Текст книги "ВОЗВРАЩЕНИЕ СКАРАМУША"

Автор книги: Рафаэль Сабатини

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава XIX. УПЛАЧЕННЫЙ ДОЛГ

Милосердная версия Ланжеака о быстрой гибели Андре-Луи на улице Шарло, версия, которую предложил сострадательный д'Антраг в надежде, что она окажется истиной, ничего общего с истиной не имела.

Андре-Луи пришёл в сознание задолго до того, как его притащили в штаб-квартиру секции. Более того, большую часть пути туда он проделал на собственных ногах. Когда сознание его прояснилось и помимо чисто физиологических ощущений появилась способность рассуждать здраво, молодой человек тоже пришёл к выводу, который впоследствии высказал господин де Ланжеак: лучше бы с ним покончили во время потасовки. В этом случае неприятный процесс расставания с жизнью уже полностью завершился бы; тогда как теперь его ожидают все прелести крёстного пути на Площадь Революции. На этот счёт у Андре-Луи не было и тени сомнения. Как бы далеко ни распространялось влияние де Баца, барон не мог сотворить чуда и добиться освобождения человека, пойманного с поличным на таком преступлении.

Когда они добрались до штаб-квартиры секции, полночь давно уже миновала. В этот час там не было ни одного представителя власти, уполномоченного проводить допрос. Но Симон, ничуть не смущённый этим обстоятельством, открыл регистрационный журнал, напустил на себя надменный вид и официальным тоном потребовал, чтобы Андре-Луи сообщил ему имя, возраст и род занятий. Андре-Луи удовлетворил любопытство ретивого чиновника, но на остальные вопросы отвечать отказался.

– Может быть, вы и полицейский агент, но определённо не судья. У вас нет права меня допрашивать. Стало быть, я не буду вам отвечать.

Его избавили от пистолетов, денег, часов и документов и швырнули в тёмную комнатушку в подвале, где фактически не было окон. Трёхногий табурет и груда грязной соломы составляли всю обстановку этой убогой конуры. Здесь Андре-Луи и оставили до утра, предоставив ему размышлять о внезапном и малоприятном конце его деятельности на службе монархии.

В восемь часов его вывели из камеры и, оставив без внимания его требование принести пищу, увели под конвоем в составе шести национальных гвардейцев. Гражданин Симон возглавлял шествие.

Они перешли Луврский Мост и направились во дворец Тюильри. Там, в просторном вестибюле, гражданину Симону сообщили, что Комитет Общественной Безопасности не будет заседать до полудня, поскольку его члены заняты в Конвенте. Но, если дело не терпит отлагательства, ему следует обратиться к председателю Комитета, который в настоящий момент находится у себя в кабинете. Симон, которого с каждым часом всё больше распирало от сознания собственной значительности, громогласно заявил, что речь идёт о деле величайшей национальной важности. Секретарь повёл их небольшой отряд вверх по роскошной лестнице. Симон шагал рядом с секретарём, Андре-Луи с двумя охранниками по бокам – следом. Четырёх гвардейцев оставили внизу.

По широкой галерее они вышли в просторный зал с высокими потолками, позолоченной мебелью и обшитыми дамастом стенами, которые всё ещё хранили следы побоища, состоявшегося во дворце почти год назад.

Здесь секретарь покинул их и скрылся за высокой резной дверью. Он отправился доложить председателю о деле гражданина Симона.

Некоторое время посетителям пришлось ждать. Помрачневший полицейский агент начал ворчать. Меряя шагами натёртый до блеска пол, Симон, не обращаясь ни к кому конкретно, пожелал, чтобы ему объяснили, не вернулись ли они во времена Капетов, раз патриотов заставляют понапрасну торчать в приёмной, которую гражданин Симон охарактеризовал непечатными выражениями.

Двое охранников от души наслаждались этой колоритной обличительной речью. Андре-Луи никак не участвовал в общем веселье. Мысленно он был далеко, в Гамме, в гостинице «Медведь», рядом с Алиной. Как она воспримет весть о его конце? Сильно ли будет страдать? Вероятно, очень. Остаётся только молиться, чтобы её страдания длились не слишком долго. Пусть она поскорее смирится с мыслью о смерти наречённого, пусть на смену боли придёт тихая грусть. Позже к ней, наверное, снова придёт любовь. Она счастливо выйдет замуж, станет матерью… Тут Андре-Луи мысленно запнулся. Он знал, что должен желать Алине счастья, поскольку любит её. Но мысль о её счастье с другим обожгла ему душу. Он так привык считать Алину своей, что просто не мог смириться с воображаемым соперником, пусть даже тот появится после его смерти. Но что поделаешь? Надо встречать свою судьбу с большей покорностью.

Андре-Луи лихорадочно искал способ перекинуть мостик между собой и Алиной. Как можно связаться с ней, послать о себе весточку? Если бы он мог написать ей и вложить в это последнее письмо всю свою страсть, всё преклонение перед ней, которых так и не сумел выразить при жизни! Но как он перешлёт письмо из революционной тюрьмы аристократке в изгнании? Даже в этом маленьком утешении ему отказано. Он должен умереть, и наполовину не высказав ей своего обожания.

От этих мучительных раздумий Андре-Луи отвлекло появление секретаря.

Едва лишь открылась дверь, как брюзжание гражданина Симона немедленно прекратилось. Последние остатки своей гордой независимости этот поборник равенства растерял, когда предстал перед председателем ужасного комитета. С раболепной улыбкой и примерным терпением присмиревший полицейский агент ждал, когда священная особа соблаговолит оторваться от бумаги, по которой увлечённо водила пером.

Тишину кабинета нарушали только скрип пера, да тиканье позолоченных каминных часов на резной полочке. Наконец президент кончил писать и заговорил, но даже и тогда он не поднял головы, а по-прежнему сидел, склонившись над столом, закрытым длинным, до пола, бордовым саржевым полотном, и просматривал написанное.

– Что это ещё за история с попыткой устроить побег вдовы Капет из Тампля?

– С вашего позволения, гражданин председатель, – почтительно начал Симон свой рассказ, в котором отвёл себе исключительно благородную роль. Ложная скромность не помешала ему воздать должное собственной проницательности, отваге и горячему патриотизму. В тот момент, когда он расписывал, как, благодаря своей бдительности, пришёл к выводу о необходимости проверить Мишони, председатель холодно перебил его.

– Да, да. Обо всём этом мне уже доложили. Переходите к происшествию в Тампле.

Гражданин Симон, выведенный из равновесия столь грубым замечанием, остановившим поток его красноречия, запнулся и умолк, не в силах так сразу найти новую отправную точку для своего повествования. Гражданин председатель поднял наконец голову, и подозрение, которое возникло у Андре-Луи, когда он услышал этот характерный голос, подтвердилось. Он увидел узкое смуглое лицо и дерзкий нос Ле Шапелье. Но за те несколько месяцев, что прошли с момента их последней встречи с Андре-Луи, с этим лицом произошла странная перемена. Щёки Ле Шапелье запали, глаза ввалились, кожа приобрела землистый оттенок, между бровями пролегли глубокие морщины. Но больше всего поразил Андре-Луи его взгляд – взгляд загнанного животного.

Андре-Луи с сильно забившимся сердцем ожидал взрыва. Но ничего не произошло. Только на мгновение взлетели вверх тонкие брови, но на лицо председателя так быстро вернулось прежнее выражение, что Андре-Луи один и заметил какую-то перемену. Больше Ле Шапелье ничем не выдал своего знакомства с арестованным. Он неспешно поднёс к глазу монокль, внимательно оглядел присутствующих и снова заговорил невыразительным сухим голосом.

– Кого это вы привели?

– Но я как раз об этом рассказываю, гражданин председатель. Это один из тех людей, которые помогли бежать проклятому аристократу де Бацу. Он имел наглость объявить себя агентом комитета общественной безопасности. – И Симон приступил к рассказу о стычке на улице Шарло. Но когда он закончил, никакого панегирика его заслугам не последовало. Более того, он не дождался ни единого слова благодарности.

Вместо этого председатель по-прежнему бесстрастно задал Симону вопрос, от которого пульс Андре-Луи участился ещё больше.

– Вы сказали, что этот человек объявил себя агентом Комитета Общественной Безопасности. Какие шаги вы предприняли, чтобы убедиться, что это не так?

У гражданина Симона отвисла челюсть. Открытый рот и выпученные глаза придавали ему необыкновенно дурацкий вид. Президент холодно повторил свой вопрос.

– Какие шаги вы предприняли, чтобы убедиться, что гражданин Моро не является одним из наших агентов?

Изумление ревностного патриота достигло апогея.

– Вам известно его имя, гражданин председатель?

– Отвечайте на вопрос.

– Но… Но… – Гражданин Симон был ошеломлён. Он чувствовал, что здесь кроется какая-то чудовищная ошибка. Он запнулся, помолчал, потом бросился защищаться. – Но по моим сведениям этот человек – неизменный помощник ci-devant барона де Баца, которого, как я уже вам сказал, я захватил врасплох во время попытки проникнуть в Тампль.

– Я спросил вас не об этом. – Голос Шапелье звучал теперь ещё более строго. – Вам известно, гражданин, что вы не производите на меня благоприятного впечатления? У меня весьма невысокое мнение о людях, которые не умеют отвечать на вопросы. По моему убеждению им чего-то недостаёт – либо сообразительности, либо честности.

– Но, гражданин председатель…

– Молчать! Вы немедленно удалитесь и будете ждать в приёмной, пока я за вами пошлю. Своих людей заберите с собой. Гражданин Моро, вы останетесь. – И звякнул в колокольчик, призывая секретаря.

Безобразные губы Симона злобно скривились. Но он не посмел воспротивиться столь определённому приказу, исходящему от деспота, который получил полномочия от новоявленной святой троицы – Свободы, Равенства, Братства.

Появился секретарь, и позеленевший от злости и разочарования Симон вышел из комнаты в сопровождении своих гвардейцев. Высокая дверь закрылась, и Андре-Луи остался с Ле Шапелье наедине.

Несколько секунд депутат мрачно разглядывал арестанта. Потом его тонкие губы раздвинулись в улыбку.

– Мне сообщили, что ты в Париже, несколько дней назад. Я всё гадал, когда ты сподобишься нанести мне визит вежливости.

Андре-Луи ответил на колкость колкостью.

– Не обвиняй меня в невежливости, Изаак. Я боялся навязывать своё присутствие столь занятому человеку.

– Понимаю. Ну, что ж, вот ты и здесь, в конце концов.

Они продолжали в упор разглядывать друг друга. Андре-Луи находил ситуацию почти забавной, но не очень обнадёживающей.

– Скажи мне, – заговорил после паузы Ле Шапелье. – Что связывает тебя с этим де Бацем?

– Он мой друг.

– Не очень желательный друг в наши дни, особенно для человека с твоей биографией.

– Принимая во внимание мою биографию, возможно, это я не слишком желательный для него друг.

– Возможно. Но меня заботишь ты, особенно теперь, когда ты так некстати позволил себя схватить.

– Я ценю твою заботу, дорогой Изаак. Не знаю, поверишь ли ты, но мне очень жаль, что я стал причиной твоих затруднений.

Близорукие глаза президента мрачно изучали стоящего перед ним собеседника.

– Для меня не составляет никакого труда поверить этому. Кажется, судьба преисполнена решимости сталкивать нас всякий раз, когда мы стремимся двигаться в противоположных направлениях. Скажи мне честно, Андре – сколько правды в рассказе этого олуха о ночной авантюре в Тампле?

– Откуда мне знать? Если ты склонен верить нелепой байке безмозглого пса, который привёл меня сюда…

– Трудность в том, что не поверить его истории невозможно. А нам бы этого очень хотелось; не только мне лично, но и моим коллегам по Комитету Общественной Безопасности. Твой арест так некстати подтверждает его рассказ. Ты ужасно несвоевременно попался, Андре.

– Прими мои извинения, Изаак.

– Конечно, я мог бы без шума тебя гильотинировать.

– Если это неизбежно, то я бы предпочёл, чтобы шума было как можно меньше. Никогда не любил публичных зрелищ.

– К несчастью, я в долгу перед тобой.

– Мой дорогой Изаак! Какие счёты могут быть между друзьями?

– Ты способен говорить серьёзно?

– Если ты сможешь убедить меня, что знаешь человека, чьё положение серьёзнее моего, я буду безмерно удивлён.

Ле Шапелье нетерпеливо махнул рукой.

– Не притворяйся, будто ты всерьёз предполагаешь, что я не хочу тебе помочь.

– Я заметил в твоём поведении кое-какие намёки на желание помочь, за что очень тебе признателен. Но твоя власть должна иметь какие-то границы в государстве, где каждый оборванец может диктовать свои условия министру.

– В один прекрасный день, Скарамуш, ты поплатишься головой за очередную остроумную реплику. Но пока тебе везёт больше, чем ты себе представляешь. Возможно, даже больше, чем ты заслуживаешь. Дело не только в том, что случай распорядился, чтобы тебя привели ко мне, а не на заседание Комитета. Вся сложившаяся обстановка требует, чтобы история Симона не получила огласки. Если ты со своими друзьями пытался спасти бывшую королеву, вы напрасно рисковали головами. Открою тебе один секрет. В Вене успешно продвигаются переговоры о её освобождении в обмен на выдачу Бурнонвилля и других депутатов, которые сейчас находятся в руках австрийцев. Если станет известно, что была предпринята попытка вызволить королеву, население может взбунтоваться и воспротивиться желательным политическим мерам. От байки о попытке проникнуть в Тампль мы могли бы просто отмахнуться. Но твой арест осложняет дело. Если ты предстанешь перед судом, может всплыть много неудобных подробностей.

– Я просто в отчаяньи, что подвернулся тебе так некстати.

Ле Шапелье пропустил эту реплику мимо ушей.

– С другой стороны, если я отпущу тебя на свободу, этот субъект, Симон, начнёт мутить воду и объявит, что все мы куплены Питтом и Кобургом.

– Мой бедный Изаак! Ты оказался между Сциллой и Харибдой. Твои трудности вызывают у меня сострадание, которое я собирался приберечь для себя.

– Дьявол тебя побери, Андре! – Ле Шапелье треснул по столу ладонью. – Может быть, ты прекратишь паясничать и скажешь, что я должен делать? – Он встал. – Тут всё совсем непросто. В конце концов, я – не Комитет, мне придётся представить какой-то отчёт своим коллегам. На каком основании я могу тебя отпустить?

Он подошёл к Андре-Луи и положил ему руку на плечо.

– Я сделаю что угодно, лишь бы спасти тебя. Но мне не хотелось бы подняться вместо тебя на эшафот.

– Мой дорогой Изаак! – На этот раз в тоне Андре-Луи не было насмешки. – Не очень-то ты лесного обо мне мнения, раз тебя это удивляет. Я ещё не позабыл о случае в Кобленце.

– Здесь не может быть никаких параллелей.

– В Кобленце меня ни с кем не связывал долг, следовательно, мне ничто не мешало помочь тебе. Ты же, к несчастью, лицо официальное, и долг перед теми, кто облёк тебя властью, едва ли…

– Долг! Ха! – перебил его Ле Шапелье. – Моё чувство долга изрядно истончилось, Андре. Наша революция сделала полный круг. Из тех, кто стоял у истоков, почти никого не осталось. Меня запросто могли смести вместе с жирондистами – последними сторонниками порядка.

Андре-Луи решил, что получил объяснение тому напряжённому, затравленному взгляду, который так поразил его в первое мгновение встречи с Ле Шапелье. Его старый друг совершенно извёлся, будучи во власти страхов и дурных предчувствий, иначе он никогда бы не позволил себе таких выражений.

Ле Шапелье убрал руку с плеча Андре-Луи и прошёлся до стола и обратно. Его подбородок зарылся в шейный платок, на бледном лбу собрались тяжёлые складки. Вдруг он резко остановился и спросил:

– Ты примешь назначение, если я его тебе предложу?

– Назначение?

– Может, оно и к лучшему, что в разговоре с этим Симоном ты назвал себя агентом Комитета Общественной Безопасности.

– Ты собираешься предложить мне должность агента? – В самом тоне вопроса уже содержался отказ.

– Моё предложение вызывает у тебя негодование? Почему? Разве ты не агент Бурбонов? Разве среди агентов не обычная практика – служить одновременно обеим сторонам? – презрительно поинтересовался Ле Шапелье. – Я мог бы объяснить Комитету, что поручил тебе наблюдение за контрреволюционерами, которые считали тебя своим. Помощь, оказанная мне тобой в Кобленце, безусловно – ценная услуга для революционной партии. Я доложил о ней перед Комитетом сразу же по возвращении, и теперь она послужит доказательством твоей лояльности. Мне с готовностью поверят, что твоё присутствие здесь, твоя связь с известными контрреволюционерами – результат соглашения, заключённого между нами в Кобленце. Ты меня понимаешь?

– О, вполне. И благодарю тебя. – Андре-Луи насмешливо поклонился. – Но, по-моему, гильотина как-то чище.

– Вижу, что ты ничего не понял. Я не прошу тебя что-либо делать. Ты только подпишешь бумагу. Иначе я не смогу тебя отпустить.

Андре-Луи нахмурился.

– Но как же ты, Изаак? Что будет с тобой? Если ты поручишься за меня, а я не стану исполнять свои обязанности, если я воспользуюсь данными мне полномочиями, чтобы бежать? Что будет с тобой?

– Пусть это тебя не заботит.

– Нет, так не пойдёт. Ты рискуешь собственной шеей.

Ле Шапелье медленно покачал головой и улыбнулся, не разжимая губ.

– Им некого будет призвать к ответу. Меня здесь не будет. – Он непроизвольно понизил голос. – В ближайшее время я отправляюсь в Англию с секретной миссией к Питту. Мы попытаемся отколоть Англию от коалиции. Это последняя достойная услуга, которую в наше время может оказать порядочный человек этой несчастной стране. Когда я выполню свою миссию – всё равно, успешно или нет – вряд ли я захочу вернуться. Потому что здесь, – добавил он с горечью, – честному человеку больше делать нечего. Это ещё один секрет, Андре. Я открыл его тебе, чтобы ты до конца понимал, что я тебе предлагаю.

Андре-Луи понадобилось всего несколько секунд на размышление.

– При таких обстоятельствах отказываться было бы непростительной глупостью. Я всегда считал, что мне повезло в дружбе, Изаак.

Ле Шапелье пожал плечами, словно не хотел принять благодарности.

– Я привык возвращать долги. – Он вернулся к письменному столу. – Вот твоя карточка. Я подготовлю документ о твоём назначении агентом Комитета и поставлю вторую подпись, как только все соберутся на заседание. Оно состоится не позже, чем через два часа. Подожди в приёмной, я пошлю за тобой. Когда ты получишь документ, ты сможешь защитить себя. – Он протянул Андре-Луи руку. – На этот раз, кажется, прощай, Андре.

Глядя друг другу в глаза, они обменялись долгим крепким рукопожатием. Потом Ле Шапелье взял со стола колокольчик и позвонил.

Вошёл секретарь. Ле Шапелье спокойно и сухо отдал ему распоряжения.

– Гражданин Моро будет ждать моих указаний в приёмной. Проводите его и сразу же пришлите ко мне гражданина Симона.

Колченогий Симон, по-прежнему пребывающий в глубоком оцепенении, вошёл в кабинет в надежде получить запоздалую благодарность от председателя Комитета Общественной Безопасности за бдительность, проявленную патриотом на службе Нации. Вместо этого ему пришлось выслушать суровую лекцию об ошибках, к которым может привести человека чрезмерно ревностная деятельность, вызванная доверием к ненадёжным источникам информации. Гражданина Симона заверили, что он совершил серию грубых промахов в ходе раскрытия заговора, который никогда не существовал, и погони за заговорщиками, которые никогда не появлялись. В заключение его предупредили, что, если он и дальше будет паникёрствовать по этому поводу, его ждут самые серьёзные неприятности.

Слушая эту язвительную нотацию, гражданин Симон несколько раз менял окраску, а под конец возмущённо поинтересовался, значит ли это, что он не должен доверять собственным чувствам. Эта слабая попытка съехидничать осталась незамеченной.

– Несомненно, – ответил президент безапелляционно, – раз эти чувства оказались столь ненадёжными. Вы оклеветали двух верных служителей Нации в лице Мишони и Корти, хотя не можете ничем подтвердить обвинения против них. Вы набросились на нашего агента, гражданина Моро. Это серьёзные проступки, гражданин Симон. Вынужден напомнить вам, что мы покончили с деспотизмом, во времена которого жизнь и свобода людей зависела от милости какого-нибудь чиновника. Советую вам в будущем проявлять больше осмотрительности. Вам ещё повезло, что вы остались на свободе, гражданин Симон. Можете идти.

Пламенный борец за свободу, равенство и братство вышел из кабинета пошатываясь, словно его огрели дубиной по голове.

Глава XX. МАМОНА

Перебирая в уме факты, из которых сложилась эта история, нельзя не ощутить привкуса иронии, если задуматься, сколь малый промежуток времени сыграл ключевую роль в изложенных здесь событиях. Всего несколько часов отделяют отъезд господина де Ланжеака из Шаронны в Гамм, куда он понёс весть о гибели Моро, от прибытия в Шаронну самого господина Моро. Если бы не этот узенький временной разрыв, герои моего повествования могли бы избежать многих драматических переживаний, которые выпали на их долю впоследствии.

Господин де Ланжеак отправился в путь с поддельным паспортом, которым снабдил его Бальтазар Руссель. Способности последнего к каллиграфии, гравировке и прочим сходным искусствам делали его незаменимым работником маленькой диверсионной армии барона де Баца. Только благодаря мастерству Бальтазара Русселя в подвале загородного дома в Шаронне работал маленький печатный станок, который производил самые совершенные фальшивые ассигнации во Франции. В последнее время, к немалому замешательству правительства, фальшивки буквально наводнили Республику, и бумажные деньги, пущенные в обращение, постоянно обесценивались. Впрочем, это небольшое отступление не имеет отношения к нашей истории.

Прошло не больше шести часов с момента отъезда господина де Ланжеака, и июньские сумерки только-только сгустились, когда к тихому уединённому дому в Шаронне подъехал Андре-Луи, которого в это самое время оплакивали товарищи.

Де Бац, Дево, Буассанкур, Руссель, и маркиз де Ла Гиш собрались в библиотеке – длинной низкой комнате, смежной со столовой. Открытые окна библиотеки выходили на лужайку, за которой темнели деревья парка Баньоле. В компании заговорщиков царило уныние. Они сидели в сумерках, не зажигая света, и лишь изредка обменивались короткими фразами. Все были слишком подавлены, чтобы обсуждать планы на будущее.

В комнату вошла Бабетт де Гранмезон. Она задёрнула шторы и стала зажигать свечи.

Не успела она закончить, как дверь неожиданно распахнулась, и на пороге возник Андре-Луи. Все разом ахнули и в первое мгновение оцепенели от изумления, потом повскакивали с мест, а Бабетт бросилась Андре-Луи на шею и звонко расцеловала его в обе щёки.

– Должна же я убедиться, что он не призрак, – пояснила она обществу.

Барон с подозрительно блестящими глазами так тряс Андре-Луи руку, словно собирался вырвать её из запястья. Общее уныние рассеялось как по волшебству. Андре-Луи втащили в комнату, засыпали вопросами, шутливыми замечания, чуть ли не промочили слезами.

Он рассказал о своём чудесном спасении, которое стало возможным благодаря его старому другу и соратнику Ле Шапелье и счастливому стечению обстоятельств. Он объяснил, по какой причине Комитет Общественной Безопасности не желает предавать огласке попытку спасти королеву. Когда его товарищи узнали, что освобождение её величества произошло бы и без всяких усилий с их стороны, мысль о собственной неудаче перестала их угнетать. Однако, кое о чём обе стороны умолчали. Андре-Луи не сказал ничего о своём назначении агентом Комитета Общественной Безопасности; главным образом потому, что не придал этому никакого значения. Де Бац, который теперь сокрушался, что не задержал Ланжеака, ничего не сказал об уверенности последнего в гибели Андре-Луи. Впрочем, и без того факт поездки Ланжеака в Гамм в достаточной степени встревожил Андре-Луи.

– Он сообщит им, что я арестован!

И молодой человек тут же поклялся, что, если утром они не найдут посыльного который немедленно выедет в Гамм, чтобы, по возможности, опередить Ланжеака, он вернётся в Вестфалию сам.

Назавтра Андре-Луи в сопровождении де Баца ранним утром выехал в Париж на поиски требуемого посыльного. В первую очередь они нанесли визит Помеллю в Эгалите – бывшее владение королевы – и там, по счастливому, как им казалось, стечению обстоятельств, застали курьера от д'Антрага, который как раз собирался возвращаться в Гамм. Его отъезд отложили ровно на столько, сколько понадобилось Андре-Луи, чтобы написать письмо Алине и крёстному.

После этого Андре-Луи уже ничто не мешало остаться с бароном в Париже, чтобы на следующий день встретиться с представителем Делонэ в доме банкира Бенуа. Теперь, когда Андре-Луи успокоил де Баца по поводу судьбы королевы, поведав ему о намерениях правительства, друзья могли с лёгким сердцем взяться за осуществление своего главного проекта.

Делонэ пришёл на условленную встречу вместе со своим коллегой по Конвенту, депутатом по имени Жюльен. Этот высокий сухопарый человек с узким желтоватым лицом и хитрыми глазками в прошлом был протестантским священником. Почуяв в первые дни революции, куда дует ветер, он отрёкся от духовного сана, а заодно и от веры, чтобы сменить религию на политику.

На этот раз Делонэ полностью отбросил все сомнения на счёт того, имеет ли он право воспользоваться преимуществами своего положения в правительстве. Жюльен, который представлял в Конвенте Тулузу, присоединился к Делонэ в надежде принять участие в операциях, благодаря которым депутат от Анжера рассчитывал обогатиться.

Однако Андре-Луи ко всеобщему удивлению спутал всем карты в самом начале беседы. Он указал двум депутатам на опасность разоблачения.

– Противники, которые ищут вашей погибели, могут обвинить вас в казнокрадстве, – предупредил он их. – А в наши дни, когда самый воздух, которым мы дышим, наполнен подозрительностью, легко посеять сомнения в вашей честности, даже если для этого не будет никаких оснований.

Ошеломлённые депутаты поинтересовались, каким образом кто-либо узнает об их участии в этих сделках.

– Вы разбогатеете, – ответил Андре-Луи. – Источник вашего состояния может вызвать любопытство.

– Но у кого, во имя Всевышнего? – вскричал Жюльен, совершенно потерявший голову от страха, что такие лёгкие деньги вот-вот уплывут из рук.

– У тех, кто имеет право задавать вопросы. У ваших коллег по Конвенту, зависть которых вы возбудите. С этой опасностью нельзя не считаться.

Делонэ решительно отмёл в сторону этот довод. Влюблённый без памяти, он не хотел ничего слышать ни о каких преградах на пути, который должен был привести к объекту его страсти.

– Без риска никогда ничего не добьёшься.

Дородный цветущий банкир прислушивался к спору в немом изумлении. Де Бац, который тоже пока не понимал, куда клонит Андре-Луи, оставался бесстрастным. Следующие слова молодого человека ещё больше обескуражили присутствующих.

– Вы конечно правы, гражданин. Но на вашем месте я предпринял бы все мыслимые предосторожности прежде, чем ступать на дорогу, которая может привести на гильотину.

Жюльен вздрогнул и заломил костлявые руки.

– О, нет! Ради Бога! Если существует опасность…

– Подожди, – прорычал Делонэ, заставляя его замолчать. – Вы сказали о предосторожностях, гражданин Моро. У вас есть что-то на уме, это ясно. Какие предосторожности вы имеете в виду?

– Будь я на вашем месте, я бы точно знал, как мне следует поступить. Я бы подключил к этим операциям кого-нибудь из наиболее видных деятелей партии Горы, единственной партии, которую сегодня нужно принимать в расчёт. Я бы выбрал человека, пользующегося популярностью и авторитетом у толпы, человека, чья добродетель ни у кого не вызывает сомнений. Короче, человека с такой репутацией, что никому и в голову не придёт на него ополчиться, поскольку обвинения против него падут на головы обвинителей. Если вы найдёте такого союзника, вам нечего будет опасаться, потому что его неуязвимость защитит и его, и тех, кто с ним связан.

Приунывшие было представители снова воспряли духом. Делонэ задумчиво кивнул, а Жюльен спросил напрямик, имеет ли гражданин Моро кого-нибудь на примете. Гражданин Моро с некоторым сомнением назвал Робеспьера, фактического лидера Горы, звезда которого быстро восходила к зениту на революционном небосклоне.

Делонэ рассмеялся, причём смех его прозвучал несколько пренебрежительно.

– Morbleu![10]10
  Чёрт побери! (фр.)


[Закрыть] Если бы нам удалось привлечь Робеспьера, нам действительно нечего было бы бояться. Но Робеспьер! Друг мой, вы не знаете этого человека. Он боится денег. Его не напрасно прозвали Неподкупным. Я иногда сомневаюсь, нормален ли он. Вот уж, поистине, тщеславие в человеческом обличии. Его занимает только власть. К ней он будет стремиться любой ценой, даже ценой собственной жизни. Но во всём прочем он – само целомудрие. Если я расскажу ему, каким образом собираюсь разбогатеть, он почти наверняка обвинит меня в казнокрадстве перед Революционным Трибуналом и отправит на гильотину. Нет, нет, друг мой. Робеспьера мы оставим в покое.

– Тогда позовём Дантона, – предложил Жюльен. – Всем известно, что он не чист на руку в денежных вопросах. Мне говорили, он становится крупным землевладельцем. Я лично нисколько не сомневаюсь, что он и его дружок Фабр запустили руку в национальную казну.

Но Андре-Луи отверг и того, и другого.

– Они уже запятнаны, а следовательно уязвимы. Вам же, граждане, нужен союзник с безупречной репутацией, особенно в денежных вопросах. Потому-то я и назвал Робеспьера…

Делонэ в нетерпении попытался перебить его.

– Но Робеспьер…

Андре-Луи поднял руку, призывая к вниманию.

– Вы уже убедили меня, что Робеспьер для нас вне досягаемости. Но посмотрите на него с моей точки зрения. Ни один из вас не входил в Национальное Собрание, где мне довелось представлять Ансени. Я помню депутата третьего сословия от Арраса ещё по тем дням: ничем не примечательный маленький педант, который напускал на себя важный вид. Ему нечасто дозволяли обращаться к Собранию, и почти всякий раз он нагонял на депутатов сон. Сам по себе Робеспьер никогда бы ничего не достиг. Самоуверенный, надменный, бестактный и скучный, он не мог бы вызвать у народа ничего, кроме утомления. Надеюсь, вы со мной согласны.

Депутаты совершенно бесстрастно выслушали эту уничижительную характеристику, хотя она относилась к человеку, который после падения жирондистов быстро выдвигался в Конвенте на первое место. Андре-Луи продолжал.

– Он достиг своего нынешнего положения в результате усилий своих друзей. Сен-Жюст видит в нём Бога, или, по меньшей мере, верховного жреца того божества, которому Сен-Жюст желает поклоняться. Именно его красноречие скрадывает косноязычие Робеспьера, который использует Сен-Жюста в качестве рупора собственных идей. Другой поклонник Неподкупного – Кутон. Третий – Базир. И, наконец, Шабо. Вот столпы, на которых держится Робеспьер. Среди них и нужно искать союзника. Если вдруг начнутся неприятности, Робеспьер непременно встанет на защиту своих приверженцев. Ведь даже он, при всём своём тщеславии, не может не понимать, кому обязан своим положением.