Текст книги "Зовите меня Апостол"

Автор книги: Р. Скотт Бэккер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Дорожка седьмая
ЛЮДИ

Четверг

Чего я совершенно не выношу в людях – всех, за исключением собственной персоны, – так это манеру кроить мир под собственное убожество. Все, буквально все повторяют одно и то же. Везде «Эксон». Везде «Квик-Пик». Товары под копирку в магазинах под копирку на улицах под копирку в городах под копирку. Как в старом мультике про шерифа Дуга.

Конечно, вам тоже однообразие надоедает. Но вы по-прежнему выстаиваете очередь, как всегда заказываете пару куриных макнаггетсов и несуразную кучу пакетиков с соусом к ним – на всякий случай. Если судить по вашей болтовне, вы восторгаетесь новеньким, обожаете неожиданности, но платите за повторение старого и знакомого. О великое благословение забывчивости! Она так уютно прикрывает противоречие между словами и кошельком, не говоря уже про некоторый диссонанс между доброй христианской натурой и коллекцией порно в загашнике.

Тут все одно к одному. До предела обезопасить жизнь от сюрпризов ради иллюзорной возможности ею управлять и катиться по ней на автопилоте, ублажая брюхо и тщеславие. Вся куча дерьма общего пользования: и блокбастеры, и ширпотреб с полок, и сладкая попса миллионного прицела, и прочее мыло из разряда стократ пережеванного – попросту продолжение вашего беспамятства и лени. Эластичные трусы для жиреющей души.

Уже говорил вам: я – циник.

Теперь понимаете, почему меня тошнит от Раддика? Начало мутить еще до того, как я в него въехал. Представляете, насколько невыносимо ползти от одной его двери к другой, от одного аккуратного газона к такому же?

Да, бля.

Меня и необходимость постоянно, однообразно дышать чуть не до самоубийства доводит. Измозоленная душа моя давно уже онемела, ее язык утратил всякий вкус. Она ничего не хочет и ни к чему не стремится. Мир будто череда слов – повторяй их долго, и они потеряют всякий смысл.

Даже Молли, чистенькая, как диплом колледжа, свеженькая, как первая надежда, стала мне надоедать. К завтраку она притащила ноутбук, сгорая от нетерпения продемонстрировать удачу: свою крохотную заметочку в утренней «Пост газетт».

– На странице A-тринадцать, под историей о мошенничестве с коровьим бешенством у амишей.[29]29
  Амиши – консервативное религиозное движение, зародившееся как одно из направлений в меннонитстве. Амиши отличаются простотой жизни и одежды, нежеланием принимать некоторые современные технологии и удобства.


[Закрыть]

Покачала головой, улыбнулась во все тридцать два.

– Представляешь, мою заметку перещеголяла история про коров!

– Представляю. Моя сестрица была такая телка! – ответил я, прищурившись: мол, ну и что дальше делать собралась?

Она рассмеялась игриво. Тоже обычное, женское: дескать, какой шалунишка!

– Смотри! – пододвинула ноутбук ко мне.

«СЕКТАНТКА ЕЩЕ НЕ НАЙДЕНА

Раддик, Пенсильвания. Дженнифер Бонжур, двадцати одного года, член небольшой секты „Система отсчета“, относящейся к течению нью-эйдж, еще не найдена. Она исчезла в прошлую субботу. Ее видели выходящей из бара около половины двенадцатого ночи. Как утверждает полиция, хотя окрестности интенсивно обыскивались, ничего проясняющего судьбу сектантки найдено не было. Если у вас есть информация о Дженнифер Бонжур, пожалуйста, свяжитесь с полицейским управлением Раддика».

– Хм, – только и сказал я.

– Конечно, не передовица. – Молли вздохнула. – Я чуть не наорала на Синтию, моего редактора. Хотела включить «юная и красивая» в заголовок. А она ни в какую. Не любят они, когда внештатники раздувают истории до сенсаций.

– Лучше бы они фото побольше тиснули. И в бикини или вроде того. Но самое ударное здесь – секта. У видишь, на секту они клюнули.

Засмущавшаяся Молли отвернулась.

– Боже мой, хоть бы и вправду!

По непонятной причине в этот день почти никто на звонки в дверь не откликался – прямо какой-то квартал сплошной занятости. Дружелюбная и всегда готовая помочь Молли без устали повторяла: теряем время, теряем время. Конечно, я решил вернуться в Усадьбу, но сперва все же погрузиться как следует в город, ее окружающий. Как я объяснил Молли: пока не выяснишь, где рыба ходит, садиться за ловлю бессмысленно. А чтобы это выяснить, нужно изрядно промочить ноги.

К тому же я ожидал вестей от Альберта – чего он там еще раскопал?

Обилие запертых дверей позволило всласть наговориться и про «мертвую Дженнифер», и про себя, и про свои амбиции.

Молли переполнял оптимизм юности. Если подобная щенячья радость переживает тридцатилетие ее носителя, я именую это тупостью. Если в особенно хорошем настроении – то наивностью. Но перед красоткой Молли еще открывались розовые дали, не замутненные тяжким жизненным опытом. Она столько всего хотела: премий, славы, карьеры. Мечтала сделаться звездой не чего-нибудь, а «Нью-Йорк таймс», газеты газет. Хотела жить в Манхэттене, где прекрасные наслаждаются плодами трудов убогих.

В остальном – типичный продукт времени. Западнобережное образование для излечения восточнобережных комплексов. Родные не ценят и не понимают. Друзья – крутые парни и девчонки. Ее белокожие предки быстро обгорали на солнце.

Домашняя девочка. Пару раз даже обронила слово «папочка».

Сама призналась: за «мертвую Дженнифер» взялась из чистого прагматизма. Услышала о ней от кузины, практикантки в питтсбургском отделении «Пингвин букс». И сразу в голове вспыхнуло: «Эврика!» В «мертвой Дженнифер» все составляющие увесистой, громкой сенсации: пропавшая красотка блондинка, безумный маньяк-гуру – и никакой опасности иска от неправедно ущемленных.

Само собой, она ведь может помочь поискам. Принести пользу.

– Можешь принести, – подтвердил я.

– Я ведь тебе помогаю, правда?

– Угу. Детка, не сбегаешь ли за кофе?

Она расхохоталась, хотя я вовсе не думал шутить.

Так или иначе, а сработались мы отлично. Остатки ее стеснительности я похоронил под лавиной цинизма и скабрезностей. Она даже иногда хихикала в ответ. По-моему, я лишь раз серьезно ее достал: когда впал в прострацию как раз посреди донельзя слащавой и слезливой песенки по радио.

– А, ты тоже из ненавидящих Келли Кларксон![30]30
  Келли Кларксон (р. 1982) – американская и канадская певица и актриса.


[Закрыть] – буркнула, глянув искоса.

– С чего ты взяла? Слушая ее, мне хочется поставить на стол свечи, залезть в теплую, расслабляющую ванну и побрить себе лобок, – ответил я.

И заработал пару минут очень красноречивой тишины. Но если отражение в боковом стекле не соврало, я видел невольную улыбку.

Любой консультант по карьерным вопросам скажет: моя работа требует «коммуникационных навыков». Говоря простыми словами, нужно нравиться людям. Быть в доску своим, рубахой-парнем и все такое прочее. Но как вы, наверное, уже догадались, я вовсе не рубаха-парень. Я людей ненавижу, но умею втереться в душу, заставить проболтаться. Как определил мой очередной мозгодер д-р Кен Шелтон 11 июня 1999 года, у меня дар манипулировать людьми.

И потому чем больше опрашиваемых мне удалось разговорить, тем сильней росли мои тревога и злость. К этому времени я уже, как клещ, вцепился в идею монстров-сектантов. Раньше ведь никогда не приходилось расследовать исчезновение сектантки, и я упивался новизной, наслаждался, как бомж неожиданно длинным окурком.

А после бесед со славными жителями Раддика мне все больше хотелось видеть в «системщиках» не монстров, а приятных людей. Если человеку месяц все улыбаются, он кинется обнимать и целовать первого же засранца с перекошенной от злобы мордой. Оттого я принялся дразнить горожан, тыкать под нос «Систему»: мол, вы что, раньше не замечали вот такое у вас под носом? И наблюдал со злобной радостью за реакцией.

И обнаружил по преимуществу действие чистой воды рефлекса. Простейшего, примитивнейшего. Добрые жители Раддика слегка угрызались виною. Да, допустили. Куда катится мир! Они, сектанты эти, – явный признак беспорядка, общественного нездоровья. Или просто банда опасных идиотов.

Само собой, мне тут же захотелось всеми силами защищать невиновность «системщиков».

Но не Баарса.

Для расследования день оказался бесполезным. Нет, кое-что любопытное таки поймали: к примеру, старый Дейн Ферренс клялся – это Бог увещает «системщиков» вернуться в лоно церкви. Еще обнаружилась шестнадцатилетняя Скай Армстронг, плававшая прошлым летом с Дженнифер в бассейне местного отделения АМХ.[31]31
  АМХ – Ассоциация молодых христиан.


[Закрыть]

– Странная она, – объявила тоном, какой обычно приберегают для непрошено влезших чужаков, и тут же себя опровергла, добавив: – В общем, нормальная девчонка.

В остальном никто ничего не знал.

После мы поехали не в мотель, а сразу в «Случайную встречу» – чтобы избавиться от необходимости увертываться от машин, переходя трассу. Устали до чертиков, изжарились на солнце. Уселись, глядя бессмысленно в меню. За окном нудно тянулся час пик города Раддика, чихали, рокотали и фыркали снующие машины. Как только мы наконец заказали: Молли – кусок фаршированной индейки, я – сэндвич с беконом, – явился Нолен.

Выглядел усталым донельзя, несуразным, неряшливым. Но в своем репертуаре. Когда я поздоровался, он рассмеялся, из-за чего – непонятно. Я представил ему Молли – ее он, кажется, уже встречал. Не смутившись ни капельки, уселся рядом с ней – привык везде быть желанным гостем.

– И чем это от вас пахнет? – спросил добродушно, уставившись на меня и слегка нахмурившись.

Неужто я выдохнул на него? Или Нолен засек баловство с травкой? А что, если он прикалывается? Засранец может оказаться куда умней, чем я думал.

Я пожал плечами.

– Мята, наверное?

Смеется он странно. А еще руки вместе держит и машет ими синхронно, будто колдует, на спинку стула откинется, но голову вовсе не запрокидывает, сидит как деревянный. Подростковая поза, ставшая взрослой привычкой.

– Так вы беседовали с Морроу? – спросил я.

– Да. Но сперва я бы хотел кое-что спросить.

– Валяйте.

– Я слыхал вы… хм… деньги собираете?

Молли так и ела меня глазами. Забавно: женские взгляды действуют куда сильнее, когда еще не переспал.

– Калеб, это для маскировки.

А нахмурился-то – ни дать ни взять уродец с эмблемы то ли мебельщиков, то ли матрасников.

– Вы же знаете, как оно с людьми, – объяснил я поспешно. – Если я официально, они совсем по-другому. А если неформально, если могут свысока на меня глянуть – вот тут оно и в точку.

Я еще и гримаску состроил: мол, кому понравится таким вот дерьмом заниматься?

Честно говоря, мне ой как нравится. Я уже девятьсот с лишним баксов настрелял. Спасибо «мертвой Дженнифер» – с пропавших красоток дохода ничуть не меньше, чем с маленьких белокурых девочек. Еще парочку баксов, и смогу выплатить изрядную часть кредита на моей «Визе» и снова смогу играть по-настоящему. Прикрыть голый зад, а не мелочиться.

Может, в Лас-Вегас слетать? Парень, разгуляйся как следует! Чтобы после хоть потоп.

– Не беспокойтесь, Калеб. – Я улыбнулся, махнул рукой – дескать, мелочи. – Мы тщательно отслеживаем, кто и сколько дал. Все будет возвращено.

Я повернулся к Молли – девочка, ну кивни-ка, подтверди.

– Все вернем – даже четвертаки и полтинники.

Нолен рассмеялся. Может, ему только и нужен был повод пореготать?

Я перевел разговор на дело, подальше от травки, благоухавшей и в моем дыхании, и в кармане. Спросил, как все-таки с Эдди и Джил Морроу. Он вытащил блокнот. Я не удержался, глянул на Молли: дескать, уж мне-то блокноты не нужны. А насупился-то как, сосредоточился весь, в морщины на лбу доллар серебряный сунуть можно. Разложил блокнот на столе и отрапортовал, и чем больше я спрашивал, тем озабоченней он казался. Есть такие люди: чем дольше слышат собственный голос, тем сильнее нервничают. Молли же скучала, терпеливо ожидая, пока мужчины закончат петушиться друг перед дружкой.

– Значит, никто так и не сказал ничего насчет поездки Эдди – после того, как он высадил Джил?

Вопрос риторический – Нолен допрашивал обоих сразу. А из разговора с Джил я понял: если она и знает что-то эдакое, то рассказывать не станет. Браки и держатся на способности обоих партнеров не замечать и не вспоминать.

– He-а… в смысле, не сказал. Припоминаю: вы же говорили что-то такое.

Понимаете теперь, отчего люди вокруг кажутся мне недоразвитыми детишками? Не смейтесь. Вы тоже ходите в тот же класс, в той же школе для умственно отсталых.

– С вашего позволения, я этим займусь, хорошо?

Я пользуюсь успехом у женщин, спору нет. Но это не значит, что я их понимаю. С ними все идет через пень-колоду и выходит боком. Вот гуляешь с нею по парку, уверенно направляясь к мягким подушкам и прохладным простыням, и вдруг – бац!

Мина.

Нолен поспешно и неловко распрощался. Мы молча дожевали – как-то хватило обоим уже с верхом и впечатлений, и бесед. Затем влезли в машину и торжественно переехали через шоссе, остановившись у мотеля.

Слишком быстро оно случилось, не распознал я очевидных признаков. Если честно, и не старался. Внутри аж пело и плясало, когда Молли послушно двинулась за мной к дверям комнаты. Запустив ее внутрь, я уже облизывался, уже чувствовал под пальцами шелковистую кожу ее попки.

Как только щелкнул замок на двери, Молли заорала: «Мы вернем? МЫ?!» Главная беда секс-фантазий – их прилипчивость. Обычные мечтания мгновенно улетучиваются, едва повеет неприятным. Но если сдобрить свои грезы обещанием секса, они держатся крепче жвачки под сиденьем.

Я аж рот раскрыл, заморгал нелепо – ведь уже слюнки пустил, представив ее голой! Да, бля.

– Апостол, не прикидывайся идиотом. Ты же вовсе не дурак!

До меня наконец дошло: это же она про невинную забаву со сбором денег.

– А разве не мы? – спросил я. – Ты что, не стояла рядом со мной, когда они лезли в бумажники?

Думается, взгляд, которым она меня наградила, вам хорошо знаком. Вы или видели его тысячи раз, или сами так смотрели. Архетипическое женское отчаяние, вписанное в наш гребаный генокод.

– Апостол, ты социопат? Мать твою, ты что, совсем съехал?

– Нет, малышка. Просто глуповат.

– Боже ж мой! Мать твою, боже ж мой!

– Не надо, Молли. Брось.

Она рассмеялась тихонько – скверный знак, я вам скажу.

– Знаешь, Апостол, я предчувствовала – так оно и выйдет. Едва только тебя увидела, сказала себе: «Молли, с этим мудилой жди беды!»

Я вздохнул с облегчением. А ведь думал: посчитала старым слишком – вот и фыркнула тогда, в кафе.

– Что ж теперь поделаешь? – ответил я, ухмыльнувшись. – Придется тебе стать моей сообщницей.

Почти улыбнулась. Ага, гром победы раздается!

– Ты со всеми бабами так?

Я взял ее за руки. Может, еще не все потеряно?

– Нет, только с умными, отлично образованными, находчивыми нимфоманками.

– Нимфоманками?! – заорала она. – Это что теперь – комплимент?

И рассмеялась – хорошо так рассмеялась. Я уж решил – справился. В самом деле так подумал.

Но она внезапно толкнула меня в грудь, отступила, глядя вниз, покачала головой.

– Нет, мистер Апостол Мэннинг, я вам залезть в мои трусы не позволю. Я серьезно. Я пытаюсь сделать карьеру. Апостол, я хочу строить свою жизнь, понимаешь, жизнь! Я уже не говорю про несчастную Дженнифер! Но мистеру Апостолу Мэннингу на это наплевать. Ему ни до чего нет дела! Наверное, Апостол думает…

И так далее. Загоняем себя в бешенство. Я, конечно, помню всю тираду, но вы наверняка слышали подобное не один раз. Вам, быть может, знакомо чувство безмерного, вялого, безразличного отвращения, вдруг заполняющего мир от края до края? Такое бывает, когда супруги ссорятся.

Самое главное: когда она помянула «мертвую Дженнифер», во мне будто на рычаг нажали. Я и сам не понял, как «мертвая Дженнифер» сделалась для меня ключом к чему-то важному.

Чему-то странному.

В памяти всплыло:

– Да то, что он не вождь, а гнусный мошенник и убийца! – выкрикнула миссис Бонжур.

– Мистер Мэннинг, вам нужно понять нас, обязательно. Если не поймете – потратите зря время и силы, исследуя нас, копаясь в наших делах. А ваши силы и время нужны Дженнифер. Для нее это вопрос жизни и смерти, – сказал Ксенофонт Баарс.

– Мы же справимся, верно? Спасем бедную девушку! – сказал Калеб Нолен набитым чипсами ртом.

У меня такое случается: прошлое врывается в явь, будто слон в посудную лавку.

А в это время некто мистер Мэннинг изрек:

– У меня успокоительное есть, ксанакс.

Я и оскорбить ее не особо старался. Сам только и думал про таблетки счастья в моих закромах.

Молли уставилась на меня в ужасе.

– Хочешь ксанакс? – повторил я безмятежно. – Тебе он, наверное, нужен больше, чем мне.

Она выскочила наружу, не закрыв дверь за собой, затем грохнула дверью в свою комнату, соседнюю с моей, с такой силой, что закачались аляповатые цветочные натюрморты на стене. Можно было и без лишнего шума обойтись.

– Истеричка! – заорал я.

Но из-за стены донеслась лишь телемузыка – звуки заставки к игре «Риск».

Это правда, честное слово – она включила эту гребаную игру!

Из-за таких женщин я счастлив трахаться с секретаршей.

Видно, ее словечко «социопат» повернуло в ваших головах кое-какие шестеренки. Потому скажу: мой армейский мозгодер в социопатии мне отказал. Вся нутряная механика для общественной жизни у меня имеется – все без остатка дерьмо, обозванное заумными словечками вроде «сострадания», «чувства вины» и «стыда». Чтобы понять мое состояние, представьте себе долгий-предолгий занудный брак, когда дерьма, криков, сцен и вранья накопилось столько, что уже все осточертело и стало безразличным. Приблизительно так я себя и чувствую все время.

Я не социопат, но душа моя в мозолях со слоновью шкуру толщиной.

Все ж таки корка их не сплошная. Наверное, я не социопат в общем, а только в практическом и романтическом отношении. По идее, я должен себя чувствовать виноватым, стреляя денежки у честного народа, соблазняя их помочь Бонжурам нанять меня, – а мне-то Бонжуры уже заплатили. Но я думаю про Вегас, шлюх, «Джим Бим»[32]32
  «Джим Бим» – наиболее продаваемый по всему миру бренд бурбона.


[Закрыть] – и улыбаюсь.

Цирк, господа. Мелкие подонки начинают и выигрывают.

Возможно, я – первое приближение к социопату, от оригинала почти неотличимое, за исключением тех странных времен, когда вся недочувствованная вина, весь стыд наваливаются разом и я пытаюсь прикончить себя.

Я прокручивал в голове ссору с Молли, пока ехал в центр, в бар «Легенды», где Дженнифер в последний раз видели живой. Прокручивая, уверился: душевно бедняжке вломил. Я, как и вы, воображаемые драки всегда выигрываю. Я уже приготовился добить несчастную Молли последним сокрушительным аргументом, как заметил вывеску на углу Талбот и Росс. Ну и дыра: стены облупились, окна изнутри прикрыты, неоновые лампы вывески сдохли – светилось только «Леге».

Как раз по мне местечко – вроде школы в июле, вовсе не классно.

Я не социопат, я умникопат. Жопоголовый остряк, бля.

Я себе не так уж часто вру. Не притворяюсь, что работаю по делу, когда попросту захотелось выпить. Был, есть и буду завзятый фанат бухла.

Я люблю назюзюкаться до бесчувствия, потому что чувства меня достали.

Но проблема в том, что бухло превращает меня в раскисшего слюнтяя. Повернет в нужную сторону, подпихнет – мол, жизнь хороша, ребята, – но само же подножку подставит. Прыгнешь в кайф будто в небо и шлепнешься наземь. И чем выше взлетел, тем сильнее.

Спросите: зачем пить? Стоит ли биться лбом о закон психологического тяготения? Зачем прятаться в бутылке, если все равно найдут?

Точно так же я могу спросить вас, для чего вы тратите деньги на лотерейные билеты. Законы вероятности никто не отменит.

Но ведь никогда наперед не знаешь, правда? Ведь можешь выиграть, можешь! Именно потому я и пью. Я верю: однажды отыщу идеальную бутыль «Джека», «Джонни» или «Канадского клуба» и полечу, полечу… прямиком на орбиту.

Кайф навсегда.

А еще на бухло не так подсаживаешься, как на крэк.

И вот я в «Легендах», притворяясь работающим по делу, желая надраться и оглядывая танцплощадку в поисках мяса посвежее. Место унылое, с отсыревшими кирпичными стенами, затхлое, будто трусы, завалявшиеся на дне короба с грязным бельем. Кошмар астматика.

Я ожидал чего-то в этом роде, но заодно и толпу народа, свежевымытого и сверкающего новинками сельской моды: джондировские кепки,[33]33
  Кепки с символикой компании «Джон Дир», производителя сельскохозяйственной и лесозаготовительной техники.


[Закрыть] блестящие побрякушки бегемотовых размеров, кожаные куртки и прочее в том же роде. А стоило вспомнить: ведь был-то вечер рабочего дня в маленьком городке. Боже мой, что за дыра! Мертвее Дженнифер.

И я стою посреди, дурак дураком – обычное ощущение забредших в пустой ресторан или бар. Смотрю в сумрак, моргаю и начинаю жалеть себя… бедняжка, совсем один посреди пустого «нигде».

Над танцплощадкой крутилось, мелькало и светилось, две широкополые разодетые цыпочки дергались под музыкальный грохот, глядя куда-то под потолок, чтобы не встречаться глазами с мужчинами. Те сидели в полумраке за столиками, горбились и глазели. Ни гомона, ни визга, ни хохота. Гостиная с нервничающими незнакомцами.

И в этом месте Дженнифер в последний раз видели живой.

В общем-то, неплохое место побухать. Когда пьешь в одиночку, лучше, если вокруг шумно и людно, – будто и сам веселишься с другими. Странности человеческой психологии: собери толпу неудачников – и тут же тебе и веселье, и довольство жизнью, и видимость успеха. Но эта задрипанная, богом обиженная дыра как раз мне под настроение. Образчик того, как мир меня догнал, завалил, да еще и потоптался.

Я проковылял к бару и уселся на стул у стойки. Вы, должно быть, заметили: я люблю потрепаться. И тогда мне захотелось поболтать хоть с кем-то – правда, лучше бы с кем-нибудь, наделенным чувством юмора. Попотчевать циничными наблюдениями, большей частью насчет избытка дерьма вокруг. Изобразить эдакого доморощенного философа.

Конечно, оправдание у меня наготове: бармены и прочие мишени моей болтовни много знают полезного для дела и жизни. Но если честно, я просто пытаюсь выглядеть круто, не как те недотепы, кто пьет в одиночку вечером рабочего дня.

И вдруг я услышал: «Эй, Апостол! Как делишки?»

Тим Датчисен, любящий, чтобы его называли Датчи. Я прошел мимо его столика, не обратив внимания.

– Как всегда, – ответил я. – Девять частей дерьма на одну освежителя.

Может, по делу удастся поработать?

Я присел за столик Тима. Бедный Датчи был один. Сказал, только что смену в «Квик-Пике» закончил и поджидает друзей, но я не поверил. Конечно, он не как я: не напиться в одиночку пришел, а за случайной встречей, возможностью потрепаться, заполнить очередной одинокий вечер. На девчонок собрался поглазеть, но наверняка слишком уж часто его отшивали, и наш Тим едва ли серьезно расценивает свои ресторанные вылазки как охоту за предметом осеменения. К тому же мне кажется, он приучился довольствоваться порнографией в Интернете. Там девчонки куда сексуальнее здешних.

Тим спросил про сбор денег и про расследование. Я поинтересовался насчет «системщиков» – небрежно так, брюзгливо. Дескать, куда они там влезли, чего удумали. Он ответил, с радостью изобразив самые нелепые их нелепости, кривляясь, передразнивая и подхихикивая, – обычная человечья манера выставить идиотами тех, о ком рассказывают.

– Ну так чего над ними не смеяться? – сказал мне. – Сами напрашиваются. Преподобный наш говорит: они – знак.

– Знак? Вроде как «парковка для инвалидов»?

Тим удивительно смеялся – будто пятилетний. И с чувством юмора у него было, признаться, как у пятилетнего. Странное дело, оттого мне захотелось помочь ему, защитить даже.

– Нет, не парковка. Знак этого, ну… конца света, Армагеддона!

Ничего себе оборот: использовать секту, проповедующую конец света, как доказательство, что он не за горами. Трибуналу ООН пора расследовать преступления против чувства юмора.

– Кто-нибудь из вашего прихода пытался их обратить?

Тяжело было не улыбнуться, спрашивая такое. Баарс безумней прогноза погоды, но провинциального святошу он бы разобрал по косточкам, зажарил и съел в одно мгновение. Я прямо слышу, как он замечает что-нибудь вроде: «К сожалению, дорогой друг, ваша вдохновенная болтовня – всего лишь вдохновенная болтовня».

– Не, не пытался. – Тим пожал плечами. – Какой толк чокнутых убеждать? Они сами ходили все время. Вербовали новых членов, брошюрки раздавали, плакаты вешали. Конечно, спорили с ними часто…

Прервался, чтобы отхлебнуть из бокала. Бедняга Тим – и хочется ему рассказать, и боится, как бы чего не вышло. Наверняка же никто не запрещал ему, но при нем подобного и не обсуждали. Вот и думает: а вдруг нельзя? В провинциальных городишках тайные заговоры рождаются прямо из воздуха.

– …Потом наш преподобный поехал в гости к этому Баарсу, и они договорились, ну, знаете, да, поделить сферы влияния. Они согласились оставить нас, жителей Раддика, в покое, а мы обещали не выжигать их поганую Усадьбу дотла.

Я с минуту переваривал услышанное. В конце концов, списал все на молодость Тима. Мал еще и глуп, вот и хвастается. Выжигать дотла, надо же. А может, мне просто не захотелось поверить в гангстерскую войну между церковью и сектой?

– Я еще в школе тогда был, – добавил Тим нервно. – Это все, знаете, слово там, слово здесь, ну, понимаете, болтовня, или как там оно называется…

– Это называется «сплетни», – сказал я.

Я опорожнил три бокала пива, отчаянно желая выпить виски. Над услышанным особо не задумывался – когда-нибудь потом можно прокрутить и оценить внимательно. Не сейчас, настроение не то. Да и парень, кажется, оказался пустышкой. В моей профессии часто натыкаешься на пустозвонов – тех, кто из кожи вон лезет, чтобы хоть как-то помочь, но помочь-то и нечем. Лучше их распознать пораньше – иначе потратишь немерено времени.

– Добро пожаловать к нам на барбекю! Послезавтра. Приходите обязательно!

– Церковная благотворительность?

Он улыбнулся, будто нутром почуял мой оживший интерес.

– Да. У нас каждый год свинья жареная.

Я поморщился.

– Вы, наверное, в церковь не очень ходите?

Рискованный вопрос. Кто бы его ни задавал, ухо держать нужно востро. Спросит милая старушка с младенческим личиком и ангельской глуповатой улыбкой, побалагуришь в ответ и через секунду уже стираешь плевок с лица. Одно неверное слово – и тарарам. Потому я ответил просто:

– Нет.

– Ну что вы! Нужно ведь хоть во что-то верить!

Ага, значит, лишь бы верить, а во что именно – неважно. Но ведь если кто угодно верит во что угодно, выходит, большинство делают это неправильно: верят-то все по-разному. Но я беднягу Тима этим силлогизмом потчевать не стал. Я преподнес сюрприз похуже.

– Верить – значит быть обманутым.

– Это почему?

Я пожал плечами, отхлебнул «Будвайзера».

– Представь: парень заходит в магазин и вытаскивает пистолет. Кто этот парень?

– Чего? – Тим аж головой дернул, будто индейка.

– Сыграй со мной в игру, ладно? Представь: парень заходит в магазин и вытаскивает пистолет. Кто этот парень?

Улыбка во весь рот. Несчастный так рад, что его хоть куда-нибудь зовут и предлагают сыграть. Легкая добыча для любого проходимца.

– Грабитель, кто же еще?

– Но у него значок!

Тим рассмеялся, словно все вдруг понял.

– Значит, коп.

– А перед магазином стоит инкассаторская машина.

– Инкассатор? – Тим нахмурился.

– А в машине двое парней, раздетых до белья, связанных и с кляпами во рту.

Он закатил глаза – как я понял, излюбленная гримаса.

– Говорил же – грабитель он!

Я улыбнулся, глянул насмешливо.

– А за рядами консервов – оператор с камерой снимает нашего парня.

– Так он – актер? – выговорил сбитый с толку Тим.

– А за инкассаторской машиной – фургончик телевизионщиков с канала горячих новостей.

– Так я же сразу сказал: грабитель!

– Может быть, но он бородат и обвязан взрывчаткой.

– А, так он – террорист?

Я позволил ему помучиться немного. Люблю смотреть, как люди терзаются интеллектуальным бессилием. Одно из редких удовольствий моей жизни. Особый смак ему придает то, что средней школы я так и не окончил.

– Тим, дело же вовсе не в том, кто этот парень. Я про то, как легко попасть впросак, объясняя увиденное. Я описываю – и каждый раз тебе ясно, кто он. Но чуть-чуть поменяем обстановку, и все переворачивается с ног на голову.

– И что?

– Это просто наглядная демонстрация того, как легко обмануться. Первое: смысл слов зависит от того, что стоит за ними. А за ними может скрываться очень многое. Второе: люди спешат делать выводы. Всего не замечают и потому подразумевают: увиденное ими – важнейшее и главное. Вижу и заключаю. Этот тип – грабитель. Проще пареной репы.

– Но он же и вправду грабитель, разве нет?

Напрягло мальчика – видно невооруженным глазом. Но неясно: то ли смысл наконец дошел, то ли разозлился от непонятности.

Я посмотрел на танцплощадку. Красотки исчезли, вместо них появился старый пьянчуга в солнцезащитных очках, улыбающийся бессмысленно и гордо. Танцевал, размахивая руками, под мелодию из Оззи Осборна.[34]34
  Оззи Осборн (р. 1948) – британский вокалист, один из основателей и участник «золотого состава» группы «Black Sabbath».


[Закрыть] Кажется, «Самоубийственное решение». Может, ошибаюсь – я название только читал, не слышал, в памяти оно не так хорошо отпечаталось.

– Ну так вы ни во что и не верите? – спросил Тим.

– Я во многое верю.

– Во что же?

– Например, в то, что мы сидим в баре и пьем пиво.

Узенький его лоб наморщился. Тиму разговор казался ужасно серьезным.

– Не, я не про то, понимаете, я про… ну, большое, общая картина…

– Общая? – Я пожал плечами. – Хорошо, вот она: мы, люди, – машины, запрограммированные на выживание. Прочее, от любви до религии, – плюмаж.

– Что такое «плюмаж»?

– А, так, штука, для украшения приделанная, – сказал я и поспешно сменил тему. – Знаешь, Тим, а не пойти ли мне в самом-то деле на ваше барбекю? Хорошая ведь идея…

Я старательно поскреб в затылке.

– Как-то мне пустовато внутри…

Действительно, игра стоит свеч: и пожрать на дармовщинку, и в раддикское общество поглубже затесаться. Гребаное церковное барбекю – ну не забавно ли? С моей-то занудной памятью, по-настоящему ценишь подобные сюрпризы.

– Классно! – выпалил Тим. – К нашему преподобному с вашими обманами и грабителями подвалите – он-то уж разъяснит!

Я поморщился – наивен наш Датчи донельзя. Все на свете вопят про готовность принять чужое мнение, про терпимость и открытость, даже фанатики вроде Баарса. Но на деле им хочется лишь подтверждения своего бреда. У людей аллергия на возражения – еще худшая, чем на непонятное и неопределенное. А у тех, кто бреду посвятил жизнь, – стократно горше.

Дорога к Церкви Третьего Воскресения была мне известна, но бедный Тим так гордился знанием города! Пришлось изобразить рассеянного невежду. Потом сослался на дефицит сигарет и улизнул, слегка мучаясь совестью: оставил бедняжку пить в одиночестве. Но и позавидовал слегка: ему – пить, а мне-то работать.

Раз уж захотелось – не самое ли время выследить Эдди Морроу? Мобильник показывает десять вечера – как раз время школьным учителям отходить ко сну перед рабочим днем.

Я остановился в двадцати ярдах от его дома, чьи обитатели наверняка уже крепко спали, выключив свет. Я частенько подолгу просиживаю в «гольфе», наблюдая за домами и поджидая – обычно мужей. Днем убиваю время, тащась под хэви-метал, ночью – прокручивая воспоминания.

Разговоры с собой никуда не приводят и ничего не дают, хотя и не вредят. Можно годами толкать речи в зеркало – в самопознании не продвинешься. Иное дело – слушать себя. Неизбежно потихоньку превратишься в завзятого насмешника. Иначе сам себе наскучишь.