Текст книги "Меч Ислама. Псы Господни. Черный лебедь"
Автор книги: Рафаэль Сабатини
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]
Заметив на грот-мачте «Просперы» флаг с двуглавым лебедем, Драгут вспомнил, что это знамя принадлежит Просперо Адорно, и разум пирата помрачила новая вспышка гневного изумления. Однако, когда тридцатишестифунтовое ядро упало на палубу его новой галеры «Рахам», разбив в щепы надстройку и повалив два десятка арбалетчиков, Драгут взял себя в руки.
Корсар стоял у поручней на корме с ятаганом в руках. На его груди блестела кольчуга, чернобородое ястребиное лицо пылало от ярости под белым тюрбаном, скрывавшим стальной шлем. Хриплым голосом Драгут выкрикнул команду, по которой его галера, подобно раненому быку, бросилась на ближайшего врага. Галера врезалась в нос корабля Капраники, и на его палубу хлынула яростная волна пиратов. Сломив оборону, они дошли до середины судна, где их встретила плотная линия аркебузиров, чей огонь произвел кровавое опустошение в рядах корсаров. Однако Драгут был начеку и знал, чем подстегнуть своих людей. Под его свирепые крики барьер был преодолен, и пираты саблями и врукопашную проложили себе путь к корме, разнося защитников на куски и опрокинув самого Капранику.
Под рев орудий, в дыму, охватившем галеры, Драгут, ощущая во рту острый вкус пороховой гари, прыгнул на захваченный в яростной атаке корабль. Опьяненный на мгновение кровью и успехом, придавшим ему обманчивое ощущение победы, он издал яростный торжествующий вопль, потрясая окровавленной саблей. Однако, обернувшись, он мгновенно отрезвел. В десяти ярдах за его спиной тонула одна из самых крупных его галер, а находящийся на расстоянии вытянутой руки «Рахам» уже был захвачен Вольпи, одним из капитанов Капраники. Используя галеру в качестве моста, он уже вел большой отряд аркебузиров освобождать захваченный пиратами корабль христиан. Укрывшись за щитами по левому борту и за обломками надстройки, люди Вольпи пробивали брешь за брешью в плотной массе пиратов, последовавших за Драгутом. Истребляемые смертоносным огнем мусульмане искали укрытия, чтобы изготовить к стрельбе свои арбалеты.
Заглушая адские злобные вопли, жужжание стрел, звон металла и треск ломающегося дерева, с обеих сторон начали палить орудия. Теперь, когда пираты пришли в себя, о первоначальном замысле захватить христианский флот пришлось забыть. Вместо этого, они отчаянно боролись за свою жизнь, разрушая все, что было в их силах. Им прибавляло ярости сознание, что противник с самого начала хитростью получил преимущество и теперь развивал успех.
Галера Капраники, которую Драгут столь поспешно счел захваченной, уже перешла обратно в руки тех, кто превратил «Рахам» в мост. Более того, самому кораблю пиратов грозил захват. Драгут видел, что его галера уже наполовину захвачена, что поредевшие ряды пиратов уже не могли сдерживать натиск людей Вольпи, прокладывавших дорогу копьем и мечом.
Стоя на корме, Драгут выкрикивал приказы и призывал в помощь Аллаха. Сражение приближалось к нему по мере того, как его люди отступали или падали на палубу, скользкую от крови и загроможденную трупами. Сочтя, что все пропало, Драгут уже готов был броситься вперед и погибнуть в бою. Внезапно слева появилась галера «Джамиль», и с ее борта посыпались люди Синана ас‑Санима, пришедшего на выручку к растерявшимся соплеменникам. Сквозь шум битвы Драгут расслышал пронзительный фальцет гиганта-евнуха, подгоняющего своих бойцов. Но было уже поздно. Экипажу Драгута ничто не могло помочь. Оставшиеся в живых в отчаянии бежали, поддавшись панике, и путались под ногами у пришедших им на помощь. Напрасно Драгут кричал, что они трусы и собаки, сыны шайтана, отступающие перед неверными. Они продолжали отходить, обливаясь потом и кровью, пока не переполнили площадку у борта. Люди Синана столь же безуспешно попытались перебраться по веслам, которые им протягивали турецкие гребцы. Некоторых застрелили аркебузиры, другие падали в море, когда гребца, отважившегося помочь своим мусульманским собратьям, настигал безжалостный удар бича и весло опускалось в воду.
С кормы раздался пронзительный голос евнуха, призывающего Драгута спастись на галере Синана, и отчаявшийся анатолиец понял, что иного выхода нет. Драгут поддался искушению и ввязался в мелкую, как ему казалось, стычку, полагая, что она быстро закончится его победой. Корсар пробрался к борту и в тот миг, когда последняя линия его людей на секунду задержала натиск неверных, перепрыгнул на галеру Синана.
Теперь надо было подумать о флоте как едином целом, а не как о горстке кораблей, следующих за командиром. Драгут отдал приказ выйти в открытое море, откуда можно было осмотреть место битвы и определить выгодное направление удара.
Отойдя на сотню ярдов от точки, где только что стоял его «Рахам», Драгут наконец увидел общую картину сражения, которое к этому моменту разделилось на два очага ярдах в пятидесяти друг от друга. На близких расстояниях использовать тяжелые орудия было, разумеется, невозможно, однако треск кремневых ружей был слышен постоянно, и над галерами поднимался легкий дымок, сразу же сдуваемый свежим ветром. Ничто не мешало Драгуту спокойно оценить обстановку.
На западном крыле сражения четыре его галеры теснили три вражеские, и еще один христианский корабль был почти захвачен его молодцами в тюрбанах.
На другом фланге пять пиратских противостояли шести императорским кораблям, и в тот момент, когда Драгут обратил туда свой взор, христиане, пожалуй, имели небольшое преимущество.
Ему пришла в голову неприятная мысль: за тот час, пока длится сражение, то есть с момента его выхода из бухты, артиллерийский огонь потопил целых три его галеры, в то время как флот императора потерял лишь одну. Ее обломки кружились во вспененной воде.
Примерно в восьмидесяти ярдах от места сражения, с другой стороны, на равном расстоянии от обоих его очагов, одиноко стояла «Проспера». Ее капитан ограничивался наблюдением и общим руководством, не бросаясь на помощь, даже когда этого требовал ход событий.
В этот миг одна из императорских галер в западной группе подняла красный флаг, что означало просьбу о помощи. Раздался ободряющий звук трубы, на солнце блеснули весла, и «Проспера» тронулась с места. Но почти сразу же остановилась, поскольку Вольпи освободил свою галеру и корабль Капраники и бросился в атаку; захваченный «Рахам» шел сзади. Теперь соотношение сил, ранее бывшее четыре к трем, стало четыре к шести, и лихо наступавшие мусульмане мгновенно оказались в положении обороняющихся.
Драгут уже собирался поспешить на помощь, когда Синан схватил его за руку и, быстро что-то говоря, указал на восточный фланг. Он предлагал вмешаться там, а уж затем, с большими силами, ударить на западе и вернуть то, что там будет потеряно. А сейчас их появление там принесло бы меньшую пользу. Оценив разумность совета, Драгут решил было ему последовать, когда, к его вящему удовольствию, из-за мыса Ла-Мола внезапно появились три галеры, которые он уже считал погибшими, и все вместе ринулись в бой.
– Хвала Аллаху всемогущему и великому, который посылает помощь правоверным! – воскликнул Драгут. – Победа близка! Мы сильнее неверных собак! Аллах дарует своим сынам победу!
Однако Синан пронзительным и хриплым, как у сойки, голосом объяснил ему, что эти суда захвачены неверными, за веслами сидят братья-мусульмане, а бывшие гребцы-невольники теперь составляют их экипажи.
В ответ Драгут обрушил на евнуха всю свою горечь и гнев:
– Да пошлет тебе Аллах смерть, ты, жирный мешок! Как ты допустил, что они попали в руки неверных?
– Меня не было там, когда это произошло, – возразил негодующий евнух.
– Конечно! Тебя там не было! Ты спасал свою ничтожную засаленную шкуру! Тебя никогда нет там, где ты нужен!
– Даже если я не оказался там, где ты не мог без меня обойтись, это еще не повод оскорблять меня несправедливыми упреками!
Драгута, однако, нимало не тронули его слова.
– Да услышит меня Аллах! Твое место там, где звенят клинки! – Он указал в гущу дерущихся на востоке. – Там наше место!
Большая мягкая ладонь Синана легла на руку Драгута.
– Там наша смерть, – поправил евнух.
– Что предначертано, то предначертано. Когда все потеряно, жизнь не стоит и горсти пыли. Ты боишься смерти, Синан?
– Боюсь, если моя смерть неугодна Аллаху. Это бывает, когда погибающий растрачивает Его дар, свою жизнь, без всякой пользы.
Горящие глаза Драгута окатили Синана презрением.
– Трус всегда найдет причину цепляться за свою ничтожную жизнь!
Толстое тело Синана затряслось от гнева.
– Если хочешь, можешь действовать по своему вздорному усмотрению. Давай, рассердись как ребенок! Брось меч ислама! А ведь мог бы сохранить его и отомстить за те несчастья, которые принес нам этот скорбный день!
На сей раз его слова проникли в душу Драгута. Он не сомневался, что битва проиграна. На одном фланге все еще продолжающегося сражения четыре корабля пиратов были окружены шестью императорскими, на другом восьми европейским галерам противостояли шесть турецких. Наращивая преимущество, Просперо ввел в бой свой большой галеас со свежим экипажем, который участвовал в битве лишь во время самой первой перестрелки.
Драгут с тяжелым вздохом закрыл лицо руками и ушел в каюту. Отбросив саблю, он ничком бросился на диван, в одиночестве оплакивая и проклиная свое поражение. Два часа назад он был хозяином могучего флота, груженного добычей и невольниками, захваченными в Пальме, и предвкушал разграбление Маона. И вот его добыча ускользает, а флот гибнет. Его собственный большой галеас сидит на камнях Ла-Молы вместе с сокровищами и тремя сотнями невольников, среди которых около ста девушек с Балеарских островов. Они могли бы украсить гаремы мусульман в Алжире и Тунисе, а ему принести жирный куш. Все это коварно отнял генуэзский ублюдок, которого защищал и наделял своей бесовской силой сам шайтан. Ничего, волей Аллаха всемогущего и премудрого, создавшего человека из сгустков крови, еще настанет день расплаты, и он, Драгут, должен дожить до этого дня! Стоя у входа в каюту, Синан, сам напуганный, с презрением созерцал крах гордого, могучего корсара, которого весь исламский мир считал выкованным из стали.
– Не желаешь ли начать отступление, пока оно еще возможно? – мягко спросил он.
Драгут встал, скрывая слезы.
– Ты что, ждешь распоряжений? – прорычал он. – Прочь с глаз моих и действуй!
Евнух, не говоря ни слова, исчез.
В полном молчании, не поднимая флагов, опустили на воду весла, и «Джамиль» повернул к югу, покидая поле проигранного сражения со всею возможной быстротой.
Императорские корабли, пожинающие плоды завершающейся битвы, не стали преследовать галеру, единственную из всего могучего корсарского флота сумевшую бежать.
Хотя никто не знал, находится ли на ее борту сам Драгут, бегство галеры послужило сигналом для уцелевших мусульман. Спасая свои жизни, они сдались в плен.
Глава XXXIII
Оправдание императора
Уже к полудню памятного четверга Просперо смог подвести итоги сражения, начатого на рассвете. Пришел он с четырнадцатью галерами, а после сражения их стало двадцать шесть. Он потерял один корабль, а Драгут – тринадцать, и это не считая разбитого корабля, который так и не вышел из бухты, да еще выброшенного на берег пиратского флагмана. Первый из этих кораблей был слишком сильно поврежден, чтобы его забирать. Экипаж был схвачен и прикован к веслам, а невольники-христиане – освобождены. Освободили также гребцов второго корабля, а само судно оставили на скалах. Из его трюмов взяли большое количество золота и драгоценных камней, награбленных Драгутом в Пальме, а также выпустили триста детей и женщин с Мальорки, предназначенных для варварских невольничьих торгов. Кроме того, Просперо освободил около трех тысяч христианских гребцов, взяв в то же время около двух тысяч мусульман для тяжелой работы на императорских галерах.
Теперь за веслами сидели бывшие хозяева кораблей, подгоняемые вчерашними рабами, и флот Просперо, значительно увеличившийся, выглядел достаточно внушительно, хотя и был изрядно потрепан. Галеры подняли флаги и под грохот барабанов и звуки труб вошли в Маон.
Жители Минорки, наблюдавшие за битвой с мысов по обе стороны бухты, собрались на причалах, чтобы встретить, обнять и приветствовать доблестных воинов, которые защитили их и спасли от рабства жителей Балеарских островов.
Пока испанский губернатор чествовал капитанов, жители города потчевали матросов, поили их вином и нагружали подарками. В пятницу в кафедральном соборе была отслужена благодарственная месса, а прибывший с Мальорки архиепископ прочел проповедь, восхваляющую доблесть маленькой эскадры, которая, по удачному выражению архиепископа, расправилась с варварами, подобно Давиду, победившему Голиафа[40]40
Согласно библейской легенде, юный Давид, будущий царь Израиля, сразился с великаном Голиафом, вооруженным мечом и копьем, и победил его, сразив камнем.
[Закрыть]. В субботу отслужили мессу за упокой душ четырех сотен христиан, павших в сражении, и архиепископ выступил со второй проповедью.
Три дня неаполитанский флот стоял в Маоне, наслаждаясь гостеприимством Минорки, в то время как галеры, многие из которых были более или менее серьезно повреждены, приводились в пригодное для плавания состояние и заново оснащались. Капитаны проследили за погрузкой провианта и укомплектовали команды.
Наконец в понедельник, спустя всего неделю с момента отплытия из Неаполя, когда надежда казалась призрачной, корабли подняли якоря, оставив на попечение жителей Минорки около трехсот раненых, которые не могли плыть. В тот же день с острова в Барселону отправился фрегат с письмами губернатора и архиепископа, в которых они расписали его величеству победу у мыса Ла-Мола и полный разгром Драгут-рейса и его громадного флота. На бумаге это великое событие выглядело еще более значительным и чудесным, чем оно было на самом деле.
Дон Алваро, поклявшийся быть с этого дня братом Просперо, пытался уговорить его отправиться в Барселону, чтобы принять от его величества личную благодарность, но Просперо был непреклонен.
– В Неаполе меня ждет невеста, и в ее ожидании больше страха, чем надежды. Спокойствие ее кроткой души для меня важнее благодарности всех императоров мира. Я вполне могу представить свой отчет не лично, а письменно.
И он стал составлять письмо. Но не отчет, как обещал ранее. Губернатор и архиепископ достаточно полно описали события, и цели Просперо были иными. Он хотел доказать Джанне искренность своего прощального намерения забыть о мести, если представится удобный случай. Вражда в конечном итоге обернулась против него самого, и ему пришлось пойти на почти безнадежное дело, практически на самопожертвование, чтобы загладить, насколько было в его силах, то зло, которое он причинил всему христианскому миру. Его надежда была вознаграждена успехом, превысившим все ожидания, но Просперо желал большего. Он уже искупил свою вину перед христианами. Теперь следовало помочь Андреа Дориа и попытаться не допустить его падения, которое люди, знавшие все обстоятельства, считали неизбежным.
Просперо предстояла трудная задача. Он писал:
«Как Вы, Ваше Величество, наверное, знаете, корсар Драгут-рейс сумел избежать ловушки, в которую его, как полагали ранее, загнал адмирал, граф Мельфийский, однако по воле благосклонной к нам судьбы пирату не удалось вырваться из расставленной нами обширной сети, без чего адмирал не мог считать завершенным дело, ради которого он покинул Геную. В то время как граф прочесывал море на востоке, мне и неаполитанской эскадре, которой я вновь командую, довелось замыкать западный край этой сети. Мне посчастливилось застать флот корсара в Маоне и полностью уничтожить его в полном соответствии с замыслом адмирала».
Опасаясь, что дону Алваро вздумается написать что-нибудь прямо противоположное, Просперо показал ему свое письмо. Испанец изумился.
– Но это неправда! – воскликнул он.
– Полно, полно, друг мой! Разве я осмелился бы написать императору ложь? Укажите мне хоть слово неправды.
Дон Алваро еще раз изучил письмо.
– Я не могу ткнуть пальцем в лживое слово. Неверен общий смысл! Какое отношение имеет Дориа к этому делу?
– Разве не Дориа задумал разделаться с Драгутом? И разве его замысел не исполнен? И разве он не находился в восточной части Средиземноморья, разве неаполитанская эскадра не часть его флота?
– Но зачем вы отказываетесь от славы, от своей собственной победы, достойной ордена Золотого руна?
– Чтобы отдать долг чести.
– Насколько я знаю, ваши счеты с Дориа несколько иного рода.
– Вы не знаете всего. Сделайте мне одолжение, дон Алваро, не говорите ничего, что могло бы уменьшить ту долю заслуги, которую я с радостью отдаю Дориа.
– Если вы просите, то пожалуйста, друг мой! Но я не стану говорить также ничего, что могло бы преуменьшить вашу личную заслугу!
– Можно пойти на компромисс, что я и сделал в своем письме.
Желая доставить ему удовольствие, дон Алваро согласился, однако оставил за собой право рассказывать всем о тактическом мастерстве Просперо, без которого победить у мыса Ла-Мола было бы невозможно, – начиная с изобретения, превратившего «Имакуладу» в гигантскую бомбу, что смела с поверхности воды треть вражеского флота еще до начала битвы.
Если это и было преувеличением, то в него впадал не только дон Алваро. Поколение моряков, ставившее умение и мастерство неизмеримо выше простой доблести, восхищалось подробностями битвы при Ла-Моле так же, как ранее восхищалось хитрой стратегией, обеспечившей победу при Прочиде.
Основываясь на тех свидетельствах, которыми мы располагаем, следует усомниться, что победа у Балеарских островов обрадовала кого-либо больше, чем императора: истинный подвиг всегда вызывал горячее одобрение воинственного Карла V и всегда приветствовался им.
За две недели до памятного сражения император, прибывший в Барселону с намерением купить для Италии корабль, ликовал по поводу донесения Дориа о захвате Драгута и его флота у Джербы – донесения, оказавшегося поспешным и преждевременным. Была особая причина, по которой его величество принял это столь близко к сердцу. Он прекрасно знал, что в среде его дворян существовало недовольство назначением герцога Мельфийского адмиралом Средиземноморья в ущерб испанским морякам. Его победа подтвердила правильность этого выбора и стала личным торжеством императора. Накануне посадки на корабль в Барселоне его величество получил ужасающее известие о том, что Драгут, которого Дориа хвастливо объявил захваченным в плен, на самом деле находится в море со всем своим флотом и продолжает грабить, как всегда безжалостно, христианское побережье. Эта новость уязвила гордость императора. Он был встревожен и исполнен тягостных сомнений относительно своей проницательности, которой кичился, и думал, как бы заткнуть рты тем, кто теперь подвергал ее обоснованному сомнению.
Неуверенность императора подкрепляли не только те из его свиты, которые советовали Карлу не назначать Андреа Дориа, но также и те, кто не мог простить ему нежелания выбрать адмирала из их числа. Он точно знал, что эти люди испытывают сейчас тайное злорадство, созерцая очевидный провал генуэзского бахвала. Их лица, конечно же, выражают печальное участие, они наперебой восклицают: «Ах, какое несчастье! Какое невезение!» Но это не могло обмануть короля. Он чувствовал, что над ним смеются, его унижают, и в глубине души был взбешен до крайности, тем более что гордость не позволяла ему выказать свое негодование.
Дальше стало еще хуже. Появились инсинуации, которых генуэзский адмирал явно не заслуживал. Говорили, что да, раньше он добивался успехов, но успехи эти объяснялись отчасти везением, отчасти безграмотностью противника, а многие победы были заслугой капитанов, служивших под началом Дориа.
Даже маркиз дель Васто, оплакивая друга, которого считал погибшим из-за предательства Дориа, громогласно вспоминал Гойалатту и победу, добытую там адмиралом. Разбирая этот эпизод, дель Васто напоминал, что Дориа едва не потерпел поражение из-за своей поспешности, а выручила его лишь отвага одного его подчиненного, генуэзца по имени Просперо Адорно, который впоследствии героически погиб в битве при Шершеле, где Дориа не сумел вовремя поддержать его. Гранды качали своими вельможными головами и маловразумительно бормотали, что, дескать, все общество было введено в заблуждение относительно достоинств моряка, чья истинная сущность наконец-то открылась.
Это звучало почти как неодобрение выбора императора, считавшего провал адмирала-иностранца, назначенного против воли старших по возрасту и умудренных опытом советников, своим личным позором.
Страшные известия о зверствах, учиненных Драгутом в личных владениях короля на Мальорке, на подступах к испанскому королевству, еще более уязвили гордый дух императора. Он был так разозлен, что при всяком разговоре об этом его речь становилась совершенно неразборчивой из-за сильного заикания.
Однако окружавшие его люди не страдали этим изъяном и совершенно перестали скрывать свои мысли и сдерживать языки. Они же вполне откровенно называли Андреа Дориа наглым шарлатаном, человеком, скрывавшим ничтожность своих дел за громкими словами и самодовольным хвастовством, и окрестили его лысым, вообразившим, что у него выросли волосы, оттого что император надел на него парик. На его счет относили убитых мужчин, изнасилованных женщин, угон в рабство мирных жителей, надругательства, грабежи и поджоги, от которых пострадали подданные императора на Балеарских островах. Король воспринимал это так, будто обвиняли его самого. Он обратился к своему духовнику, кардиналу Лойасе.
– Я возвысил этого человека. Его неудача – моя неудача. Люди считают меня ответственным за ужасные страдания, выпавшие на долю моих подданных. А мне нечего возразить.
В подавленном настроении он отказался от намеченного путешествия, покинул Барселону и вернулся в Мадрид. В каждом его вздохе звучало: «О горе мне!»
И вдруг, подобно торжествующему лучу солнца, его мрачное отчаяние рассеяла потрясающая новость с Ла-Молы: полный разгром флота Драгута, возвращение награбленного на Мальорке, освобождение людей, захваченных им на Балеарских островах, и бесчисленного множества христиан, изнемогавших от рабского труда на галерах варваров!
В письме Просперо содержалось высказывание, столь любопытным образом подтвержденное в отчете губернатора, что Просперо можно было заподозрить в том, что он-то и внушил губернатору эту мысль.
«Славный подвиг, – писал губернатор, – совершен неаполитанской эскадрой, возглавляемой мессиром Просперо Адорно, лучшим капитаном флота Вашего Величества. Мы, Ваши верноподданные на этих островах, сообщаем Вашему Величеству, что герцог Мельфийский и его достойный подчиненный своевременными действиями спасли Минорку и возместили ущерб, причиненный Мальорке».
Эти радостные слова император расценил не только как апологию герцога Мельфийского, но и как свое собственное оправдание, что было гораздо важнее. В речи, обращенной к тем, кто своими безжалостными нападками на Андреа Дориа внушал Карлу чувство стыда, император назвал их злобными клеветниками. Чтобы прекратить критику Дориа, которая, как ему казалось, была косвенно адресована ему самому, король велел обнародовать письма, извещающие о победе. Было объявлено, что критиканы проявляют нелепую поспешность и пристрастны в своих недавних суждениях. На основании чего герцог считал, что Драгут разбит при Джербе, – не так уж важно. Главное в том, что разгром последовал очень скоро и был столь полным, что адмирала можно считать оправданным.
Один смелый вельможа из свиты императора насмешливо заметил, что участие герцога Мельфийского в событиях у Ла-Молы явно преувеличено.
Император обратил к нему свое длинное мертвенно-бледное лицо.
– Единственное преувеличение, которое я усматриваю, – произнес он, заикаясь, – это ваша мысль о том, что капитан Адорно ищет, кого бы ему увенчать теми лаврами, которые он сам заслужил. Это, сеньор, нечто из области столь высоких помыслов, какие не могут быть присущи человеку, и, следовательно, как сказал бы Евклид, это абсурд. К тому же, – добавил Карл, – Ла-Мола – это триумф Дориа, так как победы добился его подчиненный. И в некотором смысле это и мой триумф, так как адмирала назначил я.
После столь прозрачного намека даже дель Васто не рискнул бы раздражать императора заявлением, что победу при Маоне принесло не участие в битве Дориа, а его отсутствие. Он знал нравы света и кое-что о нравах королей и понял, что стоять на своем сейчас значило бы вызвать неудовольствие императора и в конечном итоге настроить его против Просперо. Так что ради своего друга он перестал оспаривать ту долю участия в победе, которую его величество приписывал Андреа Дориа.
