Текст книги "Рекламщик в ссылке для нечисти (СИ)"
Автор книги: Полина Бронзова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)
А Тихомир уже распахнул дверь и прикрикнул на Волка:
– А ну, пшёл отсюда!
Волк поднялся на ноги, встряхнулся и посмотрел на хозяина с вопросом.
Василию стало обидно.
– Если вам для собаки места жалко, так и я тогда пойду. Он у меня домашний, я его на улице никогда не бросал, а у вас тут и вообще чёрт знает что творится. Ещё сожрёт его упырь какой-нибудь!
– Да кто его там сожрёт...
– Да кто угодно, вот хоть ваш дракон!
Марьяша даже в лице переменилась. Взгляд бросила – мол, ты же обещал не выдавать!
– Не успел я сюда попасть... – упрямо продолжил Василий и потянул себя за рукав, ещё мокрый от слюны.
– Тятенька! – перебила его Марьяша и встала перед старостой. – А и правда, нешто на одну ночь не оставим? Потом-то мы им другой дом подыщем, а нынче они с дороги устали...
Говоря так, она дотянулась до дверной ручки и тоже взялась за неё.
– Гость-то наш, – пропыхтела она сквозь зубы, дёргая дверь к себе, – на новом месте пока не обвыкся, нерадостно ему, тяжко на сердце, а с верным зверем полегче будет!
– Да что ты, доченька, – с натугой возразил староста, толкая дверь наружу, – будешь теперь за меня решать, кого в дом звать, будто я в избе не хозяин?
– Так на одну-то ночку! – заупрямилась Марьяша, взявшись теперь за скобу уже двумя руками, и потянула изо всех сил, даже ногами упёрлась.
– А потом чего? – повысил голос её отец и навалился на дверь плечом. – Сёдня пёс, завтра Гришку свово пустишь? А ну, не спорь!
Василий подумал, не оторвали бы они ручку.
Тут Марьяша отпустила дверь, и староста, не удержавшись, выкатился за порог. Дверь за ним тут же затворилась.
– Ты гостю баньку истопи, – ласково сказала Марьяша и проворно задвинула засов.
– Ах ты!.. – раздался рёв снаружи.
– Воють и воють, – запричитал кто-то вдалеке. – Проклену!
– Ах ты бесова девка, – шёпотом докончил староста. Видно, боялся проклятий. – Истоплю я баньку, н-но с тобой у нас другой разговор выйдет. Припомню я тебе и Гришку, и что ночами шастаешь, всё припомню.
Шаги вроде направились прочь от двери. Марьяша застыла с рукой у горла, тяжело дыша. Потом беспомощно посмотрела на Василия.
– Не хватало ещё, чтоб вы из-за меня ссорились, – сказал он. – Давай, открывай дверь, поговорю я с ним.
– Ой, да ты не знаешь его, Вася! Нрав у него крутой, рука тяжёлая...
– У меня, думаешь, мало проблемных клиентов было? Открывай, порешаю.
И Василий постарался изобразить уверенное лицо – с прищуром, с нагловатой улыбкой. Уверенность, как говорят, уже половина дела.
Вот чего он не ждал, так того, что Марьяша вдруг от него отшатнётся, потянется к гвоздю – и в её занесённой руке возникнет сковорода.
– Ирод ты окаянный! – вскричала она. – Ах ты, злодей, душегуб!
Первый удар пришёлся в плечо. Василий закрылся руками и отступил.
– Ты чего? – спросил он. – Ай!
Рука у Марьяши тоже была тяжёлая. Да и нрав, видно, не лучше. Даже Волк испугался, заскулил и метнулся под стол. Василий одним прыжком оказался там же.
– Подожди, – предложил он, обходя стол по кругу и внимательно следя, чтобы девушка не подобралась слишком близко. – Давай поговорим! Ты чего на меня набросилась?
Марьяша сделала ложный выпад влево, потом шагнула вправо.
– Не о чем нам с тобою говорить, злодей! Не знала я, что убивца приветила!
– Кого-о? Ты чего?
Тут Марьяша бросилась вперёд, прямо через стол, и её сковорода оказалась совсем близко. Василий отступил на шаг, наткнулся на скамью, потерял равновесие и с грохотом свалился вниз. По пути приложился копчиком и ободрал спину.
В этот самый момент дверь сорвалась с петель и упала, загромыхав. Порыв ветра поколебал и без того слабый огонёк. Могучая фигура старосты возникла на пороге.
– Эт-то чё здесь творится? – прорычал он.
– Не серчай, тятенька, – взмолилась Марьяша, оглянувшись, – а только не знала я, что гость наш – лихой человек. Сказал, порешит тебя...
– Это он-то? – с сомнением спросил Тихомир.
– Я сказал, поговорю, – прокряхтел с пола Василий. – Сами вы тут кого угодно порешите... Всё, блин, я отсюда сваливаю.
– Блин, говорит, на пол свалился? – пробормотал староста, почесал в затылке и добавил торопливо: – С пола-то не ешь! Оставь, Гришке отдадим, или вон псу своему брось.
И опять пробормотал тихонько:
– И верно, убогий, а ты ещё сковородой-то его... Ты вот что, рубаху чистую ему найди, портки, а я его в баню заберу. От тебя-то подальше. А то нрав у тебя крутой, рука тяжёлая да быстрая, а ума кот наплакал. Прям как у Гришки, то-то вы с ним сошлись!
Марьяша фыркнула.
Её отец, подойдя, выдернул Василия из-под стола и повёл на свежий воздух. Волк серой тенью шмыгнул за ними.
К бане ещё пришлось пройтись. Она стояла чуть в стороне – может, не хозяйская, а общая.
– Хто у вас убился-то? – с радостным предвкушением спросил тонкий голос из темноты. Василий не разглядел, кто это был.
– Никто! Отстань, а, – отмахнулся староста.
Только у бани он наконец отпустил Василия, и тот потёр занывший локоть и огляделся. Волка рядом не увидел. Позвал, походил вокруг, но пёс не откликнулся.
Василий заглянул в баню, где Тихомир уже разводил огонь в низкой печи. Дымохода у неё не было, на плоской верхушке лежали камни с голову размером. Пламя, разгораясь, освещало чёрные стены с висящими на них кудрявыми зелёными вениками.
– А забор у вас, – начал Василий, споткнулся о бадью с водой и охнул.
– Да сядь ты уже, убогий, пока совсем не искалечился! Что, говоришь, забор?
– Сплошной? – прошипел Василий, шевеля пальцами ноги и пытаясь понять, сломал или нет. – У меня собака убежала...
– Пёс убежал? Нашёл за кого бояться! Сам кого хошь напужает, ярчук-то!
– Почему ярчук? Дворняга обыкновенная. Что-то от таксы есть, точно...
– Ох, убогий, – покачал головой староста и разъяснил терпеливо: – Если псица впервые ощенится и первою приведёт тоже псицу, а та в своё время тоже ощенится, и тоже первою псицей, то от этой-то псицы и родится ярчук. На бровях у него белые пятна, только и не пятна то вовсе, а глаза, коими он всю нечистую силу видит, даже и незримую, от людского ока сокрытую. Клыки у него волчьи, а под шкурой две гадюки. Он ведьму загрызть может...
– Ага-а, – протянул Василий, прислонившись к стене, и сложил руки на груди. Бред, как есть бред, только не затянулся ли он?
– И к стене не прислоняйся, в саже она.
Василий поспешно отстранился. Хотя чего уже там, после драконьей-то слюны.
Он хотел расспросить старосту об этой деревне – просто так, забавы ради, – но в бане уже нечем было дышать. Весь дым шёл внутрь. Василий приоткрыл дверь, чтобы дым хоть немного вышел, и, подумав, вышел сам.
Прибежала Марьяша, сунула ему в руки одежду и так же быстро исчезла. Видно, ей всё ещё было стыдно за сковороду.
– Ну, готова твоя банька! – сказал Тихомир, выйдя наружу. – Сам-то попаришься, али подсобить?
– Что я, дурак, что ли? – ответил Василий. – Не дурак, справлюсь.
И решительно направился в баню.
Глава 3. Василий пьёт медовуху
Проснулся Василий от того, что на грудь ему что-то ритмично давило.
«Точно, я же вырубился на площадке, – вспомнил он, ещё не открывая глаза. – Значит, меня нашли. Или Волк привёл кого-то».
Вроде бы и сам Волк рычал неподалёку, негромко и зло, как будто у него отбирают кость.
«Откачивают, – продолжил размышлять Василий. – Непрямой массаж сердца... Так, я же дышу. И лежу на мягком. Уже в больнице, что ли? А Волка что, со мной пустили? Или я пока в машине?..»
Вопросов было много, потому Василий разлепил глаза.
Вопросов стало ещё больше.
Начать хотя бы с того, что на его груди прыгал кто-то с кота размером, с крошечным хитрым человечьим лицом, сморщенным, с кулачок, только вместо носа свиной пятак. Заметив, что Василий проснулся, свинорылый перевернулся и задрал хвост, показывая розовый голый зад, покрытый реденькой серой шерстью. Ещё и покрутил им во все стороны.
Василий даже опешил на мгновение. Потом тыльной стороной ладони шлёпнул свинорылого по заду, аж звон пошёл.
– Ай, дяденька! – взвизгнул тот, укатываясь. – За что?
Василий отдёрнул занавеску, решительно встал с постели, провалился ногами в пустоту и растянулся на полу.
«А спать полезай, вона, на полати, – с опозданием вспомнил он Тихомировы слова. – Само царское место!»
Волк уже суетился вокруг него, обнюхивая и повиливая хвостом. Василий решил ещё немного полежать. Прижавшись щекой к полу, притрушенному соломой, он печально размышлял о жизни.
Взять хоть то, что случилось в бане – стыд, да и только. Василий, конечно, сказал, что разбирается, и от помощи отказался, а как мыться, не понял. Бадья с водой стоит, только вода ледяная. Пар этот, дым ещё, хоть задохнись, ничего не видно. Ни мыла, ни мочалки. Василий кое-как растёрся веником (а что было делать?), ополоснулся холодной водой, потом опять взялся за веник, а это и не веник вовсе, а чья-то борода. Зелёная. Василий как дёрнул, не ожидая подвоха, да и выдернул из клубов пара какого-то голого деда. Ох, как тот верещал... Так ведь и убежал в ночь в чём мать родила.
Стыдно. Наверное, это сосед был. Старенький, не понял, что баня не для него топилась. Деменция – такая беда, что и врагу не пожелаешь.
Пёсий язык прошёлся по лицу, и Василий отвернулся, но подниматься не стал. Он грустно вздохнул, лёжа на животе, и подул на соломинку. Та отлетела.
Про соседа он никому не сказал. Понадеялся, что и тот не станет жаловаться. Поспешно домылся, оделся в чистое, думал вернуться в дом – а где нужный дом, и не понять. Их вон сколько, и ни одного указателя. Сделали бы хоть «К дому старосты», что ли. Так и бродил по окрестностям, пока не повстречал одного из местных, высоченного такого. Тот как уставился, у самого глаза жёлтые. Слова не сказал, а к нужному дому вывел.
Волк зашёл с другой стороны и опять лизнул в щёку. Василий закрыл голову руками.
Пёс-то не дурак, вернулся в дом, и когда хозяин сбил все ноги и пришёл, злой-презлой, Волк уже и напился, и наелся, и спал в тёплом месте у печного бока. А Василию остался только хлеб и квас. Перебродивший. Он-то сразу и не понял, а потом... Два дня на одном кофе, когда нормально спал, и не вспомнить, сам устал как собака. Ой, что же он пел?.. Что-то про вампира на старом погосте?.. Блин, зачем только вспомнил!
Кто-то маленький перекатился через его поясницу, и Волк тут же насторожился и прыгнул. Не догнал – тоненький дробный смех раскатился горошинами и умолк под лавкой. Слышно было, как Волк, повизгивая от нетерпения, скребёт когтями, да лапы коротки.
Василий ещё раз вздохнул, громко и протяжно, прямо всю душу вложил, и решил вставать. А то ещё хозяева войдут, а он на полу валяется.
А они сидели за столом. Видно, как он пролетел перед ними, так и застыли с кружками в руках. Марьяша ещё на руку щекой опёрлась, и оба на него уставились.
– Доброе утро, – хмуро сказал Василий, отряхивая солому с одежды, и осмотрелся в поисках кроссовок.
– Обувка твоя под лавкой, – подсказала Марьяша ласковым голосом, каким говорят с идиотами.
– Спасибо, – ответил Василий ей в тон и полез под лавку.
Кроссовки с носками там и нашлись. И рядом же возились два чёртика со свиными рыльцами. Один, нетерпеливо переступая копытцами, понюхал носок – и тут же притворился, что корчится в муках. Рожа вся сморщилась, поперёк кроссовка упал, задрыгался, скатился на пол и затих. Второй потянул его за хвост – ноль реакции. Поднял лапку – упала.
Василий кашлянул, и чертенят как ветром сдуло.
– Нашёл, али подсобить? – спросила Марьяша. Ласково так спросила, опять же, будто всерьёз думала, что он не справится. Василия аж досада взяла.
– Что это у вас тут за черти бегают? – недовольно спросил он, выбираясь из-под лавки, и сел обуваться.
– Кто? А, так это шешки. Не видал никогда, что ли?
– Да пока кваса твоего не выпил, и не видал, – проворчал Василий.
Пока он проверял, не сделали ли черти чего с его носками (кто их знает), Марьяша взялась печь блины. У неё уже всё было готово, только лей тесто на сковороду да ставь на огонь.
Дверь успели починить, подпёрли и оставили распахнутой, видно, чтобы выгнать чад и дым, а то печь какой-то чудо-умелец сложил без трубы, всё в дом и шло. Хозяева распахнули и окна, хотя, если по правде, вовсе это были и не окна, а просто два проёма в бревенчатых стенах. Ни рамы, ни стекла, вместо створок – дощечки, теперь сдвинутые в сторону.
В щелях темнел мох, на длинных полках круглили бока глиняные горшки, простые, не расписанные. С балок свисали пучки трав – то ли для еды, то ли для запаха. Всю обстановку составляли лавки, стол под белой скатертью, одинокий сундук да высокая печь. И вместо кроватей – вот эти полати за тканевыми занавесками, как верхние полки в поезде, только шире и длиннее, во всю стену. Не то место, откуда приятно падать.
Василий потёр поясницу.
Сквозь распахнутые окна и двери пролетал ветерок. Где-то далеко блеяла коза, гоготали гуси, а в остальном было непривычно тихо. Ни тебе проезжающих под окном машин, ни гудков, ни соседа с дрелью. Ни тарахтения стиралки за стеной, ни звуков работающего телевизора, ни музыки из колонок, ни разговоров, ни криков – ничего, как будто мир почти опустел.
– Так что ты за человек-то? – спросил Тихомир, когда Василий подсел к столу. – Как тя занесло-то в наши края? Мы уж голову ломали, думали, не охотишься ли на нечисть. Ярчук у тя, опять же, да ещё песни такие пел...
– Рекламщик я, – Василий почесал бровь, задумавшись, как бы это объяснить. – Вот есть, к примеру, социальная сеть...
– Это чё? – прищурился староста. – Невод? Бредень?
– Это, скажем, место такое, где много людей. И вот они общаются там, новостями обмениваются...
– А! Так у нас-то вся волость – социяльная сеть, коли на то пошло, особливо ежели ярмарка где. Напридумают там в своих южных краях, нет бы сказывать понятно... Так и чё рекламщики делают?
– Вот, к примеру, есть застройщик, – сказал Василий и исправился, опять видя непонимание в Тихомировых глазах: – Дома строит.
– Плотник, – с каким-то даже упрёком сказал староста.
– Пусть плотник. И я, значит, придумываю кре... – Василий вздохнул. – Такие слова придумываю, чтобы расхвалить его работу. Люди узнают и к нему обращаются.
– А, на ярмарках кричишь?
– Чего? Нет.
– У лавок стоишь и народ зазываешь?
– Да не-е, я пишу и картинки подбираю...
– А! Вывески малюешь. Ох и говор у вас в южных краях, ничё не понять. Ну, как-то друг друга уразумели, и ладно. А сослали-то тя за что? К нам-то простой люд, почитай, и не попадает никогда...
Тихомир почесал в затылке и продолжил задумчиво, подсчитывая:
– Да, пожалуй... Мы с Марьяшей, да бабушка... Ты четвёртый, других-то и нету.
– А остальные что, знатные? – попробовал угадать Василий.
По избе уже шёл блинный дух, вкусный, аж слюнки текли. Марьяша налила молока в кружку, придвинула деревянную тарелку с золотыми кругами блинов и мёд в деревянном же ковшике. Василий кивнул в знак благодарности, кое-как свернул горячий пышный блин, обмакнул в мёд и откусил сразу половину.
– Знатные! Скажешь тоже, – хохотнул староста. – Нелюди они, нечисть всякая. Водяницы, грабы, лозники... У вас-то чего, в южных краях такого нету, али вы тож земли очищаете?
Последнее слово Тихомир произнёс с каким-то пренебрежением.
Василий даже немного подавился блином.
– Чего? – переспросил он. – Это как – нечисть? Вот, к примеру, этот ваш, из крайнего дома...
– Дядька Добряк, – подсказала Марьяша, тоже подсаживаясь к столу. Рыжую косу на спину перебросила, ладонями щёки подпёрла.
– Ну. Это что, получается, и он тоже нечисть?
– Знамо дело! – кивнул староста. – Берендей он.
– И что это за профессия?.. Ну, ремесло это какое?
– Разве ж это ремесло? – удивился Тихомир. – В медведя он обращается. Оттого и живёт у околицы, ежели что, так в лес уходит.
– Окей. А по улице ходит, длинный такой, с жёлтыми глазами?
– Окей?.. Не знаю тако... А! Мряка, должно. Как задождит али туман собирается, так и он ходит, воду льёт. Вона, дороги не просыхают. А може, ты и жердяя встренул.
– Ладно, а в бане? – решился Василий. – Старичок такой, борода зелёная...
Марьяша ахнула, прикрыв рот ладонью:
– Банник же! Тятя, ты ему что, не наказал гостя не трогать? В такой час баню топил, и не подумал!
– Да я, это... как-то, – замялся староста. – Запамятовал я. Будто гости к нам часто заглядывают! Вот сама-то бы с ним и толковала. А то как ночами шастать, тятю мы не спрашиваем, как гостей звать, тятино дозволение ни к чему, а как банника улестить, так сразу «тятя, тятя»! Вона как!
Они заспорили.
Василий вспомнил о блинах, спохватился и увидел, как чертенята уносят предпоследний: свернули, положили на плечи, как бревно, и тащат вдвоём. Заметив его взгляд, они охнули и припустили, соскочили на лавку. Тут же на них напрыгнул Волк. Чертенята заверещали, шмыгнули под лавку, и брошенный ими блин исчез в собачьей пасти. Волк довольно махнул хвостом и посмотрел на хозяина, облизываясь: не дадут ли ещё?
– Обойдёшься, – сказал ему Василий и с последним блином расправился сам.
Спор в это время дошёл до того, что Марьяша хлопнула по столу ладонью, аж молоко из кружки выплеснулось, и вскочила с места.
– Вот лучше бы по воду пошла, ежели силу некуда девать! – напустился на неё староста.
– А я и шла, и без твоих указаний, ясно тебе? Вот!
И Марьяша, крутнувшись, подхватила вёдра у стены и вылетела из дома раньше, чем Василий успел предложить помощь. Он только привстал, понял, что не угонится, да и сел на место. А Волк увязался за девушкой, рад был прогуляться. Поскакал, задравши хвост.
Василий рассудил, что пёс не потеряется, и окликать не стал.
– Что это у вас за деревня-то вообще? – спросил он у хозяина. По-хорошему, об этом стоило узнать уже давно, если бы только Василий верил, что всё происходит взаправду.
– Нешто ты о Перловке-то не слыхал? – удивился тот. – Чего, в южных землях-то ваших о ней не ведают?
– Да впервые слышу.
– Да быть того не может! Ты ещё скажи, царя Бориса не знаешь.
– Так и не знаю, – развёл руками Василий. – Я, короче, даже и не представляю, как объяснить... В общем, я залез в трубу, вылез – и тут оказался. Хрень какая-то. Я так думаю, я в коме или ты мне снишься. Не может же такое реально случиться, да?
Староста долго и задумчиво смотрел на Василия. Потом русые усы его пошевелились, взгляд прояснел, он сказал: «О!», поднялся и вышел, прихватив что-то с полки. Скоро вернулся и поставил на стол что-то вроде широкой и глубокой миски с одной ручкой в виде конской головы. А потом, с полки же, взял деревянные кружки, большие и круглые. Василий дома пил кофе из похожих, только эти были без ручек.
В миске что-то плескалось.
– Медовуху я варил, как раз доспела, перебродила, – негромко сказал Тихомир и огляделся воровато. – Только б Марьяша не явилась, не прознала... Ну, ежели к озеру, к девкам завернёт, то успеем выпить и потолковать. А разговор, я вижу, такой пойдёт, что без медовухи-то никак.
Взяв кружку, он зачерпнул из миски, и Василий повторил за ним. Медовуха была золотистой, прозрачной, пахла мёдом и травами.
– Ну, были мы с Борисом побратимами, – начал староста, хмуро глядя в сторону. – Степняков гоняли, эх, славные были годы... Сейчас-то тихо всё, а как был я моложе, и в южных землях... Ну, про южные-то ты знаешь?
Он поднял глаза.
Василий пожал плечами.
– Да я вообще не из этих ваших земель. Будем считать, что из других, совсем далёких. Так что с южными землями?
– Что? Свара меж князьями-братьями вышла, Вадим к нам приезжал, о помощи просил. Помогли мы... Мы-то с Борисом тогда сами были как братья, кто ж знал, что так оно повернёт... да.
Тихомир одним махом осушил кружку, утёр светлые усы, вздохнул и опять зачерпнул мёд. Василий тоже сделал глоток: сладкая водичка, да и всё. Впрочем, он ещё помнил вчерашний квас, потому решил не пить без меры.
А староста, пригорюнившись, изливал душу. Поведал он о том, что жизнь его складывалась, точно в сказке: побратим был, и жена любимая, и царство крепло, всех ворогов побили. Да только беда пришла лютая – то ли кто дурной позавидовал да порчу навёл, а то ли само лихо одноглазое его счастье заприметило да извести задумало.
– Покинула она меня, лебёдушка-то моя, – всхлипнул Тихомир и утёр помокревшие глаза рукавом. После опять выпил и долго молчал.
Выпил и Василий, не зная, что на это сказать.
– Долго я от горя сам не свой был, – наконец продолжил староста. – И о дочери забыл, и о побратиме, и о делах государственных, а ведь Борис-то меня советником поставил. В лихую годину прибыли послы заморские...
Он ещё выпил и поведал, что приплыл с теми послами Казимир, змей подколодный, колдун чёрный, и начал царя-то Бориса своей ворожбой опутывать.
– Давно я к царю не являлся – ну, чего таить, сам виноват. Он-то сперва пытался тоску мою развеять, а потом поглядел-поглядел, да и рукой махнул, оставил, значит, в покое. А тут прихожу – а за ним Казимир этот по пятам ходит, Борис уж будто и слова сказать не может, всё на змея этого оглядается. Прежде своим умом жил, а тут будто спрашивает: всё ли верно говорю, Казимирушка? Тьфу, пропасть!
Выпили ещё, и миска опустела. Староста опять вышел и скоро вернулся с полной.
– Ну, смотрю я на них, значит, и зло меня берёт, – продолжил он, усаживаясь на место, и потянулся наполнить кружку. – Но ничего, послы вроде отбывать собрались, я решил, смолчу. Так они-то отбыли, а змей этот чёрный остался!
Тихомир хлопнул по столу ладонью.
– «Человек-то больно полезный, мудрый», тьфу! И мудрый-то этот взялся Бориса учить, как царством править, а тот и рад, уши развесил...
Над столешницей показались рожки, потом лохматая голова с кулачок, а потом и весь чёртик забрался по скатерти и затащил другого. С видом одновременно и боязливым, и проказливым они посмотрели на миску.
– Вот, погляди, шешки, – миролюбиво сказал Тихомир, указывая рукой. – Прежде у нас такие-то повсюду жили. Водяные, водяницы, лозники, домовые тож... А нынче их и не стало. Всё Казимир, лиходей проклятущий! Неча, говорит, в земли наши всяку нечисть допускать, от них беды все. И постановил: изловить, да и сослать.
Василий цедил медовуху и слушал, подпирая щёку рукой, как пролегла меж Борисом и Тихомиром трещина чёрная да глубокая, как бывшие побратимы, что спины друг другу в бою прикрывали и жизни не раз спасали, грызлись теперь, точно псы лютые.
– Он-то, Вася, по больному ударил, – вздохнул Тихомир. – Один-то сын у Бориса, да няньки недоглядели. Заменили дитя подменышем. Его уж и секли, и в печь на лопате сажали, и золота, серебра Борис сулил немеряно, ежели кто помочь сумеет – со всех концов-то эти помощники стекались, да все и отступились. Руками разводят, говорят, не подменный, а таким уродился. Должно, не справлялись да брехали.
Тихомир пожал плечами и ещё выпил. Шешки присели у края миски, спрятались, когда он тянулся с кружкой, а после опять выставили рогатые лбы.
– Что ж, Велимудром его нарекли, заперли в тереме, чтобы ничьи глаза на него не глядели. Волоса-то у него редкие, зубья кривые, глаза косые, сам низенький, а поперёк шире бочки будет. Ноги-то кривые, переваливается, слюну пускает да лопочет непонятно, не по-нашенски, как ты вот. Ясно, подменыш.
Василий допил и зачерпнул ещё, думая, обидеться на такое сравнение или пропустить мимо ушей. Так в задумчивости и осушил кружку. Наполнил опять.
Шешки свесили хвосты в миску, намочили и принялись обсасывать мёд. Василий прикрыл кружку ладонью, чтобы никто не полез и туда, и решил, что из миски больше пить не станет.
– Горе царю с таким-то сыном, а иных наследников ему боги не дали. Ну, отцовская боль понятная. Значит, постановил Борис, чтобы нечисть вся, какая есть, перебиралась сюда, в Перловку. Они-то смеялись – ну, знамо дело, нешто царь им указ! – да только Казимир сам за дело взялся.
Староста понизил голос.
– Птица у него дурная живёт, сова. Сама седая, глаза жёлтые. Вот с этой-то совой он на охоту и вышел, и чем уж там кончилось, не знаю, только побегли все, кто мог, в другие земли. Напужал он и домовых, и леших. А я так скажу: нешто добрый человек на этакое способен?
Шешки загомонили что-то непонятное, сердито застучали кулачками по краю миски.
– Я и раньше-то на язык был несдержанный, а без моей лебёдушки и вовсе... – вздохнул Тихомир. – А ещё примечать стал, что змей этот чёрный вокруг Марьяши вьётся, да и Борис прямо сказал: добро бы вам породниться. Казимира, мол, наследником объявлю, после смерти моей будет царством править. Тут-то я не сдержался, да всё и высказал. Ну, меня за такое и наградили, сам Казимир и подсказал: старостой в Перловку определил! Сослали тоже, значит. Посадили на телегу, голого да босого, и Марьяшка со мной, не бросила старика. Казимир её как ни улещивал, да она ему такую отповедь дала, любо-дорого послушать! Ну, силой держать он её не стал, только сказал напоследок, мол, пожалеешь ещё, поплачешь. Ничё, мы не из таких!
Последние слова Тихомир произнёс с гордостью.
– Так вот и вышло, – докончил он. – Живём мы тут среди нечисти, какая сбежать не успела да Казимиру попалась. Поле у нас да озеро, кладбище да лес. Границы зачарованы, никак отсюда не выйти, ежели ты ссыльный. А люди из соседних деревень свободно ходить могут, да только – кто ж захочет? Один вон Марьяшку заприметил у озера, сколько-то приходил, а потом водяницы его встренули, не то на Гришку наткнулся, больше и не ходит. Так я не пойму, ты-то сам сюда как попал, ежели ты и вовсе не из наших земель? Может, волшба какая тож?
– Может, – согласился Василий.
– Что ж делать-то с тобой? – призадумался староста. – А то и оставайся. Дом тебе справим...
– Дом у меня и свой есть. Квартира родительская, – сказал Василий, а сам вспомнил, что говорят: если на тот свет попадаешь, ни за что не соглашайся остаться.
– Я пойду, – торопливо прибавил он и поднялся. – Пора мне.
– Да куда ж ты пойдёшь-то, бедолашный? Знаешь хоть, в какую сторону идти?
– Ничего, не дурак, разберусь.
Тут с улицы послышался пёсий лай. Староста поспешно схватил миску, в которой уже топтались шешки, и так, с чертенятами, и закинул её на полку. Торопливо, едва не упустив, поставил туда же и кружки, задвинул подальше. К тому времени, когда Марьяша с вёдрами показалась на пороге, Тихомир уже сидел у печи и выстругивал палочку.
– А, доченька родимая вернулась! – обрадовался он. – Дело тебе есть. Проводи гостя-то нашего до поворота на Нижние Пеструшки, а?
И подмигнул.
– Пил, – догадалась Марьяша. – Ты ж слово мне давал!
– Да будто мёдом напьёшься! Так, горло промочил, воды-то в доме нет. Тебя ещё когда дождёшься, пошла и завеялась... Человека, говорю, проводить надобно!
Марьяша прищурилась.
– Провожу, – недобро сказала она. – А как вернусь, отыщу, где ты непотребство это прячешь, да и вылью!
– Ну, счастливо, – попрощался Василий.
Тихомир, поднявшись, похлопал его по плечу, вроде как обнял.
– Ты задержи её там, а я перепрячу, – прошептал он, а вслух добавил:
– Будь здоров, Вася, лёгкого пути!
