Текст книги "Падение Римской империи"

Автор книги: Питер Хизер

Ответ Августина на разграбление Рима поставил на всех этих удобных представлениях огромный черный крест. Империя стала всего лишь одним из многих государств, существовавших на протяжении истории человечества; она не отличалась уникальными достоинствами, ее существование также не обещало быть исключительно длительным по велению судеб.

В связи с событиями до и после разграбления Рима и ответом на его падение мы сталкиваемся с двумя контрастирующими между собой интерпретациями значения этих трех августовских дней 410 г. С одной стороны, и Иероним, и Августин каждый на свой лад красноречиво свидетельствуют о том, что мир перевернулся с ног на голову. С другой стороны, мы видим, что город разграбили по весьма прозаической причине: Алариху нужно было вознаградить своих сподвижников за верность, после того как более обширные его планы, имевшие целью процветание готов, оказались расстроены. В трактате «О граде Божием» Августин проявил слишком большую осторожность, чтобы выразить свое мнение о том, означает ли разграбление Рима, последовавшее за «римскими каникулами» готов, гибель империи. Это заставляет нас воздержаться от поспешных выводов: прежде необходимо пристальнее оценить стратегическое положение империи.

В октябре – ноябре 417 г. Рутилий Клавдий Намациан медленно возвращался назад, в Галлию. Этот уроженец Толозы (нынешней Тулузы) провел в Италии несколько лет: в 412 г. он занимал пост магистра оффиций при дворе Гонория (ту самую должность, которая дала возможность Олимпию «подкопаться» под Стилихона), а затем в течение короткого срока – пост городского префекта в Риме летом 414 г. Прибыв в Галлию, он создал эпическую поэму «De reditu suo» («О возвращении на родину» ^{235} ), где описал свое путешествие. Первая книга содержит 644 стихотворные строки, но рукопись обрывается уже после шестьдесят восьмой строки второй книги. В этот момент Рутилий находился только где-то близ побережья северо-западной Италии. Хотя еще одна страница – что-то около сорока строк – была обнаружена в конце 1960-х гг. (в XVI в. ее использовали, чтобы починить книжный том в монастыре в Боббио), мы по-прежнему не уверены, где именно в Галлии закончилось странствие Рутилия. Путешествие проходило по морю:

 
Ныне, когда и Аврелиев путь, и этрусские пашни
Гетским огнем и мечом разорены, и когда
Всюду леса без жилья, и на реках мостов не осталось, —
Лучше неверным волнам вверить свои паруса.
 

Система гостиниц и стойл на Аврелиевой дороге (Via Aurelia), главной дороге, проходившей по западному побережью Италии и облегчавшей движение к Риму и обратно таких путешественников, как Феофан (см. гл. II), так и не была восстановлена с того времени, как готы заняли эту область в 408–410 гг. Но Рутилий вовсе не чувствовал себя разочарованным. Поэма открывается воспоминанием об усладах жизни в Риме, вовсе не уменьшившихся после разграбления города:

 
Быстрый отъезд мой тебя удивит, любезный читатель:
Как это можно – спешить римских лишиться услад?
Всем почитающим Рим и век не покажется долгим —
Всякий срок невелик для бесконечной любви.
Сколь блаженны, и как блаженны, и мне ли исчислить
Тех, кто судьбою рожден в этой счастливой земле,
Тех, кто умножил от римских отцов благородное племя
И возвеличил своей славою римскую честь!
 

Разграбление Рима не оставило в уме Рутилия ни малейшего сомнения в предназначении империи, в ее миссии – нести цивилизацию человечеству:

 
Милости, равные солнца лучам, достигают пределов,
Где обтекающий мир волны несет Океан.
Встав из твоих же земель, в твои же опустится земли
Сам всеобъемлющий Феб, мчась для тебя лишь одной…
Сколь простирается ввысь животворная наша природа,
Столь же доступна земля доблести, Рома, твоей.
Разным народам единую ты подарила отчизну,
Благо – под властью твоей им беззаконье избыть;
Ты побежденным дала участие в собственном праве,
То, что было – весь мир, городом стало одним.
 

Здесь мы видим все старые идеи, имевшие место в период расцвета империи.

Поэма очень необычна. Мы видим Рутилия, возвращающегося в Галлию через десять лет после того, как вандалы, аланы и свевы превратили ее в огромный погребальный костер; он подробно описывает доблести Рима, хотя прошло всего семь лет после разграбления города. Однако он занимал высокую должность при дворе Гонория, потрепанного в боях, и, как и все остальные, хорошо видел размеры стоявшей перед ним задачи. Он возвратился в Галлию, готовый засучить рукава:

 
…своего земляка галльские пашни зовут.
Обезобразили их бесконечные войны, и все же
Чем неприглядней их вид, тем еще больше их жаль.
Можно простить небрежность к согражданам в мирное время,
Здесь же общий ущерб требует личных забот.
 

Вера Намациана в римские идеалы покоится на стремлении восстановить то, что разорили варвары, а не на заблуждении, будто событий последнего десятилетия просто не было:

 
Ты же [Рим], обиду забыв, позабудь и причину обиды —
Преодоленная скорбь скрытые раны целит…
То, что не тонет в воде, всплывает с новою силой,
Чем его глубже топить, тем оно легче всплывет;
Факел, опущенный вниз, обретает новое пламя, —
Так, просиявши, и ты к высям стремишься из бед…
 

Рим претерпел куда более тяжелые удары от Карфагена и кельтов. Он возродится, подобно фениксу, страдания укрепят и обновят его.

Рутилий был не единственным римлянином галльских кровей, имевшим в 417 г. такие твердые убеждения. Он был язычником, принявшим вызов истории и судьбы, но религиозные различия не играли определяющей роли в его видении. В том же году в поэме «Carmen de Providentia Dei» («Песнь о Промысле Божием») галльский поэт-христианин отразил ту катастрофу, от которой пострадала Галлия в последнее десятилетие. Этот анонимный автор принадлежит к той же традиции, что и галльские поэты, о которых мы говорили выше, и его произведение отражает целый ряд подобных тем. Однако по прошествии этих нескольких лет он видит случившееся в несколько иной перспективе:

«О ты, оплакивающий неухоженные поля, покинутые дворы и разваливающиеся террасы своей сожженной виллы, не следует ли тебе оплакивать свои собственные потери, когда ты заглядываешь в тайники своего сердца, красоту, покрытую слоями сажи, и врага, бунтующего в цитадели твоего порабощенного ума? Если эта цитадель не сдалась… то эти рукотворные красоты уцелеют, дабы свидетельствовать о добродетелях богоизбранного народа».

Этот отрывок напоминает о Ветхом Завете: богоизбранный народ подвергся уничтожению, поскольку он уклонился от путей праведных. Однако у текста есть и второй, скрытый смысл: «Если у вас остались хоть какие-то внутренние силы, давайте стряхнем рабье ярмо греха, разобьем цепи и вернем нашей родной земле свободу и славу». Из его уст едва не раздается призыв к оружию: «Не будем бояться, ибо мы потерпели поражение, ударившись в бегство в первой схватке [лишь для того, чтобы] вступить в дело и оказать сопротивление во второй битве».

Поэт подразумевал, что его идеи следует понимать в духовном смысле, однако мы также понимаем, что его текст имеет и политический смысл. Духовное обновление должно принести победу и процветание на земле, как и на небе. Мировая катастрофа представляла собой не напоминание об отличии между Небесным Градом и земным царством, но призыв к моральной реформе. Здесь нет отрицания империи и ее цивилизаторской миссии. Усилиями варваров совершилось самое худшее, но то был лишь первый раунд; во втором раунде империи предстояло добиться триумфа. В этом отношении галло-римские язычники и галло-римские христиане были единодушны. Их идеи полностью отличались от представлений Августина.

Источником этой обновленной веры стала исключительная по масштабам перемена, происшедшая в Северной Европе в течение десяти лет после разграбления Рима. Когда мы оставили разговор на эту тему (речь шла о событиях 410 г.), перспективы выглядели устрашающими. Невозможно было двинуть римскую армию в Италии против готов Алариха, поскольку существовала опасность, что в этом случае Константин III, по-прежнему стремившийся свергнуть Гонория, так сказать, войдет с черного хода. Вандалы, аланы и свевы сосредоточили свое внимание на Испании и в тот момент были заняты дележом ее территории между собой. Константин контролировал не только британские провинции, но и военные силы Галлии; его шпионы действовали в Испании и Италии. Контроль над Западной Римской империей, таким образом, осуществляли две группировки варваров и узурпатор, чьи действия оказались неожиданно успешными. Теперь, семь лет спустя, значительная часть имперской головоломки оказалась собрана, и все вновь выглядело прекрасно.

Главным творцом всего этого был опытный военачальник по имени Флавий Констанций ^{236} . Иллириец из балканского Наисса (современный Ниш), сердца одной из областей, где набирались римские войска, поначалу он вступил в армию Восточной империи и участвовал во многих кампаниях Феодосия I. Вероятно, он, подобно Стилихону, впервые оказался на Западе в ходе кампании против узурпатора Евгения и, опять-таки подобно Стилихону, остался там; тогда ему могло быть за тридцать. Как мы увидим, есть веские основания считать, что он был сторонником прежнего главнокомандующего, хотя он еще не добился настолько высоких чинов, чтобы заслужить поминания в источниках времен жизни Стилихона. «Во время официальных процессий Констанций был мрачен, с потупленным взором; у него были глаза навыкате, длинная шея и крупная голова, всегда неуклюже двигавшаяся над шеей лошади, на которой он ехал, искоса поглядывая по сторонам… Но на пирах и празднествах он держался столь весело и любезно, что даже соперничал с шутами, часто игравшими близ его стола» (Olympiod. Fr. 23).

Да, он был не похож на харизматического героя в нашем представлении. Однако его любезность в приватных ситуациях, о которой сообщает нам Олимпиодор, была в высшей степени ценным качеством. Кроме того, не приходится сомневаться, что к восстановлению Западной империи он приступил весьма энергично.

Флавий Констанций получил пост верховного командующего войсками Запада (magister militum), который прежде занимал Стилихон, в 410–411 гг. На его близость к последнему указывает тот факт, что он сыграл главную роль в воздаянии главному виновнику заговора против Стилихона. Олимпий встретил свой ужасный конец – его забили до смерти – почти в это самое время. Когда дела при дворе были улажены так, как хотелось Флавию Констанцию, он быстро обратился к более важным проблемам. Он мобилизовал италийскую армию, дабы повести ее в битву, и первой его мишенью стал Константин III.

К этому моменту дела в Галлии приняли интересный оборот, что помогло нашему герою в его начинаниях. Константин рассорился с одним из своих военачальников, Геронтием, который зашел так далеко, что провозгласил императором своего собственного ставленника, Максима ^{237} , и двинулся на главную квартиру Константина в Арле. Поэтому когда италийская армия Константина достигла города, ей пришлось вначале нанести поражение силам Геронтия. Это удалось осуществить должным порядком: достаточно было обратить оставшиеся войска Геронтия против него, и он покончил с собой. Еще одна проблема оказалась связана с дополнительными силами под предводительством другого крупного военачальника, Эдобиха, набравшего ауксилиариев из числа франков и алеманнов, чтобы те сражались вместе с отрядами римской армии в Галлии, оставшимися под его командованием. Констанций вновь одержал победу. Чтобы противники сдались, Константину III обещали сохранить жизнь, но обещание оказалось нарушено. По пути к Гонорию он был убит, и 18 сентября 411 г. в Равенну доставили лишь его голову на острие кола. Достаточно было провести кампанию в течение одного сезона, чтобы покончить с узурпатором, который всего два года назад заставлял Гонория бояться за свою жизнь.

Однако с проблемой узурпации еще не было покончено. В римской политике одна узурпация обычно порождала другую, особенно когда положение первого узурпатора становилось шатким. Смесь честолюбия и страха воздаяния заставляла участников первого восстания попытаться попробовать свои силы во втором. В 411 г. Геронтий не был единственным, кто чуял, что прольется кровь Константина: то же касалось галльского аристократа по имени Иовин. Он действовал на территориях, расположенных значительно дальше к северу. По-видимому, его провозгласили императором в Майнце в провинции Верхняя Германия; основу его военной мощи, по-видимому, составляли до сих пор не покорившиеся солдаты из римской Галлии вкупе с бургундами и аланами ^{238} . Кроме того, он получил значительную поддержку со стороны готов Алариха, которые теперь находились в Галлии и которыми предводительствовал шурин Атаульф. Это была мощная группировка сил, однако их союз был искусственного характера, и Констанций не стал спешить и трезво оценил ситуацию. Вместо того чтобы броситься в бой, он использовал свое дипломатическое искусство, дабы усилить разлад между элементами предполагавшегося объединения Иовина, и в 413 г. получил заслуженную награду. Готы перешли на сторону римлян, и узурпатору оставалось лишь сдаться – яркая демонстрация мощи группировки, собранной Аларихом. Казненный по пути к Гонорию, он повторил судьбу Константина. Как полагалось, его голову надели на кол 30 августа того же года.

Попытка сосредоточиться на уничтожении узурпаторов до вступления в борьбу с варварами может показаться ошибкой с точки зрения приоритетов, и историки часто критиковали ее. Но для того, чтобы противостоять смертельным угрозам, нависшим над империей, любому лидеру потребовалось бы задействовать все ресурсы империи; в особенности они были бы нужны на фронте. Летом 413 г. Констанций наконец завершил борьбу с узурпаторами, в результате чего впервые с 406 г. главные армии Западной Римской империи, британские, галльские и испанские части которых ранее перешли на сторону Константина III, Геронтия и Иовина, наконец объединились. Наведя, так сказать, порядок в доме и объединив некогда разрозненные части армии под своим началом, Констанций оказался готов разобраться с прочими проблемами. Он поступил весьма разумно, пообещав увеличить жалованье войскам, которые лишь вчера сражались на стороне врага, прежде чем направить их против различных варварских племенных группировок на территории Западной Римской империи ^{239} . В различных отрядах армии Констанция было немало варваров, завербованных поодиночке, которые были счастливы служить под римскими знаменами. Но такие варвары, каждый из которых был, что называется, сам по себе, и массы независимых готов, вандалов, аланов и свевов представляли собой далеко не одно и то же. Первой задачей этой вновь объединенной армии стало подчинение готов.

Разграбив Рим, готы двинулись на юг. Попытка Алариха стабилизировать положение своего племени в империи провалилась, ион задумал полностью изменить свою стратегию: теперь он стремился полностью переместиться в Северную Африку. Но тут как нельзя более вовремя разыгрался шторм, разбивший собранный им флот. Вскоре после этого Аларих скончался. В 411 г. Атаульф повел готов в Галлию, где, как мы уже видели, вначале поддержал узурпатора Иовина, а затем перешел на сторону римлян.

Взаимоприемлемые отношения между готами и римлянами еще предстояло установить. Мы знаем о нескольких стычках между готами и силами Констанция близ Марселя в конце 413 г.; также известно, что готы в конце концов осели в Нарбонне. То, что текст «Истории» Олимпиодора утрачен, создает нам немалые трудности (как и во многих других случаях), все свидетельствует о том, что Атаульф продолжал требовать куда более высокую цену за соглашение, нежели Констанций был готов за него заплатить. Историк Орозий (VII. 43. 2–3) сообщает, пересказывая чью-то беседу со св. Иеронимом, что «в Нарбонне он был весьма дружен с Атаульфом и часто… слышал, как последний, будучи в хорошем настроении и добром здравии [т. е. пропустив несколько чарок], имел обыкновение отвечать на вопросы. Представляется, что поначалу он страстно желал изгладить самое имя Рима и превратить римскую землю в готскую и по имени, и по сути, так что, попросту говоря, готская держава должна занять место римской, а он, Атаульф, станет тем, чем некогда был Цезарь Август. Уяснив из должного опыта, что готы, будучи необузданными варварами, совершенно неспособны повиноваться законам, и в то же время полагая, что государство не следует лишать законов, ибо без законов государство – не государство, он [Атаульф] решил искать для себя хотя бы славы в том, что возродит и укрепит славу римлян силами готов, желая восстановить Римскую империю и тем прославиться в потомках».

Что конкретно понимал под этим Атаульф, явствует из его действий. В обозе с награбленным добром, вывезенном готами из Рима, в качестве военной добычи находились два человека: Приск Аттал (Аларих убедил сенат провозгласить его императором, а в 409–410 гг. тот был низложен) и сестра императора Гонория, Галла Плацидия. В 414 г., после гибели Иовина, Атаульф извлек стратегическую выгоду из обоих своих заложников. Аттал, которого Аларих бесцеремонно лишил пурпура, чтобы заключить соглашение с Гонорием, был восстановлен в императорском сане. Настала очередь использовать Плацидию с целью шантажа. В январе 414 г., как сообщает Олимпиодор (fr. 24), Атаульф женился на ней «по совету и с благословения Кандидиана… в доме некоего Ингения, первого человека в городе [Нарбонне]. Плацидия сидела в украшенном по-римски брачном чертоге, в царском уборе; рядом с ней сидел Атаульф, облаченный в хламиду и другие римские одеяния. Среди прочих свадебных даров Атаульф подарил пятьдесят красивых юношей, одетых в шелковые одежды; каждый из них держал на руках по два больших блюда, полных одно золотом, а другое – ценными, вернее бесценными камнями, которые были похищены в Риме после взятия города готами. Затем сказаны были эпиталамии сначала Атталом, а затем Рустикием и Фивадием».

Очевидно, Атаульф следовал здесь более честолюбивому из двух планов Алариха – тому, который предполагал блестящую карьеру при императорском дворе. В должный срок Плацидия забеременела и родила сына; гордый отец нарек его Феодосием. Это было в высшей степени символично: младенец Феодосий был внуком одного римского императора с таким именем и двоюродным братом другого – правителя Восточной Римской империи Феодосия II, сына Аркадия, младшего брата Гонория. Если вспомнить, что на тот момент Гонорий не имел детей (он так и остался бездетным), это рождение обещало прямо-таки блестящие перспективы. Король готов стал отцом ребенка, который имел все основания стать наследником престола Западной империи.

Но в реальности оказалось, что Атаульф переоценил собственные возможности. Констанций и Гонорий желали возвращения Плацидии, но без мужа-гота. Они отказались заключить с Атаульфом соглашение на тех условиях, которые он предложил. Так или иначе, в стратегическом плане в одном отношении готы были весьма уязвимы: с 408 г., т. е. с того момента как они переместились в Италию, им пришлось действовать, не имея надежного источника продовольствия. В те славные для них годы, когда произошло разграбление Рима, у них было много военной добычи; теперь Констанций с характерной для него проницательностью безошибочно угадал их слабое место. Он предпочел не рисковать своей армией, двинув ее в бой, а блокировал готов и с суши, и с моря. К 415 г. в Нарбонне кончилась провизия, и готы отступили в Испанию в поисках продовольствия. Констанцию весьма помогло в его стратегии одно из редких в истории совпадений: юный Феодосий скончался вскоре после рождения и был похоронен безутешными родителями в серебряном гробу в барселонской церкви. В результате Атаульф лишился одного из своих козырей. Констанций продолжал давление на готов, и, как и следовало ожидать, они – или по крайней мере часть из них – дрогнули. Главной проблемой, мешавшей урегулированию – актуальной с того момента, как Атаульф покинул Иовина в 413 г., была решимость Атаульфа стать большим человеком в империи.

Летом 415 г. недовольство политикой Атаульфа и ее ценой для готов достаточно возросло, чтобы спровоцировать попытку переворота, в результате которой Атаульф был смертельно ранен. После его смерти (о которой в Константинополе объявили 24 сентября) его брат и дети от первого брака были перебиты Сергерихом, принадлежавшим к знатному готскому роду, который прежде соперничал за лидерство среди готов, ранее объединенных Аларихом. Но всего через семь дней Сергерих также был устранен, и власть перешла к некоему Валии. Никто из преемников Атаульфа не состоял в кровном родстве ни с ним, ни с Аларихом. Валия уступил давлению римлян и вернул Плацидию, вдовую и бездетную. Взамен Констанций передал готам шестьсот тысяч модиев зерна. Итак, первые два шага на пути к мирному договору, предусматривавшему значительно меньшую роль верхушки готов в империи, были сделаны ^{240} .