Текст книги "Паранойя. Почему я? (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Так он объяснился с тобой? – удивляюсь. Мне почему-то казалось, что, когда Молодых все честно расскажет, Олька поймет. Но, кажется, он все-таки был прав в своих опасениях.

– Конечно, объяснился, – прикуривает Олька сигарету и, сделав глубокую затяжку, с ухмылкой выдыхает. – Чуть ли не на коленях полз до самого отеля, а потом еще всю ночь написывал простыни да караулил у двери. Хорошо, что со мной была охрана, выпроводили его утром, хотя он все равно приперся в аэропорт и орал там, как полудурок «прости– люблю», завтра наверняка во всех газетах будет.

– Оль, но ведь это действительно было в прошлом. Я же все узнала, подслушав их разговор, а из него было понятно, что Шумилина в самом деле навязывается и…

– И что? – обрывает меня Олька.  – Что это меняет?

– В смысле «что меняет»? – не понимаю, к чему она клонит.

– В прямом, Насть. Она была от него беременна, сделала аборт! И все это время они за моей спиной переглядывались, вели какие-то разборки, а может и трахались по старой памяти.

– Ну, не накручивай, Оль, это было в прошлом, – пытаюсь до нее достучаться.

– Да насрать мне, когда это было! – повысив голос, чеканит она, яростно затушив сигарету о дно пепельницы. – Ты что, не понимаешь? Мне противно от одной мысли, что он трахал и меня, и ее, и она знала о нем такие интимные вещи, которые должна была знать только я! И это, не считая всего остального.

– Оль, я понимаю, что это мерзко…

– Да ни хрена ты, Вознесенская, не понимаешь! – грубо отрезает она, а потом просто-напросто размазывает. – Понимала бы, не согласилась быть второй скрипкой у какого-то сорокалетнего козла.

Выплюнув все это мне в лицо, она снова прикладывается к бутылке, а я каменею. Глаза обжигает, а в груди начинает нестерпимо гореть от унижения и обиды. Такой жестокости и высокомерия я не ожидала от Проходы.

Понимаю, конечно, что она не со зла, а просто пьяна и очень сильно расстроена, но разве это дает ей право срываться на мне?

Пытаюсь сдержать эмоции и все, что рвётся наружу, но это сильнее меня. Слишком больно.

– Да, Оль, я согласилась быть второй скрипкой, – кивнув, усмехаюсь сквозь слезы. – Но не потому что ни черта не понимаю. Уж поверь, каково это делить мужчину с другой женщиной, я знаю, как никто. И все, что ты сейчас чувствуешь, понимаю без слов. Просто… я люблю, Оль. Так сильно его люблю, что готова на все, только бы быть с ним. А ты… ты любишь только себя. В этом разница.

– О, ну, конечно, я люблю только себя, – наигранно засмеявшись, язвит Олька и тут же оборвав смех, выплевывает. – И буду, Насть! Как бы ни корежило, как бы ни ломало, буду! Потому что на вот такую самоотверженную, готовую на все, лишь бы рядом был, насмотрелась вдоль и поперёк! И именно в этом разница. Я в отличие от тебя каждый день вижу, во что превращается женщина и как «ценит» мужчина, когда его прощают, а ты, как и многие, летаешь в облаках и свято веришь, что тебе за это воздастся. Только знаешь, как оно воздается? Я тебе расскажу: тебя просто – напросто однажды в открытую посылают и, не таясь, едут праздновать Новый год с какой-нибудь шлюшкой на Мальдивы, а ты сидишь, наматываешь сопли на кулак и выглядишь половой тряпкой в глазах родных и собственных детей. Вот к чему приводит твое сраное «так сильно его люблю». Если готова, Насть, к такому фидбэку, продолжай в том же духе, а я лучше сдохну от боли, чем поддамся чувствам и позволю размазать меня во имя большой и светлой. Глотание измен и вранья – это не любовь, Вознесенская, а слабость. Простить проще. Гораздо проще! И, знаешь, мне тоже хочется, но я смотрю на маму и понимаю, что это того не стоит, а жизнь – она одна и прожить её имеет смысл только с высоко поднятой головой. Поэтому, да, я, прежде всего, буду любить себя!

Сказав все это, она встает с банкетки и подходит к окну. Я смотрю на ее подрагивающие плечи и тоже не могу сдержать слез, не в силах выдавить ни слова.

Да и что тут скажешь?

Слишком горько и невыносимо стыдно, ибо я теперь тоже причастна к этой боли. Но если бы могла. Если бы я только могла, я бы забрала эту боль себе. Я бы оградила мою Ольку от всего плохого в этом мире, а главное – от такой подруги, как я. Но я не могу, у меня не хватает сил бороться со своими чувствами к Долгову или хотя бы признаться в них. И это бессилье рвет на куски.

– Прости меня, пожалуйста!  – обняв Ольку со спины, шепчу, уткнувшись носом в ее рыжие кудри, зная, что, когда она все узнает, попросить прощение я уже не смогу.

– Почему ты ничего не рассказала? Почему позволила этой твари врать мне в лицо? – всхлипнув, упрекает она меня, но не отталкивает, напротив – сжимает мои руки, откинув голову мне на плечо.  Это придает сил и я, поцеловав ее в висок, сбивчиво рассказываю все с самого начала: как узнала правду; как мучилась, не зная, как поступить. Почему в итоге приняла решение ничего не рассказывать. Поделилась, какой придумала план, чтобы оградить ее от Шумилиной и посетовала, что из-за сложных отношений с Ильей пришлось с этим повременить.

Олька только хмыкала и качала головой. А когда я закончила, вздохнула тяжело и серьезно предупредила, переворачивая все у меня внутри:

– Больше не скрывай от меня ничего, иначе я не смогу тебе доверять. Не надо лжи во благо и всякой такой замаскированной туфты. Все и так кругом врут, если еще и в дружбе нет правды, то зачем тогда она нужна?

– Прости, – сглотнув колючий ком, признаю ее правоту, ненавидя себя в это мгновение особенно остро. Оля пожимает мою руку в знак того, что у нас все в порядке и с шумом втягивает воздух. Несколько минут мы стоим и просто смотрим в окно, думая каждая о своем, пока Олька вновь не начинает плакать.

– Коть, может, все-таки поговоришь с Ванькой? Он ведь тебя любит. Просто, как и я не хотел, чтобы ты разочаровалась. Да и боялся, что ты не поймёшь, что…

– Не надо, Насть, – мягко прерывает она, стирая слезы. – Я пока не в состоянии об этом спокойно думать. Противно. До сих пор поверить не могу, что столько лет считала лучшей подругой эту крысу. У меня вообще в голове не укладывается, как такой можно быть: улыбаться, шутить, находиться двадцать четыре на семь со мной и при этом тихо ненавидеть! Это же п*здец какой – то, Насть! Что блин, с ней не так? Что это вообще за человек такой?

Оля продолжает негодовать, а у меня от каждого ее слова сердце останавливается, ибо все эти вопросы точно так же однажды она будет задавать мне. И, наверное, можно что-то попытаться объяснить и даже очень убедительно. Однако, как где-то было написано, даже самая изощренная философия не способна оправдать человека, истерзавшего сердце, которое его любило.

–О, явился! – отрывает меня Олька от моих невеселых размышлений. Мне даже не надо смотреть в окно, чтобы понять, кого она имеет в виду. Диафрагму тут же скручивает от волнения и страха.

Только вот встречи с Долговым на глазах его семьи не хватало для полного комплекта!

– Ты смотри, светится-то как, – продолжает Олька зубоскалить, наблюдая за отцом с нескрываемой злостью.

– Оль, я, наверное, домой поеду, а то уже темно, мама будет ругаться, – чувствуя, что приближается буря, спешу дать дёру.

Стать свидетелем скандала мне совсем не улыбалось. А то, что он непременно будет – к гадалке не ходи. Достаточно взглянуть на боевой, решительный вид Ольки.

– Пойдем, провожу тебя, заодно встречу папулю после долгих, жарких скитаний. Подпорчу малину, а то он прямо помолодел, –  подтверждает она мои опасения и делает несколько глотков бурбона, судя по всему, для храбрости.

– Только, пожалуйста, Оль, давай, я сначала уйду, – прошу, подхватывая сумочку. Но Прохода, будто не слыша меня, выходит из комнаты прямо с бутылкой и, пошатываясь, спешит на первый этаж. А я даже представить не могу, что сейчас будет. Сережа точно озвереет, увидев эту чертову бутылку.

– Оль, не сходи с ума, – догнав ее в пролёте между первым и вторым этажом, хватаю за руку и пытаюсь забрать потенциальное «яблоко раздора».

– Вознесенская, не лезь не в свое дело, – уворачивается Олька.

– Я тебе щас дам «не свое дело»! – разворачиваю её к себе.

У нас завязывается борьба. Ольку, видимо, окончательно развозит, поэтому справится с ней не составляет особого труда. Однако она все равно успевает сделать несколько вороватых глотков прежде, чем я выхватываю у неё треклятую бутылку Джим Бима, разлив добрую его часть на кремовый ковролин.

– Супер, мама меня грохнет, – заливается Прохода пьяным хохотом, плавно перетекающим в какую-то истерику.  Это выглядит дико, и мои нервы натягиваются так, что меня пробивает озноб, особенно, когда слышу суету в холле и весёлый голос Долгова, подшучивающего над экономкой.

– Котюнь, пойдём, я отведу тебя в комнату. Потом поговоришь с папой, – предлагаю ласково и беру Ольку за руку, но она раздраженно отмахивается от меня.

– Вот ещё! Он потом выкрутится, задобрит. Нет, надо сейчас! – бормочет она, будто самой себе и решительно устремляется на первый этаж, откуда доносятся радостные крики Дениски.

Это какой-то кошмар наяву!

Едва сдерживаю страдальческий стон и иду следом, не зная, то ли сбежать, пока ничего не началось, то ли попытаться как-то сгладить углы.

Вот только как?

Вопрос уходит куда – то на задворки сознания, стоит только ступить на лестничной пролёт, ведущий в холл. Открывшаяся картина заставляет замереть на верхних ступенях.

Серёжа, присев на корточки перед сыном, что-то заговорчески шепчет ему, на что Дениска с энтузиазмом кивает, а после бросается отцу на шею. Серёжа смеётся и трепет сына по волосам.

– Все-таки жалко, что на лыжах не покатались, – отстранившись, вздыхает Дениска.

– Покатаемся ещё, сына, дела разгребу и съездим на пару деньков, – обещает Серёжа. У Ольки вырывается смешок.

– Как мило, прямо отец года! – язвит она, заставляя Долгова и стоящую у подножия лестницы Ларису повернуться в нашу сторону.

Серёжа сразу же замечает меня и меняется в лице. Словно в замедленной съёмке встаёт в полный рост и настороженно вскидывает бровь, зная, что без веской причины я бы ни за что не переступила порог его дома.

Умоляюще складываю руки и едва заметно киваю в Олькину сторону, надеясь, что Долгов правильно оценит мой сигнал и не станет пороть горячку. Но судя по побледневшему от гнева лицу, напрасные чаяния. И следующая фраза это только подтверждает.

– Не понял. Это что за предъявы? – прищурившись, вглядывается он в Ольку холодным, цепким взглядом.

– Да ну ты что, какие предъявы?! – наигранно возмущается она. – Наоборот, хвалю тебя. Везде успеваешь. И направо, и налево. Браво!

Она взмахивает руками, чтобы похлопать в ладоши, но пошатнувшись, хватается за перила. Мы с Ларисой ахаем в один голос и рефлекторно дёргаемся к ней.

– Ты что, пьяная что ли? – взрывается Долгов, становясь бледнее смерти. И тут же переводит взбешенный взгляд на схватившуюся за сердце Ларису. – Что у тебя здесь происходит? Что это вообще такое? – указывает он на Олю.

– Это, папуль, психологическая травма, – нагло заявляет она, не давая матери и рта раскрыть. – Такое бывает, когда папа гуляет, а мама делает вид, что все в порядке и…

– Оля, прекрати себя так вести! – обрывает её Лариса.

– Ты совсем обнаглела?!  – вторит ей Долгов.

– А что такое? Не нравится правда? – ядовито уточняет Олька.

– У тебя гости, не забывай! – холодно напоминает Лариса, я же не знаю, куда себя деть. Хочется провалиться сквозь землю. Наверное, надо и в самом деле уйти, но меня будто парализовало, не могу сделать ни вдох, ни выдох, ни пошевелиться.

– Ой, простите, – продолжает меж тем Олька. –  Я совсем забыла, это же самое главное – создавать видимость счастливой жены и матери.

– Угомонись сейчас же, здесь твой брат! – рявкает Сережа.

– И что? – кричит она в ответ, окончательно слетая с катушек. – Думаете, он ничего не понимает, не видит и не слышит ваших скандалов? Да я с семи лет знаю, что вы из себя представляете, и вы мне омерзительны оба! Разведитесь уже, наконец, и прекратите это уродство! Смотреть на вас тошно!

– Рот свой закрой немедленно! – цедит Лариса дрожащим голосом.

– Сама закрой! Это ведь как раз по твоей части.

– Ты охерела что ли? Ты как с матерью разговариваешь?  – взвивается Долгов

– Точно так же, как и ты. Дурной пример, знаешь ли.

– Я тебе, бл*дь, щас такой пример покажу! – орет он не своим голосом и в мгновение ока преодолевает разделяющие их ступени.

– Серёжа! – кричит Лариса ему в след, а я сама не понимаю, как срываюсь с места и закрыв собой Ольку, хватаю его сжатые в кулаки руки.

– Успокойся, – выдыхаю одними губами, ловя его полыхающий взгляд. Меня трясет, как в лихорадке от нервного напряжения. Я даже не в полной мере осознаю происходящее. Поэтому, когда Сережа красноречиво смотрит на мои сжимающие его предплечья руки, едва не отскакиваю в ужасе от собственной вольности.

Благо, Лариса отвернулась к перепуганному Дениске.

– Пошла в свою комнату, живо, пока ты не получила у меня! – цедит Сережа сквозь зубы, глядя мне за спину. – Будет она тут нас жизни учить!

– Да вы необуча…. – хочет Прохода в очередной раз огрызнуться, но я не выдерживаю и рявкаю:

– Оля, замолчи!

На короткое мгновение повисает давящая тишина.

– Настя, думаю, тебе пора домой, – наконец, вспоминает обо мне Лариса. И почему она не могла сказать этого раньше?

– Да… конечно, – смутившись, соглашаюсь торопливо и взглядом прошу Долгова уйти. Он, как ни странно, на сей раз понимает мои позывные. Втягивает с шумом воздух и, не сказав больше ни слова, уходит на второй этаж. У меня же едва ноги не подкашиваются от облегчения.

Господи, неужели все обошлось?!

Словно сомнамбула спускаюсь в холл и, стараясь не смотреть на заплаканного Дениску и Ларису, беру протянутую экономкой куртку и прошу принести мою сумку.

– Подожди, я с тобой поеду. Поживу у тети, – объявляет вдруг Олька.

Естественно, Лариса встает в позу, и у них начинается новый раунд, но я уже не слушаю.

Я настолько морально измотана, что сил хватает только на то, чтобы добраться до машины. Вскоре ко мне присоединяется Прохода, но я даже не реагирую, впрочем, она тоже не горит желанием что-то обсуждать. Всю дорогу до моего поселка, мы молчим, глядя на пролетающий за окном город, утопающий в гирляндах и неоновых вывесках «С Новым годом!». Атмосфера праздника навевает еще большую тоску. Перед мысленным взором стоит плачущий Дениска и Лариса, и хочется волком выть.

Ну, почему? Почему я должна была это увидеть?

Следующая неделя каникул проходит в режиме меланхолии и размышлений. Я раз за разом прокручивала в мыслях произошедший скандал и, меня охватывали противоречивые чувства. С одной стороны, становилось легче от того, что проблемы в семье Долгова начались задолго до меня и, собственно, семьи в правильном смысле этого слова, давно нет. А с другой – понимание, что я далеко не первая и, Серёженька всю жизнь так кобелирует, коробило, сея в душе сомнения и страх.

Что, если я – просто очередная? Вдруг он каждой обещает развод, а, наигравшись и утратив новизну ощущений, возвращается в свою тихую гавань? Что, если я вновь нарисовала мужчину не с натуры, а идя на поводу у своих желаний и фантазий?

Эти бесконечные «что, если…?» сводили с ума. Я старалась гнать их от себя. Пересматривала по ночам наши фото, любовалась кольцом, и как мантру повторяла: «Он любит меня! Ради «очередной» не расстраивают собственных детей.» Однако Серёжа всю неделю ограничивался лишь короткими звонками, а то и просто сообщениями, и мне было тяжело держать на поводке свою паранойю.

Конечно, я понимала, что после нашего мини-отпуска у него куча дел, плюс накаленная обстановка в доме, да и мой отказ рассказать, что произошло между Олькой и Ваней, тоже вносил свою лепту, и все же на душе было неспокойно. Наверное, если бы не Оля, я бы мысленно сожрала себя.

Переживания подруги не позволяли погрузиться в собственные. Каждое утро, как и в июле, я бежала к нашему с Долговым озеру, только на сей раз, чтобы встретиться с Олькой. Она не хотела никуда выезжать за пределы тетиного дома. Молодых был в городе и почти постоянно караулил ее у главных ворот.  Мне ничего не оставалось, кроме как быть посредником между ним и Олькой, и изо дня в день встречаться с недовольным взглядом сестры Долгова. К счастью, морозы стояли несильные, и в доме мы не задерживались надолго. Катались по нескольку часов на коньках, иногда гоняли по лесу на снегоходе с Жорой наперегонки, чаще просто гуляли под ручку и вели тихие разговоры. Точнее, говорила в основном Оля. Выплескивала все, что накипело, а я отчаянно пыталась найти доводы, чтобы она смогла простить Ваньку, и ей, наконец, стало легче, но Прохода была непреклонна.

«Обманул раз – обманет снова.» – такая у нее была позиция. И сколько бы я не билась, объясняя причины, мотивы и страхи Молодых, сколько он не просил прощения, не писал писем, не обрывал телефон, она продолжала стоять на своем.  Не спала ночами, рыдала в подушку, изводила себя, но ни на миллиметр не сдвинулась.

Честно, меня это начало бесить. Не дать ни единого шанса любимому человеку, когда он так отчаянно борется за тебя – это было за гранью моего понимания, и в то же время я все чаще задумывалась, а не размылись ли из-за Долгова мои границы допустимого? Что по итогу важнее: быть верной своим принципам или своим чувствам? Чем стоит пожертвовать, чтобы быть счастливой?

Знаю, на эти вопросы вряд ли есть однозначные ответы. Возможно, однажды жизнь покажет, на ту ли лошадь нужно было ставить. Но пока я считала, что каждый человек имеет право на ошибку, Олька же была непоколебимо уверена в своей правоте и своем черно – белом взгляде на жизнь. Единственный, на кого он не распространялся – был её обожаемый, неповторимый папа.

То, с какой легкостью Прохода оправдывала и прощала его косяки, поразило меня. Уже на следующий день после скандала она сожалела, что высказала ему свои претензии и ужасно переживала из-за ссоры с ним, при этом она совершенно не делала скидок матери и не собиралась перед ней извиняться.

Несмотря на моё далёкое от объективности отношение к Ларисе, я была возмущена такой несправедливостью, о чем не преминула высказаться. В ответ получила довольно пространные объяснение.

Олька вроде как все понимала и не снимала с отца ответственности, но злиться на него не могла. Для неё он с детства был неким ярким праздником, с которым допустимы вольности и нарушения правил, тогда, как мать – монохромная обыденность со всеми её строгими порядками и нудной дисциплиной.

Пожалуй, это был самый буквальный пример поговорки: «Что посеял – то и пожал!». Но, черт побери, до чего же возмутительный!

– Я – папина дочка. Всегда была и буду, – разводила Олька руками, признавая свою предвзятость, вызывая у меня негодование.

 Вот только бесилась я не столько из-за Ларисы, сколько в целом из-за того, что Прохода на мужские проступки смотрела, как оказалось, проще, чем на женские.

– Что с них взять?! – говорила она про отца и Ваньку, в то время, как матери и Шумилиной прилетало от неё по-полной программе. После такого разноса я не сомневалась, что меня ждёт та же участь: на Олькином суде главной подсудимой буду, прежде всего, я, а Долгов наверняка получит оправдательный приговор.

Естественно, меня это злило, и я спорила с Проходой, но это было столь же эффективно, как пытаться что-то объяснить слепому на пальцах.

Вообще неделя у нас получилась очень насыщенной в плане общения. Мы и ругались, и мирились, и плакали, и смеялись…

Такой откровенной, честной и до боли обнаженной я никогда не видела Ольку. Уверена, этого она мне тоже не простит, когда вскроется правда. Но я не могла остаться в стороне, не могла не поддержать.

Пусть на чаше моих внутренних весов любовь к Долгову перевесила, но она не вытеснила любовь к Ольке, не уничтожила ее. Я все так же любила и знала, что буду любить даже, когда она возненавидит меня.

От этих размышлений привычно что-то сжимается внутри и начинает поднывать.

– О чем задумалась? – спрашивает подруга, грея ладони о кружку с глинтвейном.

Мы сидим на закрытой террасе в нашей любимой кофейне. Молодых улетел обратно в Детройт, так что теперь можно было вздохнуть свободно и начать выходить «в свет», что мы и сделали. Однако радости по этому поводу совершенно не испытывали. Олька, конечно же, старалась казаться бодрой, но я -то все видела. Больше не было той смешливой, полной энергии и жизнелюбия девчонки, заряжающей все вокруг. Передо мной была совершенно другая Олька, словно вместе со слезами она выплакала какую-то неуловимую часть себя: что-то беззаботное, кипучее, легкое… Из нее и в самом деле, будто ушли все краски, отчего становится невыносимо горько.

– Не жалеешь? – кивнув на часы, спрашиваю прямо, зная, что Прохода поймет. Ванька в это время должен был долететь.

Олька усмехается сквозь слезы и достает сигареты.

– Ты ведь еще можешь ему позвонить, – предпринимаю последнюю попытку достучаться до нее.

– Зачем? – закурив, спрашивает она с напускным безразличием. – Я верила ему, когда он врал мне, глядя прямо в глаза. Теперь он за тысячи километров, а я больше не верю. Что на этом можно построить, кроме ссор, истерик и подозрений?

Я не знала, что ответить на ее вопрос. Не было у меня контраргументов. Без доверия, да еще на расстоянии построить что-то действительно невозможно, только доломать, но я все равно, вопреки логики и разума, считала, что для настоящей любви нет ничего невозможного. Однако, понимая, что Олька для себя все окончательно решила, оставляю свое мнение при себе.

– Что будешь делать с Шумилиной?

– А что с ней можно сделать? Тварь она и в Африке тварь, – вздыхает Олька тяжело и, устремив задумчивый взгляд в окно, добавляет. – Но натравить тусовку, конечно, придется.

– Так говоришь, как будто тебе в тягость, – удивляюсь я. После всего, что было сказано ей в адрес Шумилиной, месть казалась мне вполне закономерной, но ответ обескураживает.

– А ты, как думаешь, Насть? Я с ней с семи лет.

– Не знаю, что думать, Оль. Иногда я тебя не понимаю.

«Как и твоего отца, и вашу странную любовь.» – добавляю про себя. Олька со смешком разводит руками. Хочу спросить, не помирились ли они с отцом, но тут у меня начинает звонить телефон.

В надежде, что это Долгов, торопливо лезу в сумку, хоть и знаю, что все равно скину звонок. Но я так сильно соскучилась, что мне сейчас достаточно увидеть любимые инициалы на дисплее.

Увы. Это мама.

– Да, мам, – не скрывая своего разочарования, отвечаю недовольно.

– Немедленно приезжай домой! – обрушивается на меня дрожащий, на грани истерики голос.

– Что…  случилось?  – сразу же поняв, что это не типичный припадок, выдавливаю еле слышно.

– Домой! Живо! – орет она не своим голосом, отчего у меня сердце обрывается и начинает грохотать, как сумасшедшее.

– Может, ты сначала объяснишь, что происходит?

– Это ты мне сейчас объяснишь, откуда у тебя кольцо за несколько миллионов долларов!

Если существовала какая-то фраза, способная остановить время и разделить его на «до» и «после», то это была именно она.

Словно лавиной меня накрывает паникой. Перед глазами темнеет и становится нечем дышать. Мама продолжает сыпать угрозами, Олька что-то обеспокоено спрашивает, а я не могу пошевелиться и выдавить из себя хоть какой-то звук. Мысли лихорадочно мечутся, подстегивая, прямо сейчас сбежать куда – нибудь подальше.

Не знаю, как прощаюсь с Олей; как оказываюсь в машине и что говорю водителю. Всё на автомате, на адреналине. Сердце стучит так, что отдаётся в ушах.

Пытаюсь успокоится, вспомнить дыхательную практику, но ни черта не получается. На языке крутится сотня матов и я крою себя на чем свет.

Дура! Идиотка! Безмозглая курица!

Ведь знала, что нужно увести кольцо в снятый Долговым дом, положить в сейф к другим украшениям и забыть, пока ситуация не разрешится. Но нет, я опять включила сантименты. Мне необходимо было каждую ночь напоминать себе, что поездка в Париж – это не плод моей фантазии.

Что ж, теперь мама сделает её настолько реальной, что мне и не снилось.

Представив перспективы, у меня вырывается нервный смешок. Боже, как же я буду объяснять, откуда у меня такая дорогая вещь?! С моим талантом врать, проще сразу сигануть с моста.

Так, успокойся! У-С-П-О-К-О-Й-С-Я!

Выдыхаю потихонечку, преодолевая внутреннюю дрожь, и начинаю прикидывать подходящие варианты. Как ни странно, они находятся и вполне логичные. Не зря говорят, у страха глаза велики.

Всю дорогу до дома я репетирую и шлифую свой рассказ. Получается очень даже складно, что хоть немного, но придаёт смелости.

В дом вхожу готовая врать до победного. Меня по-прежнему трясёт, однако, внутри поселяется какая – никакая уверенность, что все в очередной раз обойдётся. Вот только она мгновенно тает, как снег под палящим солнцем, стоит только войти в свою комнату, перевернутую вверх дном.

С ужасом оглядываю валяющиеся повсюду вещи, выдвинутые шкафы, брошенные на середину комнаты вывернутые сумки, и молюсь только об одном – чтобы главная улика не была обнаружена. Но, когда мама подходит почти вплотную и закрывает дверь на замок, обжигая меня бешеным взглядом, понимаю, что поздно искать помощи у высших сил. Прилетающая мне, хлесткая пощечина это только подтверждает.

– Тварь! – выплевывает мать и тут же хватает меня за волосы. Я вскрикиваю и пытаюсь оттолкнуть ее. Но лицо снова опаляет резкой болью.

– Ты с ума сошла?! Не трогай меня!

– Да я убью тебя, сволочь такая! Ты что творишь?! – орёт она и тащит меня за волосы в гардеробную, чтобы, как нашкодившего котенка, ткнуть носом в наши с Долговым фото. – Что ты, сучонка, творишь, я тебя спрашиваю? Ты вообще понимаешь, во что впуталась?! Понимаешь ты или нет?

На меня обрушивается град беспорядочных ударов. Пытаюсь закрыть голову, но в итоге мне прилетает по рукам да с такой силой, что не могу сдержать слез.

– Прекрати! – кричу, растирая ударенные места, но мать стервенеет еще больше и отвешивает мне подзатыльник, отчего я теряю равновесие, и падаю на колени. В ушах начинает звенеть, а удары вместе с ругательствами и матом все сыпятся, и сыпятся.

– Дрянь! Шалава безмозглая! А я -то думаю, чего этот мудак вечно так ухмыляется при встрече, а он, оказывается, мою дочь во все дыры дерет! Ну, я тебе покажу, как врать, скотина!

 Я захлебываюсь истерикой, кричу что-то в ответ, пытаюсь убежать. Кровь кипит, и я уже не замечаю боли, пока мать в запале не хватает ремень с толстенной пряжкой от Гуччи и не врезает мне прямо ей по лопатке. От шока и разрывающей боли темнеет в глазах. На мгновение теряюсь, чувствуя, как по спине струится что-то горячее.

Господи, неужели кровь? – проносится мимолетом, но следующий обжигающий удар по ребрам обрывает всякую мысль, оставляя одни инстинкты и бешеную ярость. Втянув судорожно воздух, вскакиваю на ноги, перехватываю занесенный для очередного удара ремень и через несколько секунд ожесточенной борьбы, вырываю его у матери из рук.

– Не смей меня трогать, сука! – ору не своим голосом, отбрасывая его куда-то в угол гардеробной.

– Ах, ты мразь! Ты на кого голос повышаешь?! – кидается мать снова, но я перехватываю ее руки, а потом отталкиваю с такой силой, что она пролетает вдоль рядов обуви, снося по пути вазу с цветами и падая в отсек с платьями. Треск ткани, стук осыпающихся вешалок и мамины вскрики отрезвляют.

С ужасом смотрю на красные подошвы ее туфель и едва дышу. Сердце грохочет, как ненормальное, кажется, будто еще чуть – чуть и выпрыгнет из груди. Меня колотит, как припадочную, лицо и спина горят от ударов. Мне отчаянно хочется убежать, но я не могу сделать ни шагу. Стою на месте, словно парализованная, и сквозь слезы смотрю, как моя мать, растрепанная и красная, медленно поднимается из вороха платьев.

Держась за ушибленный затылок, она, пошатываясь, подходит к пуфику. На меня не смотрит. Сев, втягивает с шумом воздух и несколько долгих минут тяжело дышит, глядя в одну точку перед собой. Ее, как и меня, трясет, и это по-настоящему пугает.

– Ты хоть знаешь, что у папы Гриши с ним серьезные проблемы? – переводит она на меня усталый взгляд.

– Знаю, – хриплю еле слышно, кое – как разлепив разбитые губы. У мамы вырывается ошеломленный смешок.

– Тогда о чем ты думаешь?

– Ну, уж точно об этом в последнюю очередь.

– Ты совсем идиотка? Ты вообще понимаешь, на каких деньгах там все завязано?

– И что? – повышаю голос, хотя внутри все дрожит от напряжения и страха.

– Что значит «и что»? – моментально вскипает она снова. – Хочешь, чтоб тебя в расход пустили, дура? Это же зверьё беспредельное! Ты… Господи, у меня слов нет!

Она подскакивает с пуфика, я рефлекторно шарахаюсь к двери.

– Как ты в это вляпалась? Что он сделал? Как заставил? – надвигается она, загоняя меня в угол. – Он угрожал тебе? Шантажировал? Что просил делать? Следить? Поставить прослушки?

У меня невольно вырывается истерический смешок.

– Ты реально думаешь, что ему нужны такие риски и возня со мной ради сомнительной инфы?

– А нет ты ему нужна! – издевательски парирует она, задевая за живое.

– Представь себе! – огрызаюсь, проглатывая колючий ком слез. – Или по-твоему, просто так дарят кольца за несколько миллионов долларов?

– Да ему это кольцо ничего не стоит, идиотка ты безмозглая! Он такими деньжищами ворочает, что тебе и не снилось! Ты что там себе напридумывала? На что рассчитываешь? Что с тобой, черт возьми, происходит?! Он же женат, в конце-то концов!

– Тебя же это не остановило, – возражаю на свой страх и риск.

– Что? – задохнувшись, впивается она ногтями мне в плечо и, встряхнув, словно куклу, цедит. – Даже не смей! Не смей сравнивать и думать, что он бросит семью!

– Ради тебя же бросили.

– Ты не я! – отрезает она, сжимая мою руку с ещё большей силой.

– А чем я хуже? – бросаю с вызовом, глядя в такие же зелёные, как и у меня, глаза. Мы прожигаем друг друга полыхающими взглядами, а потом она вдруг усмехается сквозь промелькнувшие слёзы.

– В том и дело, что ты лучше, Настя. Всегда была лучше. У тебя были принципы! А что сейчас? В кого ты превратилась? Позволяешь использовать себя какому-то козлу, старше тебя вдвое! Где твоя гордость, где достоинство? Куда это все делось? Где, черт тебя раздери, моя дочь? Разве она позволила бы прикоснуться к себе женатому мужику, отцу своей подруги? Разве она бы позволила?

– Хватит! – обрываю я её, заходясь в слезах. Слишком стыдно и невыносимо больно, потому что да, я бы не позволила. Я бы ни за что не позволила, если бы он не обманул меня при встрече, не окружил вниманием и не дал почувствовать себя настолько нужной. Я бы не позволила… Но моей ли матери об этом говорить? Ей ли бросать в меня камни? – Знаешь, мама, когда девочку не ласкают родители, её «ласкает» чужой дядя. Поэтому не смей мне читать нотации! Не смей говорить про достоинство и гордость! Свое достоинство. Свою гордость. Себя! Всю себя я обменяла на ласку и любовь, которыми обделила меня ты, – шепчу, задыхаясь от подступающих рыданий.  Мама силится что-то сказать дрожащими губами, но ничего у нее не получается.