать, я только о нём и думаю. У меня есть блокнот, который я брал с собой в тот день. Нил шагал впереди меня по гравийной дорожке. Там, где обрывалась ведущая к бунгало бетонная дорожка, почти сразу заканчивался и гравий, поглощённый песком, несмотря на ряды кустарников, посаженных специально для того, чтобы не давать ему расползаться. Мы нырнули в кусты, которые, казалось, преисполнились решимости во что бы то ни стало преградить нам путь.

Продравшись сквозь них, мы ощутили ветерок, волнами прокатывавшийся по песчаному тростнику, которым щетинились дюны. Волосы Нила разлетались, такие же выгоревшие, как трава на песке. Дюны, по которым мы тащились, замедляли его шаг, несмотря на всю его энергию. Соскользнув вниз, к пляжу, мы услышали море, оно рывком приблизилось к нам, как будто мы его разбудили. Ветер бил крыльями у самых моих ушей, шелестел страницами моего блокнота, пока я записывал вдруг возникший образ пробуждения моря и с потрясающим невежеством думал: а вдруг пригодится. Теперь нас со всех сторон отгораживали от мира дюны: безликие груды в лохматых травяных париках, белизной почти не уступавшие солнцу.

Уже тогда я чувствовал, что пляж словно существует отдельно от всего окружающего: сосредоточен на самом себе, подумал я, помнится. Мне казалось, что в этом виновата подвижная дымка, которая парила над морем, но которую мне не удалось ни разглядеть как следует, ни прикинуть расстояние от берега до неё. Если глядеть от замкнутой сцены пляжа, бунгало казались до смешного назойливыми, анахронизмами, которые отвергало геоморфологическое время моря и песка. Даже остатки машины и другой мусор вблизи прибрежной дороги, наполовину проглоченный пляжем, и тот казался не таким чуждым. Таковы мои воспоминания, надёжнее которых у меня ничего не осталось, и я должен продолжать. Сегодня я обнаружил, что отступать дальше уже не могу.

Нил, сощурившись от блеска, рассматривал пляж, который начинался у прибрежной дороги и скрывался из виду за горизонтом.

– Сюда что, никто не приходит? Может, тут загрязнение?

– Смотря кому верить. – Пляж часто вызывал у меня головную боль, даже когда он не блестел, не говорю уж о том, как он выглядит по ночам. – По-моему, люди в основном ходят на курортные пляжи, дальше по берегу. По крайней мере, других причин не вижу.

Мы шли. Подле нас край сверкающего моря двигался в нескольких направлениях сразу. Мокрый, атласно-гладкий песок устилали ракушки, складываясь в узор, который менялся быстрее, чем мой глаз мог за ним уследить. Зеркально блестящие песчинки вспыхивали и гасли с такой скоростью, словно передавали что-то морзянкой. По крайней мере, судя по моим записям, так казалось.

– А твои соседи никогда сюда не ходят?

Голос Нила заставил меня вздрогнуть, так я был зачарован узорами песка и ракушек. На мгновение мне показалось, что я не могу оценить ширину пляжа: несколько шагов или несколько миль? Чувство перспективы вернулось, но возникла и головная боль, нудной неосязаемой хваткой давившая на мой череп. Теперь я понимаю, что это значило, но мне хочется вспомнить свои ощущения до того, как я всё узнал.

– Очень редко, – сказал я. – Некоторые считают, что здесь зыбучие пески. – Одна старая леди, вечно сидевшая в своём саду и глазевшая на дюны, как Кнуд^[30] на песок, рассказала мне, что предупреждающие таблички постоянно тонут. Сам я никогда здесь зыбучих песков не встречал, но на всякий случай всегда выходил с палкой.

– Значит, весь пляж будет в моём распоряжении.

Я воспринял это как намёк. По крайней мере, он не будет ко мне приставать, если мне захочется поработать.

– В бунгало живут в основном пенсионеры, – сказал я. – У тех, кто обходится без инвалидных колясок, есть машины. На мой взгляд, песок им надоел, даже тем, из кого он ещё не сыплется на ходу.

Однажды чуть выше по пляжу я наткнулся на компанию нудистов, которые, прикрываясь полотенцами и соломенными шляпами, пробирались к морю, но Нилу говорить о них не стал – пусть сам узнает. Теперь я даже не знаю, видел я их на самом деле или просто чувствовал, что так положено?

Слушал ли он меня? Его голова была наклонена, но не ко мне. Он замедлил шаг и вглядывался в складки и борозды пляжа, который лизало своими языками море. Внезапно борозды напомнили мне извилины мозга, и я схватился за записную книжку, но тут же почувствовал, как кольцо вокруг моей головы стало уже. Пляж как подсознательное, говорится в моих заметках: горизонт как воображение – на краю мира вспыхнул корабль, зажжённый солнечным лучом, образ, который поразил меня своим ярким, но неопределённым символизмом, – мусор как воспоминания, наполовину погребённые, наполовину осознанные. Но что же тогда такое бунгало, торчащие над дюнами, словно шкатулки, вырезанные из ослепительно-белой кости?

Я поглядел вверх. Ко мне склонялось облако. Точнее говоря, оно словно неслось от горизонта к пляжу с устрашающей скоростью. Может, это было не облако? Оно казалось массивнее корабля. Небо опустело, и я сказал себе, что это эффект, вызванный дымкой – увеличенная тень чайки, к примеру.

Мой испуг оживил Нила, который вдруг начал болтать, как телевизор, по которому стукнули кулаком.

– Одиночество здесь пойдёт мне на пользу, мне надо привыкать быть одному. Мэри с детьми нашла себе другой дом, вот в чём дело. Конечно, денег он зарабатывает, сколько мне за всю жизнь не увидеть, ну и пусть, раз им этого надо. Он, видите ли, владелец издательства, ну и пусть, раз им так нравится. Я-то всё равно не смогу быть таким, как он, сколько ни старайся, особенно теперь, с моими нервами.

Его слова до сих пор звучат у меня в ушах, и, полагаю, я понимал тогда, что с ним такое. Теперь это просто слова.

– Вот почему я столько болтаю, – сказал он и поднял спиральную ракушку – как мне показалось, чтобы успокоиться.

– Эта слишком маленькая. Ты в ней ничего не услышишь.

Прошло несколько минут, прежде чем он оторвал её от уха и протянул мне.

– Нет? – сказал он.

Я приложил к ней ухо, но не мог понять, что слышу. Нет, я не зашвырнул ракушку подальше, я не растоптал её ногой; да и разве я мог сделать то же самое со всем пляжем? Я напрягал слух, стараясь расслышать, чем шум этой ракушки отличается от обычного шёпота остальных. Может, в нём был ритм, который не поддавался определению, или он казался тихим оттого, что доносился издалека, а не только был заключён в крохотное пространство ракушки? Я замер в ожидании, околдованный: именно это ощущение я так часто стремился передать в своей прозе, как мне кажется. Что-то нависло надо мной, протянувшись от горизонта. Я вздрогнул и уронил раковину.

Передо мной не было ничего, кроме солнечного блеска, ослепительно отражавшегося от поверхности волн. Дымка над морем сгустилась, на миг закрыв собой свет, и я убедил себя в том, что именно это и видел. Но, когда Нил подобрал следующую раковину, мне стало не по себе. Кольцо невыносимо давило мой череп. Пока я созерцал пустые пространства моря, неба и пляжа, моё ожидание стало тягостным, в нём появился оттенок неизбежности, и оттого пропало всё удовольствие.

– Я, пожалуй, пойду назад. Может, и ты со мной? – сказал я, подыскивая объяснение, которое прозвучало бы естественно. – А то вдруг здесь и правда зыбучие пески.

– Ладно. В них во всех одно и то же, – сказал он, протягивая мне совсем маленькую раковину, которую только что слушал. Помню, я тогда подумал, что его наблюдение настолько самоочевидно, что попросту лишено смысла.

Когда я повернул к бунгало, блеск моря всё ещё стоял у меня перед глазами. Пятна света плясали среди мусора. Они двигались, пока я старался разглядеть их очертания. Что они напоминали? Символы-иероглифы? Конечности, изгибающиеся стремительно, как в ритуальном танце? Из-за них казалось, будто мусор тоже движется, крошится. Стадо безликих дюн подалось вперёд; чей-то образ склонился надо мной с неба. Я закрыл глаза, чтобы унять их штучки, и подумал, не следует ли мне серьёзнее относиться к разговорам о загрязнении.

Мы приближались к путанице следов, ведущих сквозь дюны. Нил оглядывал сверкающий пляж. Он впервые представился мне сложной системой узоров, и, может быть, это означало, что было уже слишком поздно. При свете солнца он выглядел искусственно, точно при свете рампы, и я даже усомнился, так ли нога ощущает настоящий пляж.

Бунгало тоже выглядели неубедительно. И всё же, пока мы, упав в кресла, давали отдохнуть глазам в относительной полутьме, а наши тела впитывали прохладу, как воду, я умудрился забыть о пляже совсем. Мы выпили два литра вина на двоих, поговорили о моей работе и о том, что Нил без работы с самого выпуска.

Позже я порезал дыню, салат, достал кубики льда. Нил следил за мной, очевидно смущённый своей неспособностью помочь. Без Мэри он казался потерянным. Ещё одна причина, чтобы не жениться, подумал я, поздравляя себя.

Пока мы ели, он не сводил с пляжа глаз. Корабль застыл в янтаре заката: мечта о побеге. Этот образ я чувствовал не столь глубоко, как те метафоры, что посещали меня на пляже; он был не столь гнетущим. Обруч, давивший мне на голову, исчез.

Когда стемнело, Нил подошёл вплотную к окну.

– Что это? – спросил он.

Я выключил свет, давая ему увидеть. За тусклыми горбами дюн светился пляж, его мутноватое сияние напоминало луну в тумане. Неужели и другие пляжи светятся ночью?

– Из-за этого люди говорят, что пляж загрязнён, – сказал я.

– Я не о свете, – сказал он нетерпеливо. – Я о другом. Что это шевелится?