Текст книги "Чикагская петля"

Автор книги: Пол Теру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Она стянула перчатки, а потом выскользнула из платья. У нее были длинные темные волосы со светлыми прядками и перышками цвета баклажана. Волосы струились сбоку, когда она изогнулась, чтобы расстегнуть лифчик. Она отбросила его в сторону и начала обеими руками стягивать трусики. Спустив их до колен, она переступила через них. И так стояла перед ним, совсем без одежды, в туфлях на высоком каблуке, и ее украшения переливались в цвете лампы около зеркала.

– Приказывай, – прошептала Вивьен.

У него снова пересохли губы, и он слегка вздрогнул.

– Я не пошевелюсь, – проговорил он. Хорошо, что она не совсем рядом и не чувствует, как он дрожит. – Я буду сидеть здесь. Я хочу видеть, как ты мастурбируешь. И не спеши.

Вивьен постояла в нерешительности и только потом оглядела комнату странным взглядом. Вдруг она сжала свои груди и застонала, увидев свое отражение в зеркале. Она начала массировать себя между ног, потом раздвинула их и выгнулась в спине. Вивьен гладила себя всю, работая обеми руками, до кончиков пальцев.

Паркеру было любопытно, как она делает это, не отрываясь от своего отражения в зеркале, будто его и вовсе не было в комнате. Вивьен действительно словно забыла о нем, и это доставляло ему особое удовольствие. Ему нравилось смотреть, как она щекочет и ласкает себя кончиками пальцев. Сначала казалось, что она растягивает удовольствие, будто находясь на сцене, но потом она ускорила свои движения, словно погрузившись в этот процесс с головой и не контролируя себя. Вивьен еле дышала, ее руки и ноги были напряжены. Она издала громкий стон чрезвычайного удовольствия, потом упала на колени и обессилено опустила голову. Она кончила.

После некоторой паузы, когда ее дыхание восстановилось, Вивьен на четвереньках подползла к нему. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы у Паркера пропало желание. Когда она дотронулась до него, он не испытал ничего, кроме страха.

– Позволь мне попробовать, – умоляла она. – Я знаю как.

Он смущенно встал и посмотрел на нее, скорченную у его ног.

– Что с тобой?

– Ничего, – отрезал он дрожащим от страха голосом. – Я не хочу.

Она снова потянулась к нему.

– Не надо! – скомандовал Паркер, но это был чуть ли не крик о помощи.

Женщина встала и посмотрела на него с безграничным сожалением. Она обняла его, сцепила руки у него за спиной, прижалась к нему. Вивьен была нежна, ее тело было таким горячим…

– Не волнуйся, не думай об этом.

Она сняла бусы и завернулась в полотенце.

– Позвоню няне, – сказала она и стала набирать номер, сидя на краю кровати.

Паркер почувствовал себя маленьким и жалким в этом большом кресле.

«Это Барбара, – услышал он. – У вас все в порядке?»

Затем Паркер услышал странный звук и содрогнулся от отвращения, поняв, что Барбара просто чесала голову ключом от номера.

– Поите его хорошенько – эта чертова жара!

Она повернулась к Паркеру, все еще говоря по телефону.

– Мы будем не очень поздно – самое позднее в час.

– В двенадцать, – констатировал он. – Мне надо писать отчет.

– В двенадцать, – эхом повторила Барбара. Она положила трубку, подошла к Паркеру и поцеловала его. – Как я тебе, милый?

– Отлично! – сказал он. Но это было просто пустое слово, сказанное «на автомате». Он даже не посмотрел на нее. Словно все происходившее не имело к нему никакого отношения.

– Я так хочу есть! – сказала Барбара и стала изучать меню блюд с доставкой в номер, а потом набрала номер ресепшна.

Паркер слушал все это отрешенно, но в этом кресле он чувствовал себя словно на верхушке холма. Под ним будто сверкала долина, сбегавшая до черного озера, поблескивавшего мелкой рябью волн.

– Горячую пасту и жареный сыр, – говорила Барбара в трубку телефона. – Капустный салат. Картофель по-французски и кофе с двойным сахаром.

– Закажи еще одну порцию для меня, – сказал Паркер.

6

Он пытался писать свой доклад о том, как заполучить этот «магазинчик сладостей», но это не помогло. Это только пробудило в нем ненависть к своей работе и к себе за то, что он этим занимается. Паркер точно знал, что именно упустил, а что представил в искаженном свете. Слова, которые он не осмелился использовать, так и остались всего лишь мыслями. Постепенно все мысли вытеснила одна единственная.

Он снова и снова вспоминал женщину в красном восточном костюме, привязанную к стулу. Она то улыбалась, то сопротивлялась. Ее огромные глаза закричали, когда он зажал ей рот. Он чувствовал жар и запах ее разгоряченного тела, а потом весь обуявший ее ужас. Потом образ стал слишком расплывчатым, и Паркер решил немного встряхнуться. И все же он понимал – это не дотягивало до сострадания, но было очень печально.

Паркер так и не мог подобрать подходящего слова. Ему даже порой казалось, что это ему всего лишь приснилось. Он помнил, что это было в тот день, когда его чуть ли не раскатал автобус, когда он должен был умереть, но не умер.

Кому это было интересно? Точно, ему просто приснилось. И в любом случае он ее точно не насиловал. Это какая-то ошибка. Возможно, он просто выдумал себе все это, и сейчас мог стереть этот образ из памяти. Но где же тогда правда? Он не успокоится, пока не узнает все факты.

Он начал читать газеты. В «Трибьюне» не было ничего интересного, но в «Санди Таймз» была маленькая статья с заголовком «ВОЛЬФМАНА ВСЕ ЕЩЕ ИЩУТ ПО ПОДОЗРЕНИЮ В УБИЙСТВЕ», рассказывающая о «жестоком убийстве на Сауссайд». А Вольфман – это он? Паркер продолжил читать газеты, надеясь, что этот Вольфман все же совершил другое преступление, ведь это доказало бы ЕГО невиновность. Он стал слушать радио, смотреть телевизор, прислушиваться к сплетням в поезде, но ни одна из жестоких историй не успокаивала его в этом городе. И все, что он читал или слышал, не шло ни в какое сравнение с тем, что сделал Вольфман.

Паркер пробовал писать больше отчетов, но и это не помогало. Это лишь разжигало в нем беспокойство и страх. А потом он вдруг обнаружил, что ему нечего делать, и не было никакого желания сидеть за рабочим столом, и от этого у него проснулся зверский аппетит. Держаться в рамках его обычной строгой диеты стало совсем невыносимо. Еда, которую он заказал себе в номер в «Блэкстоун», положила начало его новым пристрастиям в пище. То, к чему он не притрагивался годами, уминал теперь за обе щеки. Он ел яичницу (с желтками!) с беконом и промасленными тостами с большими кусками ветчины. Он пил молоко и ел хот-доги один за другим с кислой капустой в лаваше. Паркер снова начал покупать китайскую еду в самом занюханном магазине на Саус Вентворс. Отличное место! Его часто тошнило, его просто выворачивало наизнанку за углом парковки, где оправляются все, кому не лень. Это было ужасно, но так его беспокойство немного угасало. Он заказывал вторые блюда, пироги, ел огромные порции мороженого с несколькими соусами сразу. И он знал, что дольки ананаса только вынули из большой консервной банки. Не важно! Еда стала его утешением. И кто же это сказал ему: «Я люблю китайскую кухню: хлюп-чавк, чавк-хлюп!»

Он не задавал никому того вопроса, который его мучил, потому что боялся услышать ответ. И больше всего его мучило то, что, возможно, истинное положение вещей очень легко установить. Он хотел, чтобы это было очень трудно, но в то же время он хотел быть оправданным.

И поэтому он начал собственное расследование. Надо было начать с Шэрон. Он вспомнил, как она сказала тогда таксисту адрес: «Саус Блу Айленд Авеню, около Троуп». А что если все это просто плод его разгоряченной фантазии, просто из-за его затянувшегося поста и голодания? И не было ни той ночи, ни той женщины, ни красного платья? Он хотел знать наверняка. Возможно, по этому адресу вообще нет никакого жилого дома.

Но он там был – восьмиэтажный монстр из коричневатого кирпича с облупившимися оконными рамами, с дверью, расписанной из баллончика огромными инициалами, словно клейма, нанесенные какими-то дикарями. Все нижние рамы были опалены. Паркер этого не помнил. Был ранний вечер, и если Шэрон существовала. то она должна была быть дома.

Паркер оставил свою машину в квартале отсюда, на Саус Вотер Маркет, где столпилось несколько копов. Это был нехороший район, и Паркер очень переживал за свой автомобиль. Он прошел вперед, рассекая жаркий душный воздух, радуясь, что видит незнакомые здания и кривые улочки. Он думал: я здесь никогда не был.

Под звонками не было табличек с именами. Входная дверь была сильно искорежена, замок вырван. Лестничные клетки были душными и темными, ему стало трудно дышать. Он поднялся на три пролета и чуть не чихнул. Его глаза слезились от пыли. Здесь тоже не было таблички с именем.

Дверь была покрашена в черный цвет, а с потолка свисало несколько жвачек. И пусть даже ему откроет дверь незнакомая напуганная женщина и обвинит его в попытке вторжения в ее дом! Он, по крайней мере, узнает правду. Он даже хотел, чтобы она обвинила его. Пусть даже устроит отвратительную сцену, ударит его, но он будет жить.

Паркер нажал на звонок, имеющий скорее раздражающий, чем приятный звук, который, казалось, разлился эхом по всей громадной площади квартиры.

Он позвонил второй раз и третий, наполняя все комнаты эхом этого звука, и только потом увидел, что дверь закрыта на все замки. Никого нет. Может, она переехала? Может, это не ее дверь?

Его настойчивые звонки насторожили соседку Она приоткрыла дверь, совсем немного, было видно только ее крупное лицо. На ней был фартук, волосы были растрепаны, она была явно разгорячена и напугана. Женщина слегка повернулась боком, и Паркер увидел огромный горб на ее искривленной спине. Она поспешила прикрыть дверь своими старческими дрожащими руками.

– Я ищу женщину, которая здесь живет.

При этом Паркер кивнул на черную дверь, закрытую наглухо.

– Ее нет.

Эта фраза вселила в Паркера надежду и ободрила его, ведь «ее нет» означало, что она просто не дома.

Но затем старуха добавила из-за уже почти закрытой двери: «Она умерла».

Затем дверь закрылась, и Паркера снова окутала темнота.

Он со всех ног выбежал на улицу, думая: «Я сейчас умру!»

Паркер не пошел домой – просто не мог. Он не мог бы сейчас вынести общества Барбары и в любом случае не желал ей ничего доказывать. И малыша он тоже бы сейчас не перенес. Паркер даже не смог бы удержать его на руках. Он бы сжал его слишком резко, и малыш раскричался бы. Казалось, что во всем доме есть только мама и малыш: их было либо слышно, либо видно.

Вдруг он остро почувствовал, что ему нужна Ева. Ведь она чужая. Он хотел доказать, что ей не стоит его бояться. Он понимал, что сильно напугал ее тогда, на парковке, и больше всего на свете ему сейчас хотелось развеять этот страх. Если мне это не удастся, если я не смогу успокоить ее, тогда я заслуживаю только смерти.

– Пойдем поедим где-нибудь, – оставил Паркер сообщение на ее автоответчике. – Я перезвоню тебе через часок.

Он вернулся в Лоуп и бродил там, размышляя, не зайти ли к себе в офис. Но вместо этого он продолжал бродить. Он медленно прошел по густой тени моста Эл, купил вечернюю газету и жадно просмотрел ее, надеясь найти хоть что-то новое о Вольфмане. Но об этом не было ничего. И Паркер пытался понять, каким же зверем должен быть убийца, чтобы заслужить прозвище Вольфман.

А еще он думал о том, что сказала бы Ева, если бы он спросил ее об этом убийце. Она бы еще больше испугалась, если бы Паркер заговорил об этом. Было совершенно ясно, что при одном упоминании об этом деле все вздрагивали, зная, что это было очень жестокое убийство. Но почему читатели знали об этом больше, чем он?

Обрывки фраз прохожих напомнили ему о некоторых подробностях этого убийства, но от этого было только еще хуже, ведь эти подробности так ужасны. Они словно острые ножи врезались в его память. Он вспомнил искореженную входную дверь, затхлый воздух с запахом чего-то неживого, и эти образы сильно напугали его. Четкие отдельные слова; имя Шэрон; узел с женской одеждой у помойного бака; девушка в автобусе с широко открытым ртом и напряженными мышцами шеи, словно на приеме у стоматолога; женщина, сидящая в парикмахерской под сушильным колпаком с таким видом, будто она сидит на электрическом стуле; образы жестких фотографий Мэплторпа; умоляющие объявления в разделе «Знакомства». Любой смех прохожего он воспринимал как снисходительную насмешку триумфатора над ним. Голоса доводили его до отчаяния.

Когда он стоял в очереди за «Мистер Мисти Фриз» около «Дэйри Куин», то слышал, как кто-то в очереди произнес имя «Вольфман». Это была полная злая женщина, которая говорила со своей худенькой подругой.

Поэтому Паркер осмелился обернуться на них только через несколько минут. В следующий момент он вздрогнул: ему показалось, что кто-то заламывает ему руки за спину.

Он снова набрал номер Евы и на этот раз застал ее дома.

– Я как раз ухожу в тренажерный зал, – отчеканила она, словно он знал об этом. И Паркер предположил, что она проговорилась. Что она там работает. Где бы это ни было.

– Мне надо срочно увидеть тебя.

Ее молчание породило в нем панику, и он вспомнил, что в прошлый раз говорил ей эти же слова, и знал, что и она это помнит. А к чему была в тот раз такая спешка? Паркер так и не смог вспомнить.

Она продиктовала ему адрес тренажерного зала. Он был на Саус Кларк, около «Бургер Кинг», там были одни черные. Паркер купил два мясных рулета с сыром. Он жевал их и ждал.

Вскоре показалась Ева со спортивной сумкой. Она была одета по-другому: спортивная куртка и шорты, но в тех же кроссовках Рибок. Она сказала, что ведет секцию кенпо для детей. Кенпо – это вид боевых искусств.

– Если хочешь, можешь позаниматься на любом тренажере, – предложила она. – У них тут много хороших штук. Я обычно качаю пресс вот на этой. А потом дюжина приседаний. И так три-четыре подхода.

В эти секунды он узнал о ней больше, чем за все время знакомства с ней. Но он нашел какое-то нелепое оправдание: у него нет с собой спортивной обуви. Так что Паркер только смотрел, но через час его недовольство и раздражение лишь усилились. Когда Ева закончила занятие, он был просто вне себя.

Она притащила его сюда и заставила смотреть, как учит детей болевым приемам и точным ударам, чтобы предупредить его? Скорее всего именно так. Но зачем? Ему не нужно было предупреждение от нее сейчас, когда он сам дрожал от страха как осиновый лист.

Когда они вышли из тренажерного зала, ее кожа все еще пахла гелем для душа, а волосы были слегка влажные.

– Чувствую себя прекрасно! – сказала она.

Он так хотел все рассказать ей. Но его останавливало одно опасение: она может начать задавать вопросы, на которые он не знает ответа.

Когда на Саус Кларк они прошли мимо компании молодых парней, которые, как ему показалось, как-то подозрительно косились на них, Паркер снова почувствовал такое же раздражение, как в тренажерном зале.

– Все эти люди, занимающиеся спортом, с их ежедневными пробежками, все эти качки – меня тошнит от них! – сказал он.

Паркер и сам не ожидал от себя такого, да и Ева очень изумилась, но его было не удержать, он почти бежал и все время ворчал.

– В глубине души они надломлены, они как роботы, они просто моральные уроды. Так смешно смотреть, как они уделяют своему телу так много внимания!

Он усмехнулся, и этот смех был еще страшнее, чем крик. Ева остановилась, даже слегка отпрянула и с ужасом посмотрела на Паркера. Ему был знаком этот женский взгляд: словно он ей совсем чужой.

– Эти тела абсолютно бездушны, – продолжал Паркер. – Это просто тупая гора мускулов. Вот почему эти люди так опасны.

– Кенпо – это не борьба, – оправдывалась Ева. – Это целая философия. Почитай об этом. Хочешь, я дам тебе несколько книг о кенпо?

– Это просто молотьба руками и ногами, – настаивал он, – я же видел все это только что своими глазами!

Ева продолжала идти вперед.

– Да, я могу пересчитать противнику ребра, если ты об этом. Если в этом возникнет необходимость. Слушай, а куда мы идем?

– А вот сюда, – ответил Паркер, увидев желто-красную вывеску «Хангри Тониз» и устремившись туда. Вместо кондиционеров там стояли большие жужжащие вентиляторы, похожие на пропеллеры аэропланов. Они швыряли в зал порции воздуха, который нещадно сдувал салфетки со всех столов.

Паркер съел два бургера с салатом и выпил колу, а Еву он уговорил на стейк.

– Можешь рассчитывать на меня. Я чувствую, что у тебя в жизни было много неприятностей. Возможно, даже какая-то трагедия. Я бы мог помочь тебе. Я хочу быть твоим другом. Можешь попросить все, что хочешь…

Но, похоже, эти слова только встревожили ее. Она жевала быстро, словно хотела поскорее покончить с этим и убежать домой.

Он настаивал:

– Просто помни всегда, что у тебя есть друг. Ты так хочешь отдаться кому-то. Я бы взял тебя. Я просто хочу видеть тебя счастливой.

– Ты только что видел меня в тренажерном зале, – ответила она. – Я была счастлива. – Она продолжала отрезать маленькие кусочки от своего стейка. – Я даже не знаю, зачем я тебя туда затащила.

Она так и не осознала, что затащила его туда, чтобы показать, что сможет постоять за себя, что справится даже с мужчиной с помощью одного из этих неожиданных болевых приемов.

– Пожалуй, я съем мороженое, – решил Паркер.

– Ты что, ешь сегодня нормальную еду? – удивилась Ева.

– Я просто ем именно эту еду.

Прежде чем Ева успела выразить желание пойти домой одна, Паркер сказал ей, что ему придется покинуть ее. У нее словно гора свалилась с плеч.

Когда они вышли на улицу, он отметил: «Ты изменилась». И Паркер действительно заметил это. Она была уже не такой веселой, как раньше. Она стала серьезнее, честнее. Она не доверяла ему, не боялась его, но говорила как-то уклончиво.

– Тебе звонили из офиса, – сказала Барбара. Было девять. Он пришел домой. Он не помнил, как ехал в Эванстон. Он просто закрыл окно и поставил на максимальную громкость «Реквием» Верди. – Спрашивали, где тебя носит.

Паркер усмехнулся – тот же жесткий смех.

Попытка изобразить иронию всегда выдавала отчаяние – рот открыт слишком широко, язык – словно просто кусок мяса. Эта улыбка должна была сказать что-то типа «я работал весь день!»

Но Паркер только усмехнулся, не проронив при этом ни слова. Он знал, что если только начнет говорить, то выложит Барбаре все.

Жена не донимала его вопросами. Барбара редко это делала. Сейчас завела разговор о малыше и о каком-то новом фотографе.

Паркер чувствовал себя маленьким и беззащитным, словно все знали о нем все и любой мог оскорбить его или обидеть. Он понимал, что за пределами его взора – хаос, и он идет по лезвию ножа. Никто не знал того, что знает он. Так что только ему решать.

Ее полное имя было Шэрон Мозер. В газете района Скоки он нашел подробную статью о ее похоронах в прошлый вторник, около лютеранской церкви. Казалось, это только ухудшает ситуацию: знать о ее религии, слышать о ее похоронах, узнать, что ее маму зовут Урсула, а ее отца уже нет в живых, что у нее есть брат Ричард, что ее похоронили здесь, в Скоки. Так что она не была просто одинокой женщиной в той комнате: она принадлежала к миру, о котором Паркер не знал ничего. И он чувствовал, что вторгся в этот мир, что нарушил его размеренность и баланс – теперь там хаос. Этот мир стал кривобоким, как та старуха с горбом, закрывшая перед ним дверь. От этого чувства его тошнило. Это было словно тот волос во рту, кончик которого щекотал его горло. Но этот волос он выплюнуть не мог.

Кладбище Сэйнт Питерз в Скоки было очень тихим в тот июньский день. Оно было залито таким ярким светом. Там не было ни души. Часть кладбища похожа на хаотичную каменоломню, – решил Паркер, – а вторая часть подчинена какому-то определенному порядку. Там не было дорожек для прогулок.

Здесь было место только для покойников. Здесь мертвых словно сажали под землю, как семена. Вид кладбища навеял на Паркера скуку, а то, чего он не находил, пугало его.

Он долго искал могильный камень Шэрон, а когда, наконец, нашел, то понял, почему: он был очень маленький, на нем еле уместилось ее имя под именем ее отца. Надпись заняла всю длину куска гранита, похожего на кусок бордюра. Ее имя еще даже не было выгравировано. Оно было просто написано на голубом фоне. Похоже на граффити.

Паркер встал на колени и заплакал. Он хотел, чтобы кто-нибудь увидел его, и ему было абсолютно все равно: пусть думают, что он имеет отношение к ее смерти. Он хотел, чтобы его убила молния. Просто пригвоздила бы его к земле и выжгла.

Но воздух был прохладный и приятный. Легкий ветерок колыхал скромные цветочки на ее могилке. Паркер принес несколько цветов в бумажной обертке и поставил их в вазу рядом с другими, уже увядшими. Он не осмелился выбросить их. К тому же увядшие цветы вдруг привлекли его внимание. Какие-то странно коричневые краешки. Он чувствовал, что сам слабеет также – отмирание идет с конечностей. И что он скоро умрет. Он молился за Шэрон, а потом и за себя.

Паркер тихо доехал до дома, снова прослушав «Реквием» Верди. Увидев свой опрятный, но пустой дом – Барбара уехала с малышом, – он упал, сотрясаемый рыданиями, и долго не мог успокоиться. Он всхлипывал и сильно икал, чуть ли не до тошноты. Казалось, его горе меркнет. И даже не было желания взять себя в руки. Он разделся догола и, все еще всхлипывая, взял с собой в ванну бутылку водки и глотал ее, давясь. Паркер пил водку, сидя на бортике ванной, наклонившись вперед и упершись локтями в колени. Перед его глазами стоял один и тот же образ: бесформенный могильный камень, похожий на кусок бордюра.

Он хотел напиться, заболеть и умереть, но знал, что словно разыгрывает комичную мелодраму. Он просто хотел убежать. Забиться в какую-нибудь большую пещеру и прийти в себя. Но алкоголь сделал свое дело: затуманил его мозги.

Липкую темноту вдруг прорезал резкий высокий голос. Паркер с трудом поднял голову и посмотрел на дверь: Барбара кричала, чтобы он открыл ее. Он помедлил, пока голос жены снова не сорвался на крик, а потом с трудом дотянулся до замка и открыл его.

На ней были миленькие блестящие туфельки, бежевые с коричневым, а на открытых больших пальцах красовались кольца. На ногах у нее были чулки с золотым отливом и тиснением: листики на веточках. По низу юбки был пришит волан, который мягко скользил по ее ногам.

– Ты что тут, черт возьми, делаешь?

Он поднял голову выше, выше, выше ее груди и ужаснулся выражению ее лица. Но он знал причину: она просто увидела ЕГО лицо.

7

У Паркера опустились руки. После того, как Барбара застукала его в ванной, зареванного и пьяного, после того, как он рухнул на нее так, что она еле удержала его, и измазал соплями и слюнями плечо ее блузки – он не мог идти на работу. И он знал, почему. Чтобы работать на кого-то другого, надо иметь доступ к другой стороне своей личности: человеку на работе, боссу, служащему. Человек становится этой личностью в тот момент, когда садится за свой рабочий стол и начинает писать или открывает рот, чтобы сказать что-то в своем офисе. Там ты представляешь собой именно эту личность, играешь именно эту роль.

Сейчас эта личность в нем пропала. Когда Паркер осознал, как умерла Шэрон, что он убил ее, в нем умерла целая сотня личностей, пропало столько оттенков настроения, улетучилось столько мотивов. Он остался один на один со своим единственным обличием. Его базовая личность никогда не работала и даже не знала, как к этой работе подступиться.

Паркер просто сидел и думал, но не о работе. Он все вспоминал ту женщину в «магазинчике сладостей», как он слышал гул машинок, жужжание, словно инструмент стоматолога. Только инструмент продолжал сверлить и после того, как зуб был разрушен до основания, словно в припадке кровожадности. И снова эта женщина, которую он встретил на лестнице. Как она сказала «миллионы», как она произнесла «Шэрон». Эта мысль заставила его снова зарыдать.

Паркер никогда не был так безгранично подавлен. Он был словно контуженный, не чувствовал ничего, в его жизни не было никаких проблесков. Он еле говорил, и его губы всегда дрожали. Паркер всегда боялся разрыдаться, сначала беззвучно, а потом истерично.

Тогда его спросили бы: «Да что случилось то?»

Они не должны знать.

Паркер сказал, что серьезно болен, и сидел тише воды, ниже травы, когда Барбара звонила в его офис.

– Я думаю, он просто сошел с ума, – говорила Барбара, – он целыми днями просто лежит и смотрит в потолок.

Это она придумала сказать, что Паркер заболел, и так старательно описывала все симптомы, что он слушал и даже старался поверить в это. Но что она знает? Барбара была сильной. А чтобы объяснять, надо быть сильным. Он восхищался ей, как Евой, и чувствовал тягу к ним обеим и хотел, чтобы ни одна из них ничего не знала.

– Ты заработался, – заботливо говорила Барбара, – тебе нужно хорошенько отдохнуть, дорогой!

Он смотрел на нее не мигая. Под головой маленькая подушка. Его тело было вытянуто в струнку, будто он был тяжело ранен. Он не расскажет ей о том, что сделал. Это его крест, его вина. Было крайне нечестно пытаться облегчить свою душу, заставляя Барбару делить с ним эту вину. Да она и не могла ничем помочь. Только рыдать вместе с ним, а вот этого он уж точно не хотел. Хватит и того, что рыдает он. Убить молодую женщину в какой-то ужасной дыре в час ночи на Саус Блу Айленд Авеню после того, как она откликнулась на его объявление в разделе «Знакомства»? Она бы никогда в это не поверила. «Барбара бы сказала: «Ох уж, эти твои злые шуточки», – размышлял Паркер. Ему так хотелось, чтобы это действительно было злой шуткой, чтобы этим убийцей был другой человек.

И убийца действительно был другой человек: вот что он хотел ответить ей.

Его обличие убийцы исчезло, покинуло его, но обрекло его на такие страдания.

Нервный срыв – прекрасное выражение, оно так бодрит… И не означает ничего, кроме «коллапс». Именно так Барбара скорее всего описывала его состояние, когда была не дома. И, скорее всего, именно это она сказала своей маме. Описывая его состояние, она использовала уклончивые и мягкие фразы. Он заболел. Даже врач подтвердил это после того, как она вылизала весь дом от пола до потолка, уложила его в кровать и не проронила ни слова о том, в каком виде застала его в ванной. «Стресс, – покачал головой врач. – А стресс – это заболевание, такое же, как корь или свинка». Паркер сначала сочувствовал врачу, а потом возненавидел его за тупые вопросы.

– Ты был сам не свой, – утешала Барбара. – Ты сам не понимал, что делаешь.

Похоже, она трактовала его поведение как попытку суицида, и он никак не мог решить, так ли это было. Но нет же – какой бы в этом был смысл? Он очень хотел воскресить Шэрон: вдохнуть в нее жизнь. Это красивое, но несбыточное желание усиливало в нем боль отчаяния.

– Это просто стресс, ты переработал, – продолжала утешать Барбара. – Даже врач так сказал.

После этих слов он почувствовал себя часовой пружиной, сжатой слишком сильно. Эти слова не утешали его.

– Я чувствовала, что что-то не так, – продолжала Барбара. – И я точно знаю, как тебе сейчас помочь, дорогой.

Но она знала только, что у Паркера стресс. Она устроила его в больницу «Сэнт Люкз»: три дня к нему подключали всякие провода, исследовали его кровь и кал. «Он на обследовании», – скорее всего, говорила Барбара.

– Иногда для того, чтобы установить причину недуга, требуются годы, – сказал один из врачей.

«Я убил человека, – хотел сказать Паркер. Вот причина недуга».

Но хуже всего то, что и этого было бы мало, даже это не излечило бы его. Это просто заставило бы многих других людей чувствовать себя хуже.

Прошла неделя после возвращения из больницы «Сэнт Люкз». Он сидел дома, в полумраке гостиной, с задернутыми наглухо шторами. Только пара солнечных лучей прорезала эту темноту.

– А знаешь, кого бы я снова хотела увидеть? – вдруг спросила Барбара.

Он сидел, полностью расслабившись, свесив беспомощно руки, вытянув ноги, ладони как тряпки.

– Я хочу увидеть прежнего Паркера, – проговорила она. – Как он смешно всех передразнивает. Как забавно жестикулирует. С этими его дурацкими шуточками. Хочу, чтобы он вернулся и снова смешил меня.

Паркер ухмыльнулся, что означало: «Никогда».

Человек, о котором она говорила, которого хотела вернуть, исчез навсегда. Этот преступник исчез, оставив Паркера беззащитным и слабым. Если бы не его слабость, не все эти лекарства и эта опустошенность, он бы испугался этих слов Барбары. Паркер все еще ухмылялся, словно предостерегая ее этой ухмылкой. Неправильно желать того, что ты не понимаешь.

– Я хочу, чтобы он занялся со мной любовью, – чуть ли не умоляла Барбара.

Паркер снова увидел следы зубов на шее Шэрон. Каждый укус – словно еще один рот на ее шее. Она была привязана к стулу, сопротивлялась, когда он рвал зубами ее шею, принимая ее крики за стоны наслаждения, виня ее за сильное желание и, увидев раны на ее теле, вставляя ей в рот кляп из ее же платка. И тот последний укус, когда он почувствовал, как зубы вонзились ей глубоко в шею.

Когда эта сцена промелькнула перед ним, Паркер впал почти в агонию и был на волоске от того, чтобы рассказать все Барбаре. Но его останавливало одно: она бы жалела его, а не Шэрон.

Барбара смотрела в его глаза и нежно повторяла: «Все будет хорошо!»

Ему было так стыдно, что она застукала его в ванной, и он все думал: а что было бы, если бы она не пришла в тот момент домой, если бы он так и сидел в ванной один?

Возможно так: он лежал бы в кровати, сожалел бы о содеянном, но не было бы этого недопонимания. Барбара, похоже, думала, что он хотел, чтобы она его застукала, что ему нужно было ее внимание, что оно поможет ему. Она бросилась спасать его. Он был слаб, вял и неуклюж, не как убийца, а как человек, заболевший гриппом.

Странно, что она думает, что его слезы и сопли в ванной, его попытки залить в себя целую бутылку водки – это был крик о помощи, потому что он просто перенервничал и нуждался во внимании. Ведь на самом деле все было с точностью да наоборот. Этим Паркер выражал смутное, еле осознанное желание, чтобы Барбара не была связана с ним, а также невыполнимое желание вернуть к жизни Шэрон, чтобы он смог быть с ней добрым и ласковым. Это не была попытка самоубийства. Если бы он этого хотел, то нашел бы более верный способ. Люди думают, что дома они скрыты от посторонних глаз, но в собственном доме нельзя скрыть ни одно преступление. Ты всегда стыдишься своего дивана, своих книг и краснеешь перед фотографией своей семьи, стоящей на пианино, на котором ты так часто играл.

– Милый! – сказала она еще мягче, еще нежнее, увидев, что он снова ухмыляется.

Но Паркер улыбался потому, что представил себе, как на него надевают наручники и два полисмена ведут его мимо фотографии на пианино – милой фотографии с его отцом, красавицей матерью. Она была сделана, когда они катались на лыжах в Вейл. Есть еще фото его деда с усами, пожимающего руку Гарольду Вашингтону во время его визита в их компанию. Фото семьи Барбары, веселый снимок ее матери Гермы, первое фото Эдди (на ней ему три месяца). У Вольфмана дома был маленький сын, у него был БМВ, кредитная закладная и двадцать фотографий на пианино. Это тот мужик, который был майором? Наверняка спросил бы один из копов, проходя мимо этих фотографий.