Текст книги "Спички и омела (ЛП)"

Автор книги: Ребекка Кенни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Через окно соседнего фермерского дома я заметил отблеск свечей и заросли темно-зеленых ветвей. Потянув Эрнестину за собой, я подошел ближе и сквозь матовые стекла увидел маленькую елочку, украшенную гирляндами, лентами и блестящими безделушками.

Маленький мальчик вышел из дома с ведерком молока и уставился на нас. Он был слишком мал, чтобы узнать меня, так как после отъезда Эрнестины я вел затворнический образ жизни.

– Доброе утро тебе, мальчик, – сказал я. – Скажи мне, что это за дерево в твоем доме?

– Это рождественское дерево, – ответил он. – Большой дом на городской площади сгорел, поэтому у каждой семьи есть теперь своя собственная, маленькая ель. Да благословят вас святые, сэр!

И поскакал прочь, к конюшням.

Рука Эрнестины крепче сжала мою, мы повернулись друг к другу с улыбками, яркими, как рождественское утро.

(Данная история связана с серией про Корриганов и в ней фигурирует персонаж из этой трилогии. Этот же персонаж также занимает видное место в книге «Логово воров и лис».)

Детский плач – как скрежет острых ногтей по металлу.

За последние месяцы я слышала этот звук так часто, что возненавидела его.

Мой первенец – Элли, была круглолицей, розовой и подвижной. Она появилась на свет со здоровым криком и после практически не плакала.

Эта, новенькая, около пяти месяцев от роду – капризная. Всегда издает какой-нибудь звук – скулит, хнычет, плачет, кричит. Что дорого обходится.

Может быть, они разные из-за отсутствия Тома. В прошлый раз, с нашей старшенькой, он был здесь и помогал мне. Слишком любящий свой сон, чтобы вставать, когда она просыпалась по ночам, он заботился о ней днем, чтобы я могла вздремнуть или принять ванну.

Но Том умер чуть больше года назад. Он приехал домой в отпуск и обрюхатил меня. А потом вернулся на войну и сразу же получил пулю в горло от какой-то нацистской мрази. По крайней мере, я надеюсь, что это был нацист. Подозреваю, что случаи дружественного огня встречаются чаще, чем нам кажется.

Так что теперь Том – призрак, а я – оголенный нерв, рвущаяся нить, обглоданный до костей труп. Я даю, даю, и даю девочкам, пока ничего не останется, ни от меня, ни для меня.

Когда мне нужно идти на работу, я оставляю девочек с ворчливой, крупной женщиной, которая присматривает за десятью детьми на своей грязной жилой площади. Я целый день стою в магазине одежды, улыбаюсь и вежливо разговариваю с женщинами, покупающими дорогие красивые вещи, которых никогда у меня не будет. Улыбаюсь, в то время как мои ноги в ботинках пульсируют, а от недосыпа голова болит.

Я плачу деньги ворчливой женщине, подсчитываю то небольшое их количество, что у меня осталось, и переживаю, что рано или поздно они закончатся. Для моих дочерей у меня не осталось ничего, кроме усталых глаз и измученных улыбок.

Если бы я только могла скопить немного денег, я бы взяла недельный отпуск, чтобы побыть со своими девочками и поискать другую работу. Если бы я только могла продвинуться вперед, хоть немного, то купила бы машину получше, такую, которая позволила бы мне ездить на работу подальше. У меня было бы больше вариантов. Больше денег. Больше времени, больше выбора.

Возможно, моя малышка капризничает от того, что у ее мать никогда не была спокойной, любящей и умиротворенной. Может быть, в том, что большую часть дней и ночей она несчастна, виновата я.

Иногда, когда в предрассветные часы Мэри кричит, я плачу в подушку. Потому что невероятно устала, и мысль о том, чтобы снова встать, – пытка. Но я всегда нахожу в себе последние силы, ту крупицу силы воли, которая мне нужна, чтобы пойти к ней. Чтобы сохранить ей жизнь.

Сейчас она плачет еще громче. Я ставлю тарелку, которую мыла, и вытираю руки. Мэри долго дремала сегодня днем, а это значит, что ночь начнется позже, и для нее, и для меня. Но я не смогла заставить себя разбудить ее, не тогда, когда мне представилась возможность вымыть несколько тарелок и приготовить горячую еду вместо нескольких бутербродов.

Прежде чем заняться плачем ребенка, я подхожу к задней двери и зову Элли.

– Элли! Уже темно. Хватит играть, заходи домой.

Она не отвечает. Я оглядываю заснеженный двор, ища золотые полосы света из окон, голубые тени там, где сугроб, и более глубокие тени там, где наш двор сливается с лесом.

Ее нигде не видно, и сердце подпрыгивает в груди. Перебирая пальцами четки, я выхожу на улицу, готовая начать лихорадочные поиски.

Но потом она выходит из-за деревьев, медленно и целенаправленно направляясь ко мне. Ее голубые глаза встречаются с моими, каштановые волосы идеальными локонами падают на плечи выцветшего синего пальто. Она выросла из этого пальто, но оно ей нравится, а у меня нет денег, чтобы купить другое.

– Почему ты была в лесу? Ты ведь знаешь, что тебе не следует туда возвращаться. Ты должна оставаться там, где мне будет видно тебя из кухни.

Она не отвечает, только улыбается. Улыбка странная, и что-то в ее глазах кажется не совсем правильным. Но крики ребенка теперь громче и неистовее, поэтому я заталкиваю Элли внутрь и мчусь в спальню.

– Тсс, тише.

Я включаю лампу, вытаскиваю Мэри из кроватки и качаю ее. Она обхватывает ртом мою грудь, я сажусь в узкое кресло-качалку и кормлю девочку. Она привередлива и в еде, никогда не бывает довольна, снова и снова отстраняется, чтобы поплакать.

Когда-нибудь это закончится, говорю я себе. Когда-нибудь я снова буду здорова. Когда-нибудь я снова буду счастлива.

Когда Мэри более или менее наедается, я укладываю ее в кроватку, вместе с парой игрушек.

– Элли! – кричу я. – Иди сюда и присмотри за своей сестренкой, ради меня. На минутку.

Она подходит, снова ступая той же медленной, осторожной походкой, по-прежнему не говоря ни слова. Обычно ее четырехлетний язычок никогда не молчит.

– Ты сегодня очень тихая, – говорю я. – Все нормально?

Она кивает – и снова эта странная, зубастая улыбка.

Все хорошо. Ты выдумываешь.

Я выхожу из спальни и направляюсь на кухню. Мне еще нужно почистить несколько горшков – лучше сделать это сейчас, пока они обе бодрствуют и в хорошем расположении духа.

Я снова вижу перед глазами странную улыбку Элли. Слишком широкая, слишком много зубов. А в спальне тихо, слишком тихо.

Вместо того чтобы идти на кухню, я поворачиваюсь и иду обратно.

Как раз вовремя. Чтобы увидеть, как моя дочь Элли меняет свою форму.

Секунду назад это была Элли, голубые глаза, темные кудри, синее пальто. В следующую секунду она превращается в странное, бугристое существо с зеленой кожей, носом-шишкой и заостренными ушами. Существо перегибается через край кроватки, его зазубренные ногти и зеленые когти тянутся к моему ребенку.

Из горла вырывается крик.

Существо поворачивается, между острых желтых зубов вырывается:

– Здесь? Она должна быть на кухне! – шипит оно на меня.

Я хватаю деревянную лошадку-качалку Элли и бросаю ее. Лошадь ударяется о кроватку, сбивая существо на пол, где оно извивается и визжит, а потом исчезает.

Здесь только я, и Мэри, и тихая спальня, и темное дерево лошадки-качалки, поблескивающее в свете лампы.

Где же Элли?

У этого существа была ее форма. Оно одурачило меня, чтобы проникнуть внутрь и забрать ребенка. Но где Элли, настоящая Элли?

Выхватив Мэри из кроватки, я выбегаю на улицу. Пробираясь между пуговицами платья, холод пронизывает меня, и мою кожу, как будто на мне вообще ничего нет.

– Элли!

Прерывистый крик, приглушенный снегом и безмолвными деревьями.

Никто не живет в радиусе десяти минут ходьбы от нашего дома. Только мы.

Я босиком бегу по замерзшему снегу к центру двора и снова зову Элли.

Мэри, всхлипывая, прижимается ко мне, и я понимаю, что сжимаю ее слишком сильно. Я немного расслабляю пальцы.

– Элли, – шепчу я.

В лесу хрустит ветка. И еще одна.

Вспышка красного среди деревьев, сначала тусклая, потом, когда фигура выходит из тени, ярче.

По заснеженному двору шагает темноволосый мужчина, одетый в длинное красное пальто. У него на руках Элли.

Я бегу к нему, желая забрать ее, но у меня на руках ребенок.

– Мать Мария небесная! Где она была? – спрашиваю я, чуть не плача от облегчения.

– Я нашел ее в лесу. Она замерзла, но с ней все будет в порядке

Мелодия его низкого голоса привлекает мое внимание, и я поднимаю на него глаза. Он высокий, немного больше шести футов, и его лицо… интересное – даже не то слово. Наверно, красивое. Как у ангела.

Может быть, он ангел? Так и есть! Ангел-хранитель, посланный присматривать за нами. Возможно, его послал Том.

Я трясу головой, чтобы прояснить мысли.

– Пожалуйста, занесите ее внутрь, если можно.

– Конечно.

Лицо у Элли гладкое, расслабленное во сне, но как только он укладывает ее на диван, я вижу, что губы девочки слегка посинели. А пальцы на ощупь холодные как лед.

– Я… мне нужно взять одеяла, чтобы согреть ее, – заикаюсь я. Кладу Мэри в люльку в гостиной и бегу в спальню за одеялами.

Когда я вбегаю обратно, темноволосый мужчина как раз убирает руку со лба Элли. Я бы поклялась всеми святыми, что слабое золотое сияние задерживается у нее на коже и переливается на кончиках его пальцев. Но в следующую секунду оно исчезает; и когда я касаюсь ее руки, она уже теплая.

Пока он наблюдает за ней, я смотрю на него – на гладкий лоб, на то, как темные волосы падают на него волнами; на прямые черные брови. Под густыми темными ресницами поблескивают серые глаза, такие бледные, что почти светятся. На его смелых скулах и прямом носу россыпь светлых веснушек, похожих на коричневый сахар. А эти губы – тонкие, с сексуальным изгибом.

Он поворачивается ко мне, его серые глаза встречаются с моими.

– Как тебя зовут? – спрашивает он. – Ты напоминаешь мне одного человека, которого я знал очень давно.

Когда я собралась ответить, глаза Элли открываются.

– Мама, – говорит она, садясь. – Что случилось?

Я ничего не понимаю. И начинаю думать, что существо в комнате девочек мне привиделось. Или, возможно, демон все таки был, его прогнало присутствие этого похожего на ангела мужчины, стоящего на коленях рядом с моим диваном, его плечо всего в нескольких дюймах от моего, когда мы оба склоняемся над Элли.

– Я не уверена, что случилось, дорогая, – говорю я. – Но было что-то странное. Думаю, сейчас у нас все в порядке. Как ты себя чувствуешь?

– Голова кружится, а так все хорошо.

– Я принесу тебе теплое молоко, – говорю я.

– Тебя зовут Элли? – спрашивает мужчина, когда я отхожу, чтобы подогреть молоко.

– Как ты узнал? – спрашивает она, широко распахнув голубые глаза.

– Я слышал, когда твоя мать звала тебя. Она тебя очень любит, ты знаешь?

– Знаю.

– В мире миллион миллионов маленьких девочек. Так много, что не должно иметь значения, придет одна или уйдет другая. Но, похоже, сегодня вечером вы с сестрой внезапно стали особенными.

Я смотрю на него через дверной проем кухни, не зная, что думать о его словах и манере держаться. Он разговаривает с Элли, но несколько раз бросает взгляд на меня.

Ангел. Конечно, должно быть это он. Ни один обычный мужчина не говорит так.

Я ставлю кастрюльку с молоком на плиту и прибавляю огонь.

– Эли, всего несколько минут, и напиток будет готов.

– Она хорошо заботится о тебе, да? – спрашивает мужчина, улыбаясь Элли.

– Ага, – отвечает девочка, проводя пальцами по рукаву его красного пальто. Она наклоняет голову, пристально глядя на него. – Ты Святой Николай?

Он запрокидывает голову и смеется, и звук громче, чем я ожидала, и отдается эхом сильнее, чем следовало бы. Я почувствовала, как по моей спине пробежал легкий холодок.

– Нет, милая, – говорит он Элли. – Я не Святой Николай. Скажи мне все же – что ты хочешь, сладость или гадость?

Когда он улыбается, его белые зубы сверкают.

– Такие вещи на Рождество не говорят, – протестует она.

– Почему нет?

– Это для Хэллоуина.

– Ты очень умна. Ну тогда что насчет подарка? – он лезет в просторный карман своего красного пальто и достает полосатый бумажный пакет. – Покажи это своей матери.

Элли подбегает ко мне с сияющими глазами. Внутри пакета находится множество разных конфет и леденцов. Все они кажутся мне совершенно нормальными и безобидными.

– Это очень любезно с вашей стороны, – говорю я. – Но Элли придется подождать до завтра, чтобы попробовать лакомства. Я не хочу, чтобы она ела сахар на ночь.

– Но, мама, это же Святой Николай! Это ведь он! – ее голос опускается до шепота. – У него в карманах конфеты.

Как будто это доказательство.

Темноволосый ангел улыбается мне, в уголках его глаз появляются морщинки – и мое сердце трепещет, возвращаясь к жизни.

Я думала, оно мертво.

– Слушайся маму, дорогая, – говорит незнакомец Элли. – Все мудрые маленькие девочки должны рано ложиться спать в это время года. Ты ведь хочешь, чтобы Святой Николай принес тебе хорошие подарки?

– Да, – говорит она. – Я хочу большую куклу с золотыми волосами, которую видела в магазине.

Я качаю головой.

– Она не переставая говорит о ней.

Элли отпивает молоко из кружки, которую я ей протягиваю.

– Мне нравится эта кукла, мама! Она уже моя. Она просто ждет, когда я принесу ее домой.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать срывающиеся с языка слова разочарования. Я говорила ей, объясняла, что Святой Николай не сможет принести ей куклу в этом году. Может быть, в следующем. Хотя с той жалкой суммой денег, которую я зарабатываю в магазине одежды, сомневаюсь, что на следующее Рождество будет лучше.

– Элли, – говорит мужчина. – Ты веришь в магию?

– В магию?

Я хмурюсь.

– Мы здесь верим в Бога, сэр.

– Кто такой Бог без своей силы? – спрашивает он. – Может быть, он просто другой вид магии.

Когда он смотрит на меня с этой сияющей улыбкой, я не могу ясно мыслить или опровергать сказанное им.

– Я действительно люблю это время года, несмотря на его извращенные традиции, – продолжает он, бросая взгляд на нашу жалкую веретенообразную рождественскую елку в углу. – Во всем мире есть магия, Элли, и люди никогда не верили в нее сильнее, чем сейчас. Так что не отказывайся от своей куклы, любимая. Возможно, она еще станет твоей.

– В постель, Элли, – говорю я; но в этот самый момент Мэри перестает сосать пальцы, морщит лицо и визжит.

– О нет.

И снова я разрываюсь между детьми и их потребностями. Их двое, а я одна.

Но красивый незнакомец подходит к люльке Мэри.

– Можно я?

Я колеблюсь.

Я понятия не имею, кто он. Он даже не сказал мне, как его зовут. На самом деле я не хочу знать его имя. Потому что, если это Питер, или Барри, или Боб, что-то внутри меня усохнет и больше никогда не расцветет. Придется притворяться, что у него великолепное, ангельское, имя. Как у Михаила или Гавриила.

Сейчас же мне просто нужно время, чтобы уложить старшую дочь спать.

– Давай, попробуй подержать ее, – говорю я, кивая ему. – Ей нравится, когда с ней гуляют и качают.

Он поднимает ее, смотрит ей в лицо, улыбается, и она перестает плакать. Она смотрит на него и агукает.

– Видишь? Нам и здесь хорошо, – он лучезарно улыбается мне.

– Идем, Элли. Давай почистим тебе зубы, – говорю я.

Все то время, пока я чищу ей зубы, надеваю пижаму и отвечаю на непрекращающиеся вопросы о Святом Николае и магии, я думаю о нем. Об этих глазах цвета жидкого серебра, и темных ресницах, и улыбке, которая разбудила мое сердце.

Потом я мельком смотрю на себя в зеркало и хватаюсь за край стойки, изо всех сил стараясь не разрыдаться.

Я такая бледная – не чисто-белая алебастровая бледность, а тусклая бледность старого, утоптанного снега. Мои глаза по-прежнему большие и темные, черты лица по-прежнему тонкие, но я слишком худая – изможденная. Как тень самой себя. Мои волосы поредели после рождения Мэри, и у них уже нет того здорового орехово-каштанового блеска, который был раньше.

Единственная хорошая черта, которая у меня осталась, кроме глаз, – это рот. Полные и красивой формы, слегка розоватые губы.

– Сходи в туалет, Элли, – приказываю я ей, и она послушно садится, пока я достаю свой набор косметики из ящика. Я не могу вспомнить, когда в последний раз им пользовалась. Быстро наношу немного пудры, румян, и туши. Крашусь не слишком сильно, иначе он подумает, что я чрезмерно стараюсь.

– Ты прекрасно выглядишь, мама, – говорит Элли.

Через несколько минут она уже в постели, а я заканчиваю короткий сборник рассказов. И тут в дверном проеме спальни появляется фигура темноволосого ангела. Он держит Мэри, ее пухлая ручка сжимает его палец, щеки у нее порозовели, дыхание во сне мягкое и ровное.

У меня отвисает челюсть. Как ему удалось усыпить её?

Магия.

Это слово всплывает в моей голове, но я отмахиваюсь от него.

Он вопросительно поднимает брови и мотает головой в сторону кроватки. Я киваю, и он осторожно кладет Мэри на простыню.

– Спокойной ночи, Элли, – шепчу я. Поцеловав ее и включив маленькую прикроватную лампу, я выключаю основной свет. Комната наполняется уютным розовым сиянием. Элли умиротворенно кутается в свои одеяла. Выскользнув вслед за незнакомцем, я закрываю за нами дверь.

Когда мы добираемся до гостиной, я испытываю неловкость и не знаю, что делать со своими руками.

– Спасибо.

– Мне более чем приятно помогать вам.

Он наблюдает за мной, но я не могу заставить себя посмотреть прямо на него.

– Не хочешь ли чаю? – спрашиваю я.

Он улыбается.

– С удовольствием. Почему бы тебе не присесть, а я приготовлю?

– Но… я знаю, где что находится, и вообще, это не доставит никаких мне хлопот. Я все сделаю.

– Глупости. Садись.

По какой-то причине я слушаюсь его.

Он открывает один шкаф, потом другой и достает две чашки, умело крутит их за ручки и с размаху ставит на стол. Я наблюдаю за ним, чувствуя себя странно бесполезной. Наполняя чайник, он говорит:

– Для тебя долгое время никто ничего не делал.

Это не вопрос. Он знает.

– Мой муж умер за границей, – говорю я. – Больше года назад.

– Война?

– Да.

Я прищуриваю глаза. Он выглядит молодым, может быть, лет двадцати пяти. – Ты не был на войне?

– Это не мое дело – вести человеческие войны.

Он одаривает меня расчетливой полуулыбкой, как будто ему интересно, как я отреагирую.

Потому что ты ангел.

Когда я не отвечаю, он продолжает. – Я сожалею о твоем муже. Тем не менее, ты хорошо справляешься с этими двумя, – он кивает в сторону спальни и ставит чайник на плиту.

Ты хорошо справляешься.

Эти слова пронзают мое сердце, разрушая тщательно возведенные стены вокруг него.

Ты хорошо справляешься.

Это все, что я хотела услышать в течение нескольких недель, месяцев. Лет. Не завуалированная критика моей матери, не молчание моего отца во время их редких визитов. Не благочестивые советы женщин из церкви. Не длинные проповеди священника или веселые приветствия соседей. Только эти слова, за которыми скрывается настоящий смысл.

Ты хорошо справляешься.

Я понимаю, что плачу.

А потом он оказывается прямо передо мной, обхватывает мое лицо ладонями, большими пальцами вытирает слезы, бегущие по щекам.

– Как тебя зовут? – шепотом спрашивает он.

Я смотрю глубоко-глубоко в его глаза. Я выхватываю имя Тома, прежде чем оно ускользает из моего сознания, и держу его в уме, как щит от этих серебряных глаз, от магии и магнетизма, исходящих от него. Но он стирает имя Тома и память о нем.

Прошло больше года. Месяцы борьбы. Конечно, я заслуживаю мгновения безумия.

– Меня зовут Глория, – говорю я, и мне кажется, что я даю ему больше, чем просто имя.

– Глория, – шепчет он и целует меня.

Я забыла, каково это, когда тебя целуют.

Мягкость и тепло, сладость и огонь. Поцелуй запускает волнующий поток света, который бежит от моего рта вниз по шее и груди, в самые глубокие части моего тела.

Я снова жива.

Я могла бы заплакать от радости.

Он углубляет поцелуй, его рот прижимается к моему, губы приоткрываются. Я тоже приоткрываю губы, и своим языком он касается моего. Мое сердце извергается ливнем раскаленных, трепещущих созданий. Не бабочки. Феи. Потому что этот поцелуй – чистое волшебство.

Он немного отстраняется, улыбаясь, его пальцы гладят мою щеку.

– Ты прекрасна.

Из меня вырывается резкий смех.

– Нет.

– Лгунья.

Он собирается снова наклониться ко мне, но тут свистит чайник, и он отворачивается, чтобы заварить чай.

– Сахар или молоко? Или и то, и другое?

– Ложка сахара, капелька молока, – говорю я, прикасаясь к своим губам. Я чувствую тепло и румянец во всем теле.

– Я так и подумал, – говорит он.

Мы сидим на диване, чашки с чаем остывают на низком столике.

– Ты не спросила моего имени, – говорит он, склоняясь ко мне всем телом и кладя руку на спинку дивана.

– Я не хочу его знать.

Он поднимает бровь.

– Нет?

– Это разрушит …магию.

Он смеется, низко и музыкально.

– Если ты не хочешь знать обо мне, тогда расскажи о себе.

– О себе?

Зачем кому-то хотеть знать обо мне?

– Да, о себе. Кто ты, Глория?

Этот вопрос поражает меня.

– Не думаю, что теперь знаю.

– С тех пор как…?

– С тех пор, как умер Том. С тех пор, как родилась Мэри. С тех пор как… все это.

– Тогда кем ты была? До всего этого?

Он протягивает руку, касаясь каждого из моих пальцев.

– Раньше я рисовала. Не живопись, наброски. В основном, люди. Получалось не особо хорошо, но это делало меня счастливой.

– Что еще?

Движение его пальцев, скользящих по моим, завораживало.

– Мы с Томом иногда ходили танцевать. До рождения Элли. Он не умел хорошо двигаться, но пошел, потому что это нравилось мне.

Ангел улыбается.

– Настоящая любовь.

– Полагаю, да.

Внезапно я говорю то, что было у меня в голове, чего я не могла сказать никому из своих знакомых. «Хотя он тоже мог быть эгоистичным. В мелочах. Легкомысленным по отношению ко мне и к Элли. Игнорировал то, что я говорила, что думала. Мое мнение значило для него меньше, потому что я женщина.

– Глупая точка зрения, к сожалению, распространенная в нашу эпоху, – говорит он.

– Верно. Удивлена, что ты понимаешь, будучи сам мужчиной.

Смеясь, он подносит мою руку к губам.

– Я встречался с достаточно сильными женщинами, чтобы знать, что вас всех следует уважать и бояться.

Улыбка расплывается на моем лице прежде, чем я успеваю ее остановить. Она кажется странной – слишком широкой, слишком счастливой.

– Вот и ты, – мягко говорит он, улыбаясь в ответ. – Я знал, что ты где-то там, Глория.

У меня горит лицо.

– Расскажи мне еще, – говорит он. – У тебя есть семья?

– Родители, ни братьев, ни сестер. Они живут слишком далеко, чтобы часто навещать нас.

– Почему бы вам не переехать туда, к ним?

– Этот дом купил для нас Том, – упрямо говорю я. – И я не могу жить слишком близко к своей матери.

Он кивает.

– У тебя здесь есть подруги?

– Есть. Были.

Каким-то образом за месяцы, прошедшие после рождения Мэри, я потеряла из виду большинство из них. Одна или две все еще время от времени звонили, но я всегда так занята – работой или детьми. У меня нет на них времени, и они отдалились.

Он, должно быть, замечает тень на моем лице, потому что говорит:

– Таков порядок вещей. Люди входят в твою жизнь и снова уходят. Это больно, каждый раз. Пока не научишься не обращать на это внимания.

– Печальный образ жизни.

– Возможно. Некоторые назвали бы это выживанием.

– Ну, я не хочу выживать, не переживая. Я хочу заботиться – большую часть времени у меня просто нет на это энергии. Или на жизнь в целом.

– Я открою тебе секрет, – говорит он, наклонившись ближе. – Когда ты почувствуешь это снова, сделай что-нибудь новое. То, чего никогда раньше не делала. Это может быть все, что угодно. Выбери что-нибудь новое и сделай это, и обнаружишь, что у тебя больше интереса к жизни, чем ты думала. Так можно продолжать веками.

Мое дыхание и сердцебиение ускоряются и начинают биться в унисон, когда он улыбается. Что-то в нем кажется неестественным, не совсем правильным. Он великолепен, безусловно, но заставляет меня чувствовать себя неуютно. Эти серебристые глаза, и сверкающие белые зубы, и золотое сияние, которое я видела ранее на кончиках его пальцев.

Прищурившись, глядя на него, я качаю головой.

– Ты не человек. Ты – нечто другое.

Что-то темное мелькает в его взгляде, что-то осторожное и хищное.

– Почему ты так говоришь?

– Ты просто появился, чтобы спасти Элли, вернуть ее. Ты остался рядом, чтобы помочь. Ты ведешь себя так, как будто тебе больше некуда идти.

Он отводит взгляд.

– Я имею в виду, разумеется, у тебя есть чем заняться. Семья.

– Что-то вроде того. Они не особо довольны мной сейчас. Я вмешивался в их дела и в их развлечения.

Он произносит эти слова тихо, как будто разговаривает в основном сам с собой.

– Ты ангел? – выпаливаю я, пока не успела утратить смелость.

Его глаза пораженно встречаются с моими.

– Ангел?

– Да, ангел. Слуга Божий, хранитель человека, святой посланник.

В уголках его глаз снова появляются морщинки.

– Разве ангел поцеловал бы тебя так, как это сделал я?

– Я…я не знаю.

– Давай скажем так, любимая, – говорит он, наклоняясь ко мне и ухмыляясь. – Я постоянно, навечно в списке непослушных.

Что-то в дьявольском блеске его глаз заставляет меня потянуться за четками. Его взгляд за движением к их цепочке и к распятию у меня на шее.

– Ты католичка? – спрашивает он.

– Ирландская католичка. Это у меня в крови.

– Хм.

Он внезапно встает, сбрасывает пальто и бросает его на стул. Мои глаза расширяются от его стройности, четких линий мускулистого тела под красной рубашкой-пуловером и темными брюками.

– Значит, у тебя есть священник?

– Да.

– И ты исповедуешься этому священнику?

– В последнее время я не сделала такого, в чем мне нужно было бы исповедоваться.

Снова садясь, он ухмыляется.

– Какой позор.

Каким-то образом, сев, он оказался ближе ко мне. Я почти чувствую исходящий от него жар, магнетическое притяжение, которое, кажется, проникает прямо в мое тело.

Внезапно я не могу думать ни о чем, кроме как быть ближе к нему, прикасаться к нему, снова целовать его. Снова чувствовать себя живой.

Он смотрит на меня горящими серебристыми глазами.

– Одиночество – это смертельная штука. Особенно в это время года.

Между нами мгновенно возникает взаимопонимание.

Это не любовь. Это не привязанность или узы какого-либо рода. Это чистая потребность, усталость, голод, и одиночество. Взаимный траур по тому, что ушло, и принятие того, что реально.

Мне придется произнести много молитв, чтобы искупить то, что я собираюсь сделать. Но прямо сейчас мне на это наплевать.

Осторожно, медленно я беру чайные чашки и ставлю их на кухонный стол, расстегиваю несколько пуговиц на своем платье, повернувшись к нему спиной. Вернувшись, я сажусь на него верхом и пальцами убираю его волнистые волосы со лба.

– Я не смогу остаться здесь, – мягко говорит он. – Я не привязываюсь.

– Знаю.

Он, с его странными манерами, опасными глазами и разговорами о магии не нужен мне в моем мире. Он просто нужен мне, прямо сейчас.

Нужен, чтобы вернуть меня к жизни.

Проснувшись, я все еще чувствовала тепло там, где находилось его тело. Рядом с моим, под одеялами, на полу.

У меня было отчетливое ощущение, что я только что слышала, как закрылась задняя дверь. И его красное пальто исчезло.

Я быстро подбежала к кухонному окну. Он шагал по заснеженному двору, красное пальто развевалось у него за спиной. Через минуту он исчез в темных деревьях.

Он что-то замышляет, и я собираюсь выяснить, что именно.

На мне нет ничего, кроме кожи, поэтому я натягиваю нижнее белье и свое длинное черное пальто, засовываю ноги в ботинки. Быстро запираю заднюю дверь, кладу ключ в карман, а потом бегу в лес по его следам. Через некоторое время я замедляю шаг, стараясь ступать туда, куда ступал он, чтобы не хрустнуть заснеженной веткой и не спугнуть его. Лунный свет поблескивает на белом впереди; я приближаюсь к заснеженной поляне.

Все еще прячась за темными стволами и ветвями, я останавливаюсь у края поляны.

На фоне черной паутины лесных деревьев мой темноволосый ангел стоит на бледном, мерцающем снегу, позади него следы, глубокие и затененные. За его длинным пальто тянется красный след, похожий на кровавое пятно на белой земле.

Мое сердце почти останавливается, потому что вокруг него толпятся демонические существа с узловатыми коленями и кривыми когтями, заостренными зубами и скрюченными, отвратительными лицами. Они рычат и что-то бормочат на незнакомом языке, а он отвечает им успокаивающим тоном.

И тут я вспомнила одну из старых языческих историй, которые рассказывала моя ирландская прабабушка. Про человека, одетого в красное с головы до ног – обманщика, фейри, темное существо из мифов – повелитель лепреконов и подменышей.

Фар Дарриг.

Фер Дирг, Мужчина в красном, на древнем языке.

Я проклинаю себя за свою глупость. За то, что думала, будто он мог быть ангелом.

Он языческое чудовище, демон Старого мира, а эти уроды, крадущие детей, – его слуги.

Я так рассержена, что не могу усидеть на месте, хотя знаю, что должна.

– Лжец.

Слово слетает с моих губ, его резкий звук смягчается снежным покровом лесной поляны.

Но он услышал. И повернулся. Его глаза расширились при виде меня.

– Собираешься поджарить нас всех на рождественский ужин, Фар Дарриг? – спрашиваю я.

Он вздрагивает при упоминании своего имени, но в следующую секунду приходит в себя и улыбается мне.

– Значит, ты меня узнала?

– Да.

– Я же говорил, что не ангел. Хотя, видимо, занимаюсь любовью как один из них, – он подмигивает мне.

– Закрой свой нечестивый рот, – говорю я, схватив распятие. – Держись подальше от меня и моих детей. Иди обедай чужими детьми. Или еще лучше, ползи обратно в ад, где тебе самое место.

Он делает шаг ко мне, его улыбка исчезла.

– Глория, это не то, что ты думаешь. Я пришел сюда, чтобы предупредить лепреконов держаться от тебя подальше. Я говорил им, чтобы они не трогали тебя и твою семью.

Он жестом указывает на бурлящую, кудахчущую кучу лепреконов, передвигающихся позади него по снегу.

– Тебе нет нужды нас бояться.

– Лжец! – снова выплевываю я. – Они бы оставили Элли замерзать и забрали Мэри!

– Да, они бы так и сделали, – мягко говорит он. – Но я вернул тебе твою дочь. И ты сама спасла Мэри. Это сложно. Пожалуйста, позволь мне все объяснить.

Но я не слушаю дьяволов с красивыми лицами.

– Нет! Я не хочу понимать. Не хочу объяснений. Я не хочу ничего знать ни о твоих созданиях, ни о тебе самом. Подойди еще раз к моему дому, и я возьму старый пистолет Тома и выпущу пулю тебе в лицо.

Вспышка боли и гнева вспыхнула в его глазах и исчезла так быстро, что мне, возможно, привиделось это.

– Очень хорошо, – говорит он. Его голос такой же холодный, как морозный воздух между нами.

Он что-то говорит на этом странном языке своим лепреконам, и они собираются вокруг него.

– Я был неправ, – говорит он, его лицо красивое и жесткое. – Ты совсем не похожа на ту, кого мне напомнила. На самом деле, ты такая же, как и все люди. Слишком слабая, чтобы слушать что-либо, кроме собственных страхов.