Текст книги "Восстановление Римской империи. Реформаторы Церкви и претенденты на власть"

Автор книги: Питер Хизер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

«Был отдан приказ всей армии готов, чтобы они не использовали ни луки, ни другое оружие, за исключением своих копий».

Идея, вероятно, состояла в том, чтобы победить в ближнем бою, вызвав потрясение и благоговейный страх, но готы все представляли себе неправильно, «…так как, направляя свою атаку в центр врага, [конница готов] оказалась между 8000 солдат [римской] пехоты и была расстреляна из луков со всех сторон».

Атака захлебнулась еще до того, как конница вступила в бой с передними рядами римлян, и ее отступление напоминало общее беспорядочное бегство, во время которого готы, по некоторым данным, потеряли 6 тысяч убитыми на поле боя. Эти потери быстро увеличились за счет всех казненных вслед за этим пленных. Сам Тотила был смертельно ранен. После победы Нарсес быстро оккупировал Рим и подавил все оставшиеся готские гарнизоны в Тоскане. И все же готы еще не были совсем побеждены. Тейас собрал всех оставшихся готов в Павии и, понимая, что ему нужна помощь, заключил союз с франками. Сражение возобновилось в октябре 552 г. на юге – у горы Лактария в Кампании. После еще одного жестокого сражения Тейас умер непобежденным, а большая часть оставшихся готов начала вести переговоры о перемирии[152]152
  Последняя война Тотилы: «Войны» 8.26–32. Тейас: «Войны» 8.33–35.


[Закрыть].

Готы в Италии были уничтожены как спаянная военная и политическая сила, но Италия еще не досталась Юстиниану. Нарсес провел зиму, подавляя совершенно изолированные очаги упорного сопротивления. После смерти Тейаса борьбу продолжили три вождя готов. Индульф отступил в Павию с тысячей солдат. Алигерн продолжал сражаться в Кумах, а Рагнарис держался до конца в Конца-делла-Кампания. Затем в начале 553 г. наконец прибыла последняя помощь от франков, купленная Тейасом, – армия, состоявшая в основном из алеманнов. Продвигаясь на юг через Лигурию и Эмилию, она получила некоторую поддержку от готов из числа рассеянных остатков бывших сторонников Теодориха, и одному из ее полководцев – Бутилинусу даже предложили стать королем готов. Нарсес, однако, оказался наготове. В 553 г. его войска подчинили ему всю Тоскану и в декабре заставили сдаться Алигерна. В итоге экспедиция Бутилинуса была разгромлена в 554 г. в битве под Касилинумом, после которой весной 555 г. последователи Рагнариса сдались.

Требовалось только закончить дело. К 560 г. имперская власть была надежно установлена в Лигурии, Истрии и большей части Венетии. Оставалась непокоренной только Восточная Венетия, и именно в этом регионе вспыхнула последняя искра восстания готов. В 561 г. готский граф по имени Видин поднял мятеж в Брешии и снова обратился за помощью к франкам. Этот маневр не удался[153]153
  Три центра сопротивления: «Войны» 8.35.37; «Войны» 8.34.19–20; Агафиас «Истории» 2.13–14; военная кампания Бутилинуса и ее провал – см.: Агафиас «Истории» 2.1-14. О Видине рассказал Павел Диакон в «Истории лангобардов» 2.2 с комментариями в PLRE 3.924.


[Закрыть]. Поражение Видина означало окончательное угасание сопротивления готов завоеванию Италии Юстинианом, и в ноябре 562 г. Нарсес официально доложил в Константинополь о захвате Вероны и Брешии. Через двадцать семь лет после почти бескровного захвата Сицилии теперь и на Апеннинском полуострове наконец была установлена императорская власть.

Стоит целое состояние?

Переход режима Юстиниана под воздействием событий к политике западной экспансии можно объяснить относительно просто, если внимательно посмотреть на его первые шаги у власти и конкретные детали приказов, отданных им Велизарию. Также благодаря Прокопию довольно легко уловить в повествовании драматизм реальных завоеваний, даже если его склонность разбрасывать в отдельные книги эпизоды, происходящие одновременно на различных фронтах, скрывает важные взаимосвязи. Однако еще более трудной является задача сформировать убедительное полное представление о завоевательной политике и ее последствиях в ближайшем и отдаленном будущем. Жесткая статистика – сколько стоило ведение этих войн, сколько налогов добавили завоеванные территории в бюджет империи и т. п. – отсутствует[154]154
  Хотя это никогда не мешало людям предпринимать попытки. О’Доннелл (2009), 289 приводит одну такую недавнюю попытку, более серьезную, чем большинство из них, но даже в этом случае единственной «реальной» цифрой является сообщение о том, что Юстиниан унаследовал от Анастасия и Юстина запас из 28 млн золотых динариев, статус которого неясен.


[Закрыть]. На повестке дня должна быть качественная оценка, а не статистический анализ, но это, наверное, не слишком удивительно с учетом того, что мы имеем дело с событиями, произошедшими в середине первого тысячелетия.

Однако, в сущности, чью точку зрения должны выбрать мы, давая такие оценки? Настоящая проблема с вопросами типа «Была ли политика западной экспансии Юстиниана хорошей?» (варианты которых можно увидеть во многих университетских экзаменационных работах) состоит в том, что если ответ – «хорошая», то с чьей точки зрения? В эпоху национализма в западной историографии имелась тенденция рассматривать государство как «хорошее», а о достижениях обычно судили по тому, как они влияли на процветание (или как-то иначе) центров политической власти. Но это только одна возможная точка зрения, и важно попытаться отдать должное каждому, вовлеченному в торнадо завоевания, которое начал Юстиниан.

Для многих людей, имевших к нему отношение, опыт войны был разрушительным. В частности, две войны уничтожили политические элиты вандалов – аланов и готов, которые были основой двух государств в Северной Африке и Италии. В некоторых недавно написанных работах просматривается сильная тенденция недооценивать реальность этих объединений в связи с тем, что это не были единые, связанные общей культурой народы, придуманные учеными, работающими в эпоху национализма. Вместо этого предлагается считать, что они являлись свободными группами людей, которые могли в любую минуту появляться и исчезать, при этом их политическое уничтожение, разумеется, не вызывало каких-то крупных людских потерь. Но как мы уже видели, в то время как эти субъекты, безусловно, не были древними «народами», минималистский взгляд на их историческую значимость фактически основывается лишь на полупонимании того, как работают групповые идентичности. Да, некоторые люди могут – и делают это – изменить групповую идентичность, и один важный ингредиент идентичности находится главным образом в голове: идентичность, которой, как вы сами считаете, вы обладаете. Но собственная оценка человеком того, что кроется в его голове, должна быть признана более многочисленной группой людей – то, что таится в вашей голове, есть своего рода притязание, которое может или не может быть признано группой, частью которой вы хотите являться, и групповые нормы меняются во времени и пространстве. Некоторые группы предлагают относительно жесткие нормы людям, которые желают быть или являются их частью, и поэтому их существование более прочно; другие же этого не делают. Поэтому, чтобы перейти от старого представления об абсолютной устойчивости к новому видению полной подвижности, нужно перейти от одного чрезмерного упрощения к другому.

И вандалы, и аланы, существование которых закончилось в Северной Африке, и готы Теодориха были явно новыми союзами иногда очень разных по культуре групп (вандалы были германцами – земледельцами, а аланы – говорящими на иранском языке кочевниками), возникших в V в. Но это не означает, что эти союзы не имели реальной групповой идентичности. Коалиция вандалов – аланов была выкована в горниле войны с Западной Римской империей. Готы Теодориха аналогичным образом сплотились, как мы видели в главе 1, в результате борьбы сначала с другими преемниками империи Аттилы, а затем – борьбы на римских Балканах. Социологи подтверждают то, на что в любом случае наводит интуиция: этот конфликт и необходимость пережить его – одна решающая форма общественной консолидирующей силы, и эти группы воспользовались ею на всю катушку. Их поселения в Северной Африке и Италии затем создали другую форму. Самой важной политической задачей Теодориха после устранения Одоакра было обеспечить с экономической точки зрения своих сторонников, которые дали ему власть. Вождю вандалов – аланов Гейзериху пришлось пройти через то же самое в Северной Африке в 440-х гг. В обоих случаях распределение активов выявляло и вознаграждало ключевых военных сподвижников: им доставалось недвижимое имущество, которое наследовали их потомки в обмен на обязанность проходить военную службу. И хотя изначальные группы, безусловно, изменились в процессе колонизации, они, таким образом, продолжали существовать как вознагражденная и обладающая явными обязательствами часть всего населения двух королевств. В случае с готами мы знаем, что их сплоченность поддерживалась благодаря кучному расположению поселений и организации периодических собраний, во время которых раздавались дальнейшие награды[155]155
  Для более подробного обсуждения проблематичного способа, благодаря которому новое понимание идентичности группы людей вмещалось в обсуждение поздней Античности, см.: Хизер (2008). В случае Италии доводы Амори (1997) убедили некоторых в том, что готы – последователи Теодориха были несколько эфемерными, но их очевидная основа непрочна, и они ограниченны в том, что совершенно оставляют без ответа вопрос, почему многие тысячи из них были готовы воевать и умирать в 536–556 гг., когда начиная по крайней мере с 540 г. Юстиниан был готов позволить им оставить за собой земли, которые они получили в процессе распределения: ср.: Хизер (2003) с дальнейшей аргументацией. Гораздо более убедительно, чем Амори о готах, рассказывают о вандалах Меррилз и Майлз (2010), особенно с. 4, которые правильно подчеркивают, что награды, полученные в процессе расселения, выделяли последователей Гейзериха как новую и явно военную элиту в Северной Африке, последующая ликвидация которой после завоевания Восточной Римской империей была таким же важным историческим явлением.


[Закрыть].

Именно в этом преображенном, но по-прежнему отчетливом проявлении мы затем видим вандалов – аланов и готов в военных рассказах Прокопия. И если вы отойдете от подробностей конкретных военных сражений, то увидите уничтожение различными методами этих основных групп. Война с вандалами закончилась так стремительно, что история о ней коротка. Но огромного большинства всех мужчин вандалов – аланов не было в Северной Африке ко времени завершения первоначального завоевания. Процесс в Италии шел дольше и имеет больше документальных подтверждений, но его общие очертания ясны. Среди сподвижников Теодориха имелись воины двух различных статусов, и более высокопоставленная группа играла ключевую роль в сплочении войска, которое он вел в Италию. Это была не просто небольшая группа представителей знати в позднесредневековом смысле этого слова, а, возможно, около четверти всех сподвижников – 5 тысяч человек или больше. История о византийском завоевании – это рассказ о фактическом уничтожении этой группы: некоторые сдались в плен, но гораздо большее число было убито или депортировано. Из-за современной склонности подчеркивать подвижность идентичности эти факты обычно не обсуждаются, но их много, они отчетливы и подробны. Они также прекрасно стыкуются с предыдущей историей изначального формирования этой группы и последующего расселения на территории Италии. Так как это, безусловно, были не этнические группы, нет причин отвергать ни вандалов – аланов, ни готов как совершенно призрачные группировки в человеческом понимании этого слова, и их уничтожение – буквально, ввиду такого большого числа людей, – может и должно считаться одной из издержек завоевания Юстиниана[156]156
  Хизер (1996), особенно 273–275 и приложение 1: Прокопий использует три синонима для обозначения этой группы – «лучшие», «избранные» и «передовые». Повествование дает вам возможность наблюдать их уничтожение. Об уничтожении вандалов см.: Мерриллз и Майлз (2010), с. 9.


[Закрыть].

Также, разумеется, надо учитывать весь попутный ущерб, нанесенный населению завоеванных территорий. Не нужно верить нереальной картине, нарисованной Кассиодором, – тому, что создание королевства Теодориха не повлекло за собой никаких изменений для его итало-римских подданных, – чтобы увидеть, что политическое порождение периодических войн, время от времени перемежаемых приступами интенсивного насилия, вероятно, вызвало огромные потери населения Италии. Конкретные случаи разграбления Неаполя и Милана в начале войны или – позднее – долины Тибра ярко описаны Прокопием. Кассиодор упоминает даже голод в первые годы, который, вероятно, был порожден неурядицами в снабжении армии. И через все это проходят тема войны, сосредоточенной на городах, и разрушенное сельскохозяйственное производство, отмеченное моментами социального раскола, вроде тех, когда на последних этапах войны Тотила отчаянно вооружал римских рабов. Невозможно прийти к какой-либо количественной оценке последствий войны, но совершенно ясно, что археология Италии уже выглядела иначе.

Особенно Северная Италия – район, захваченный лангобардами, – не сумела оправиться от разрушительных последствий войны. Нет никаких цифр в отношении сокращения населения, но то, что когда-то было крупным центром позднеримского мира, пришло в упадок в демографическом смысле, а его экономика решительно сместилась в сторону сугубо местного обмена.

Ситуация в регионах, которые остались под контролем Константинополя, другая. Южная Италия сохранила коммерческое гончарное производство и продавала свои товары на довольно обширных территориях, что наводит на мысль о том, что более широкие схемы обмена сохранили большую сложность. Рим также восстановился после нескольких осад и снова стал центром богатства, импортируя товары в значительных количествах – очень значительных в относительном исчислении к VIII в. Все это не шло ни в какое сравнение с размахом позднеримского периода, и обычно считается, что население города сократилось в десять раз от нескольких сотен тысяч человек до всего нескольких десятков тысяч. Тем не менее, несмотря на упадок, высказывалось предположение, что Южная Италия оказалась богаче, чем любая другая часть старой Западной Римской империи в VII – начале VIII в. Можно ли было – и в какой мере – избежать этого экономического упадка, если бы армии Юстиниана не получили полную свободу действий в этом регионе, трудно оценить. После чтения Variae Кассиодора создается впечатление, что все шло нормально до 536 г., но это всего лишь фасад. Безусловно, истинно то, что то же самое экономическое упрощение, которое мы наблюдаем в Ломбардийской Италии, оказало воздействие и на все другие регионы на всем пространстве после развала Западной Римской империи, как только «Римский мир» закончился. Так что у меня нет сомнений в том, что войны Юстиниана нанесли большой ущерб и вызвали гибель многих людей на Апеннинском полуострове, но, возможно, итальянская экономика даже под властью остготов в любом случае больше переместилась бы к более простым моделям раннесредневекового севера[157]157
  Викхэм (2005), 728–739; ср.: Викхэм (2009), 140–147 с более подробными доказательствами. Общая модель Викхэма в этих трудах – см. (2005), 7–8-17 – состоит в том, что экономическая сложность позднеримского периода строилась вокруг структур и действий позднеримского государства. Если так, то его исчезновение должно было привести к значительному упрощению, даже если война с готами торопила события. Точку зрения, которая менее всего ставит в центр государство, предлагает Ворд Перкинс (2005), который объясняет сложность скорее общими условиями, порожденными империей, чем действиями ее собственной политической экономии. В этой модели насилие связано с концом империи, а последствия этого играют более важную причинную роль.


[Закрыть].

Все было далеко не безоблачно и в Северной Африке, несмотря на изначальную стремительность завоевания. Подобно неоконсерваторам нашего времени, власти Восточной Римской империи обнаружили, что гораздо легче выигрывать сражения, чем устанавливать функционирующие правительственные структуры. Одна проблема не имела никакого отношения к Юстиниану. Старые североафриканские провинции Рима благодаря спасительным дождям с Атласских гор характеризовались близким соседством пустыни и горцев-кочевников мавров по сравнению с гораздо более густонаселенными богатыми в сельскохозяйственном отношении римскими центральными провинциями – Восточной Нумидией, Проконсуларисом (Северный Тунис. – Пер.) и Бизаценой (Южный Тунис. – Пер.) (карта 8, с. 209). Какие-то свойственные данной местности мелкие набеги на римские провинции имели место всегда, но в большинстве случаев отношения оседлого населения с кочевниками «разруливались», и они не были источником постоянных конфликтов. Когда вандалы – аланы прибрали к рукам эти ключевые провинции после захвата Карфагена в 439 г., они унаследовали систему установившихся отношений с маврами и начали использовать последних в некоторых своих военных авантюрах на Средиземноморье – взять хотя бы известное разграбление Рима в 457 г. Так или иначе – я подозреваю, что благодаря сочетанию нового оружия, новых богатств и новых амбиций, приобретенных во время участия в таких набегах, – мир мавров африканских окраин под властью вандалов выпал из старого ритма жизни, и к 480-м гг. начали появляться более крупные политические образования, способные собирать достаточно воинов, чтобы периодически побеждать вооруженные силы вандалов. Одно такое поражение фактически стало главной причиной, по которой Гелимер сумел собрать критическую массу политической поддержки против Хильдериха.

После разгрома Велизарием королевства вандалов проблема мавров легла к ногам новых управленцев Юстиниана, и о налетах на Нумидию и Бизацену сообщали еще в 534 г.[158]158
  Куртуа (1955), ч. 3, с. 2 – классическое изложение событий; Рашворт (2004) и Мерриллз и Майлз (2010), особенно 124–129, со ссылками предоставляют современные дополнения.


[Закрыть] Быстрая победа в 533–534 гг. оказалась иллюзорной. Намечавшиеся проблемы с христианской церковью, остатками вандалов и римскими солдатами, не получавшими жалованье, быстро уступили место главному событию – противостоянию с маврами, у которых свержение власти вандалов разбудило грабительские устремления по отношению к богатству населенных сельскохозяйственных земель, которые были живым бьющимся сердцем этой провинции. На решение этого вопроса ушло более десяти лет, когда победы нового римского полководца Иоанна Троглиты в 547–548 гг. снова стабилизировали ситуацию на среднесрочный период. Все это было далеко не мелкой проблемой, даже если нет никаких признаков того, что возникший в результате конфликт причинил ущерб, сравнимый по масштабу с тем, что понесли итальянские провинции. Только один город переходил из рук в руки, и главный изначальный урон гражданскому населению был, по-видимому, нанесен повсеместными, но мелкими набегами. И наряду с политической стабильностью, которая вроде бы вернулась на Север Африки как в пределах границы оседлости, так и за ней, начиная с 540-х гг., согласно археологическим данным, североафриканские провинции пережили значительный взлет экономического процветания, даже если оно и не дотянуло до былого римского уровня.

Территории, прилегающие к Карфагену, особенно благоденствовали, и в этот период произошли значительные капиталовложения в постройку городских укреплений и культовых зданий. Также отчасти наблюдалось скромное оживление в экспорте столовой посуды тонкой работы и такой сельскохозяйственной продукции, как вино и оливковое масло. Но это процветание на Севере Африки случилось потому, что оно было связано с региональной системой обмена Западного Средиземноморья, которая на самом деле разными путями зависела от Западного Римского государства, особенно потому, что оно финансировало транспортные издержки для своих собственных целей, и ничего из этого не вернулось в середине VI в. Вместо того чтобы быть процветающим экономическим центром Западной империи, Северная Африка стала теперь лишь умеренно благополучным периферийным регионом Византийской империи, горнило которой было расположено гораздо дальше на восток, где-то в районе Эгейского моря и Ближнего Востока. Она экспортировала, но в гораздо меньшем масштабе, и общий уровень богатства в регионе оказался более скромным[159]159
  Прингл (1981) собирает доказательства постройки городских укреплений; ср.: Меррилз и Майлз (2010), 241 и далее о религиозной перестройке. Викхэм (2005), 637–644 и 720–728 обсуждает факты, подтверждающие продолжающееся процветание городов и экономическую сложность в период после завоевания Северной Африки.


[Закрыть].

С точки зрения тех, кого затронули боевые действия – будь то вандалы – аланы, готы, римские войска или жители провинций Северной Африки и Италии, – войны Юстиниана можно рассматривать лишь как большое несчастье. Археологические данные не говорят о том, что они были такими же опустошительными, как о них пишет Прокопий, называя общее число погибших, но местами воздействие – будь то самой войны в Италии или более длительной борьбы за власть в Северной Африке – оказывалось весьма жестоким. Не похоже, чтобы численность населения восстановилась до предвоенного уровня в каком-нибудь регионе, хотя явно начались массовая сельскохозяйственная деятельность и оживление в схемах экономического обмена и специализации, как только наконец воцарился мир. К тому же, конечно, мы должны учитывать влияние византийских сборщиков налогов. Так что, в общем и целом, трудно спорить о том, что местное провинциальное население выиграло что-то от того, что стало входить в состав Византийской империи, за исключением, вероятно, того, что решение проблемы мавров было возможным в Северной Африке, даже если Юстиниан не вторгся бы туда, но именно его армии, а не вандалы в большей степени могли защитить сельскохозяйственные районы.

Небольшой выигрыш был от политики завоевания и с точки зрения второй главной группировки, которой она нанесла ущерб, – налогоплательщиков Византии. Некоторые из них, конечно, понесли такие же побочные убытки, как и более неудачливые в Северной Африке и Италии. Много тысяч людей – те, кто пережил грабежи, – протащились сотни километров, чтобы поселиться в Новой Антиохии Хосрова, хотя после 540 г. серьезный ущерб проживавшим в византийских провинциях, по-видимому, наносился редко. Гораздо более регулярно воздействию неприятных последствий конфликта подвергались провинциальные общины римских Балкан. Они были в избытке обеспечены укрепленными редутами. Сотни из них перечислены у Прокопия в труде «О постройках» (большинство «отремонтированы», заметьте, а не построены, значит, они существовали давно), и никому из захватчиков этого региона в годы правления Юстиниана не удалось захватить укрепленные центры. Однако проблема была в том, что император регулярно уводил с Балкан войска, чтобы воевать в Италии. На мой взгляд, неудивительно, что первое действительно разрушающее нападение булгар на Балканы произошло в 539 г. как раз после того, как Юстиниан нашел для Велизария подкрепления, необходимые ему для развития своих первоначальных успехов в Италии. Фортификационные сооружения показывают, что император все же думал о своих подданных на Балканах, но его нужда в войсках создавала для них гораздо большую опасность[160]160
  Курта (2001), с. 4 (при организации археологических раскопок) убедительно выступает против старой тенденции отмахиваться от фактов, предоставляемых Прокопием, в пользу крупных вложений Юстиниана в оборонительные сооружения на Балканах.


[Закрыть].

Не считая Балкан и определенных общин Восточной Римской империи, главное последствие политики завоевания для основной массы населения Византии проявилось в форме увеличенных налогов, чтобы покрыть расходы на ведение войн и устройство гарнизонов на завоеванных территориях, – уходило несколько лет на то, чтобы от них начинали поступать какие-то дополнительные доходы. Отдельные люди, связанные со снабжением армии оружием, продовольствием, повозками, кораблями и массой других вещей, безусловно, извлекали из этого выгоду. Война всегда в высшей степени прибыльное время для тех, кто занимается снабжением, так как нужда заставляет обращаться к ним, и обычно можно обсудить условия выгодного контракта. Однако большая часть на селения Византии видела только налоговые счета, которые должна была оплачивать для покрытия этих контрактов, и очень мало выгоды от их выполнения – если вообще ее видела. Одна из главных тем, красной нитью проходящая через «Тайную историю», как мы видели в последней главе, – это «прожорливость» Юстиниана в отношении денег других людей, и в тексте содержатся оскорбительные общие обвинения с конкретными примерами людей, столкнувшихся с жадностью либо императора, либо его жены.

Победа в Африке не только сделала Юстиниана политически неприкасаемым, она также добавила ему смелости взяться за своих богатых налогоплательщиков. В год, наступивший после константинопольского унижения Гелимера, произошло не менее девяти отдельных мероприятий в регионах Восточной Римской империи с недвусмысленным намерением постепенно наращивать объем собранных налогов путем изъятия больших сумм у богатых. И это было до того, как в 540-х гг. начали кусаться расходы на борьбу с готами и персами одновременно (хотя заметно – и карьера Тотилы подтверждает этот факт, – что Юстиниан никогда не старался вести две полноценных войны сразу). В то время, без сомнения, налоговые счета выросли – это подтверждают и жалобы Прокопия. Все люди, которых он упоминает в «Тайной истории» как разорившихся, – это богатые, а он сам – как показывает его образование – был, безусловно, из достаточно состоятельной семьи землевладельцев. Войны Юстиниана увеличили налоговые счета, но сделали это настолько непропорционально для класса, к которому принадлежал Прокопий, что гнев, который они породили, все еще пылает на написанных им страницах[161]161
  Хороший новый рассказ о налоговых реформах Юстиниана предоставляет Саррис (2011), 152–153; ср.: SH 12 – некоторые примеры того, как уничтожались состояния великих людей.


[Закрыть].

Существуют два типа чрезмерного налогообложения – политическое и экономическое. Политически чрезмерное налогообложение имеет место, когда население (или его значительная часть) обнаруживает, что уровень его налогообложения слишком несправедлив, тогда люди активно протестуют, избегают или уклоняются от уплаты налогов. Уровень, на котором налогообложение становится с политической точки зрения слишком высоким, разумеется, субъективный. Экономически чрезмерное налогообложение, напротив, в большей степени основывается на цифрах. В промышленной экономике налоги увеличивают затраты на производство товаров, и если вы увеличиваете затраты до такой степени, когда покупатели теряют заинтересованность, производство (следовательно, и валовой внутренний продукт) идет на убыль. Поэтому экономически чрезмерное налогообложение измеряется своими негативными последствиями в отношении общего объема выпускаемой продукции, тогда как вы можете получить политически чрезмерное налогообложение на уровнях, когда валовое не снижается. Именно здесь вступает в действие скидка на различия, присущие сельскохозяйственной экономике. Без веской причины (да и кто может их винить) крестьяне не всегда максимально увеличивают свое производство на практике. Если у них нет действующего рынка, на котором они могут продавать товарные культуры, они будут работать ровно столько, чтобы прокормить свою семью и заплатить налоги, какие обязаны платить, предпочитая потреблять некоторую часть своих потенциальных излишков в виде большего количества свободного времени и досуга. В таких условиях повышение налогообложения может иногда увеличить объем производства, так что автоматическая связь между повышением налогов и некоторым снижением общего объема производства, которую вы обнаруживаете в современных промышленных экономиках, совсем не обязательна. Чрезмерное экономическое налогообложение крестьян жестоко проявляется, когда семьям не оставляют достаточную часть произведенной продукции, как бы упорно они ни трудились, для обеспечения себя на долгосрочный период. Это обычно принимает форму хронического, но не фатального недоедания, что делает население более уязвимым к болезням вообще, когда имеющиеся у него продовольственные резервы малы или отсутствуют, так что периодически случающиеся неизбежные неурожаи становятся причиной вспышек высокой смертности. Оба явления сокращают численность населения, что, в свою очередь, приводит к тому, что приграничные территории первыми выпадают из сферы производства и более высокого уровня жизни. С учетом этих рамок качественной оценки вызвала ли завоевательная политика Юстиниана чрезмерное налогообложение в центральных районах Восточной Римской империи?

Безусловно, она привела к политически чрезмерному налогообложению землевладельцев империи. Резкая обличительная речь Прокопия – одно указание на это, но есть и получше. Для новой власти один из самых легких способов быстро заработать политический капитал – это изменить на противоположную (полностью или частично) самую непопулярную политику своего предшественника. И после смерти Юстиниана его племянник Юстин II сразу же так и поступил в отношении политики своего дяди (или некоторых ее направлений), касавшейся налогообложения богатых[162]162
  Юстиниан, Nov. 148 – анализ Сарриса (2011), 227–228.


[Закрыть]. Эта политика явно была очень непопулярна, но это не обязательно является доказательством того, что она причинила серьезный ущерб структуре империи. Политически чрезмерное налогообложение наносит серьезный ущерб только тогда, когда оно заставляет влиятельных политических избирателей искать альтернативы существующему порядку; и признаков этого практически нет в годы правления Юстиниана. Например, мы не видим, чтобы римская элита в лице землевладельцев искала покровительства у персов вместо традиционно римского (хотя Прокопий умышленно представил византийского императора так, что он не лучше своего персидского аналога) ни во времена Юстиниана, ни сразу же после него. Поэтому трудно утверждать, что повышение императором налогов нанесло серьезный ущерб структуре государства на долгосрочную перспективу, более вероятно, что это просто раздражало уже богатых людей.

Решение вопроса о том, были ли налоги Юстиниана на востоке чрезмерными в экономическом отношении, сильно осложняет тот факт, что в годы его правления произошла мощная вспышка чумы, затронувшая все Средиземноморье. В 541 г. чума переместилась на побережье Красного моря, через Египет в Александрию, которая была таким оживленным перевалочным пунктом, что из нее болезнь быстро распространилась по остальной территории империи и даже за ее пределами, достигнув Константинополя к весне 542 г., а городов в Сирии, Палестине и Африке – к концу года. К 543 г. она охватила Армению, Италию и Галлию, прежде чем, в конце концов, добралась до Британских островов. Известная как Юстинианова чума болезнь заняла свое место рядом с черной смертью и такой же вспышкой в конце XIX в. как одна из трех масштабных пандемий, случившихся в истории человечества. Но дебаты ведутся по каждому ее аспекту, в особенности о ее причине. В конце 530-х гг. имела место крайняя климатическая нестабильность на всем протяжении Евразии, включая ситуацию 536–537 гг., когда солнечные лучи частично задерживались тяжелыми частицами в атмосфере и температура воздуха понизилась во всем мире (это во многом подтверждают образцы сердцевины блоков арктического льда). Такая завеса, вероятно, была вызвана сильным вулканическим извержением в Восточной Азии (хотя это точно неизвестно), и последующее изменение климата, наверное, привело к тому, что центральноафриканские грызуны – переносчики чумы стали чаще обычного встречаться в районе Красного моря – отсюда и толчок к эпидемии. Однако ясно одно, что согласно письменным документам того времени ее вспышка протекала не так, как должна протекать эпидемия бубонной чумы (со связанными с ней мутациями). Она распространялась гораздо быстрее, например, чем пандемия в конце XIX в., несмотря на более медленные контакты и средства связи.

Существуют также широкие разногласия в отношении последствий эпидемии. Рассказы современников говорят о том, что она убила массу народа, по-видимому, в равной степени и городского, и сельского. Но по-прежнему дискутируется вопрос: была ли смертность на том же уровне, что и от черной смерти в XVI в., когда ее жертвами стало значительно больше трети населения в охваченных ею районах Западной Европы. Те, кто стремится видеть в чуме величайший кризис, попытались увидеть в некоторых явных археологических находках признаки экономического упадка на землях Восточной Римской империи и датировать их приблизительно 550 г. Но по результатам самых недавних исследований этих данных спор оказался, в общем, безуспешным. Фактически и города, и сельская местность Византийской империи демонстрируют в конце VI в. признаки продолжительного благоденствия, и нет вообще никаких доказательств какого-то крупного экономического спада. Как мы увидим далее в этой главе, есть также очень хорошее и совершенно другое объяснение явного упадка, который следует после 600 г. Чума была, безусловно, ужасной и унесла жизни многих людей, но нет доказательств того, что она привела к какой-то всеобщей или структурно серьезной экономической дезорганизации[163]163
  На английском языке есть отличная недавно вышедшая литература, охватывающая все аспекты чумы: Хорден (2005), Стафакопулос (2000), Саррис (2002). Я в целом следую Хордену, когда дело касается подробностей. О продолжающемся процветании Восточного Средиземноморья после 550 г. см.: Ворд Перкинс (2005), Холум (2005), Викхэм (2005), 443 и далее (о производстве сельскохозяйственной продукции), 626 и далее (о городах), 548–549 – отдельный анализ последствий чумы как «незначительных».


[Закрыть].

Надеюсь, ясно, что я не сомневаюсь в том, что войны Юстиниана представляли собой цепочку ужасных событий для очень большой части населения Средиземноморья. Они, безусловно, породили более высокий налоговый спрос с византийского населения – с землевладельцев (к которым я, в общем, испытываю гораздо меньше сочувствия) и в равной степени крестьян. Многие солдаты армий Восточной Римской империи, вандалов – аланов и готов погибали мучительной, жестокой смертью. И благодаря сопутствующему ущербу и последующей нестабильности простые люди из числа провинциального населения Северной Африки и Италии – их было десятки тысяч, а быть может, и больше – потеряли свое имущество, средства к существованию на будущее и просто жизнь. И все для того, чтобы удовлетворить требования тирана-самодержца, который начал эту политику, отчаянно пытаясь вернуть себе утраченный политический капитал, а затем опьянился вкусом, очевидно, легкой победы. Для большого числа территорий войны Юстиниана стали абсолютной катастрофой, и это, наверное, вывод, который нуждается в акценте больше, чем любой другой. История слишком часто была виновной в том, что поддерживала точку зрения правителей-деспотов при описании их славных побед, тогда как нужно еще так много сказать.