Текст книги "Жар-птица"

Автор книги: Петре Испиреску

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Петре Испиреску
ЖАР-ПТИЦА

Страстный фольклорист и писатель-самоучка Петре Испиреску[1]1
  Писатель родился в 1830 г. в бухарестской окраине Пескария Веке. Его родители – Георге и Елена – были замечательными сказителями, и этот талант унаследовал и их сын. Петре, по настоянию матери, был отдан учиться грамоте у церковных дьячков, но из-за тяжелых материальных условий был вынужден зарабатывать себе на хлеб уже с 12-тилетнего возраста; он работал подмастерьем в типографии 3. Каркалеки, где, овладев типографским ремеслом, со временем сам становится патроном и затем руководит рядом типографий: «Национальной», «Государственной типографией» и «Типографией Румынской Академии». Работая в типографии, он знакомится с плеядой выдающихся мастеров слова того времени и пользуется их благосклонным вниманием и признанием. Советы и поддержка таких литераторов, как А.И. Одобеску, Б. П. Урбан-Ярник и др., а также его собственная страсть к чтению, помогли Петре Испиреску стать отличным знатоком румынской литературы и отечественного народного творчества. Он самостоятельно выучил французский язык и перевел «Руины Пальмиры» Вольнея; этот перевод сохранился в рукописи. Признание писателя принес ему выход в свет в 1872 г. сборника «Легенды и сказки румын. Загадки и поговорки» (II том вышел в 1876 г.), затем вышли: «Народные побасенки и сказки», тт. I—II (1873—1874 гг.), «Жизнь н деяния Михая Храброго» (1876 г.), «Румынские и французские сказки», теоретический труд (1877 г.), «Народные пословицы», I (1882—1883 гг.), «Сказки, побасенки и шутки» (1883 г.) и др. Петре Испиреску сотрудничал в различных редакциях печатных изданий, таких, как «Траянова колонна», «Семья», «Литературный журнал», «Журнал по истории, археологии и филологии», «Трибуна». Скромное существование, тяжкие условия типографской работы, бессонные почи, проведенные за чтением и в творческом горении, постоянные заботы о содержании своей многочисленной семьи сильно подорвали его здоровье, и в 1887 году, в возрасте 57 лет Петре Испиреску преждевременно уходит из жизни.


[Закрыть], по очень меткому высказыванию известного румынского писателя-драматурга Барбу Штефэнеску-Делавранчи, был «царем румынских сказок». Он обладал таким редким и трудно поддающимся какой-либо классификации писательским дарованием, при котором «найденная» автором сказка полностью сохраняла свою самобытность, и в то же время в ее стилизации чувствовалось вмешательство твердой руки писателя, правда, очень тонкое, чуткое и исключительно искусное. К творчеству Иона Крянгэ и Иоана Славича, к примеру, смело можно применить формулу «литературно-обработанной» сказки, поскольку там налицо как изобретательность, так и индивидуальные стилистические приемы этих двух писателей, и не в последнюю очередь их мировоззрение. А к какой категории следует тогда отнести сказки Петре Испиреску? В конце каждой из них указан источник, из которого она почерпнута. Например, сказка «Жар-птица» была рассказана в 1868. году одним солдатом из села Бульбуката Влашского уезда и пересказана с его уст братом писателя – Г. Испиреску; сказка «Греучану» была услышана писателем от Константина Михалаке с бухарестской окраины Деля Веке в 1876 г. и т. д. Естественно, однако, что первичный материал сказки просеивается писателем сквозь более тонкое по сравнению с народным сказителем сито, и нужное слово подвергается стилизации, хотя и подобного объяснения авторского приема по обработке материала не вполне достаточно. Скорее всего, речь здесь идет о переработке сказочного материала в наиболее соответствующем ей народном духе. Тот же Барбу Штефэнеску-Делавранча в своей работе, посвященной Петре Испиреску и опубликованной в декабре 1887 года в газете «Румын», исключительно художественно отображает этот творческий процесс: «В сказке тебе дается перечень событий, зачастую не всегда представляющих интерес, и несколько фразеологических выражений, то есть канва и лишь набросок узора. Бескрайнее поле деятельности по отбору и обработке материала представляет собой саму жизненность и прелесть творческого акта. Вот это-то и вручил народ Испиреску, и никто как он не смог придать больше жизненности, отдавая им собственные жизненные соки, этим необычным, уже отжившим свое героям нашего прошлого. Благодаря ему отрывочные описания событий и обрывки фраз обрели необходимое для брожения тепло, энергию и появились на свет, окрашенные в яркие, чарующие взор тона. В огромной домне, неизвестные и бесформенные металлы, нагроможденные друг на друга, плавятся, перемешиваясь и сливаясь, а затем ярким и блестящим сплавом отливаются и застывают в чудодейственных формах артиста. Испиреску являл собой титаническую домну, в которой переплавилось неизведанное наследие наших легенд, он был артистом-творцом, задумавшим и создавшим чудотворные матрицы, в которых отлились формы для этих легенд». Сказки в толковании Петре Испиреску являются прототипами, цельными или только обогащенными, смотря по тому, как писатель комбинирует эпизоды. Рассматривая их по традиционной классификации С. Томпсона «The Types of the Folktale» либо анализируя их по установленным В.И. Проппом в «Морфологии сказки» критериям, мы отметим у Испиреску наличие всех присущих этому жанру черт и приемов, а также некоторые писательские дополнения повествовательного характера. Так, сказки «Мал-да-удал и золотые яблоки» и «Греучану» отличаются ветвистой и обширной эпикой, в которой не упущено ни одного элемента, характерного для жанра иллюстрированной сказки. Мы говорим богатое, а не многословное или пространное повествование, поскольку писатель одинаково соблюдает как строгость так и нормы построения, присущие народной сказке, что позволяет ему создать весьма доходчивый и легко поддающийся расшифровке текст. Таким образом, мы можем рассматривать сказки Петре Испиреску как повествовательный «синтаксис», расширенный и обогащенный фантазией писателя в пределах, допускаемых народным пластом, и в то же время повествование логичное, выраженное доходчивым языком. В этом смысле вышеупомянутые сказки бесспорно являются образцом. А вот в сказке «Жар-птица» происходит весьма интересное, на наш взгляд, повествовательное, как в современном романе, смещение. Что же там происходит? Мудрый и богатый царь велел своим лучшим мастерам выстроить невиданную по красоте и размерам церковь, однако всякий раз уже возведенный купол церкви обрушивался (тема, схожая с легендой о Мастере Маноле). Однажды царю приснился сон: ежели привезенная из-за тридевяти земель Жар-птица совьет себе гнездо на верхушке церкви, то та будет стоять во веки веков. Оба старших царских сына пускаются разыскивать Жар-птицу» но обратно не возвращаются. Отправляется в путь и их младший брат, а во время его отсутствия возвращаются его старшие братья с Жар-птицей и прекрасной рабыней впридачу. В этом месте писатель, – поскольку такой литературный «трюк» не с руки народному сказителю, – прерывает естественный ход повествования: должно было бы следовать описание всех перипетий и приключений младшего брата; вставляя эпизоды, взятые из конца сказки: возвращение двух старших братьев, пытавшихся избавиться от своего младшего брата, возвращение последнего в виде чабана и его встреча с отцом. После чего снова следует прерванная нить повествования о перипетиях младшего царского сына и рабыни-царевны. Таким образом, Петре Испиреску удалось добиться того, что невозможно было ожидать от сказки, главной чертой которой является типичность, а именно – сюрприза! Совершенно необычной сказкой, однако на этот раз по своему содержанию, является «Молодость вечная, жизнь бесконечная», услышанная Петре Испиреску от отца. Здесь трудно установить, где начинается и где кончается выдумка писателя, поскольку типичного сюжета в данном жанре не существует в рамках сравнительного народного творчества. Может, лишь в древней мифологии можно отыскать некоторые сходные аспекта, когда простой смертный в своей любви к созданию, обладающему сверхъестественной силой, становится также бессмертным при одном-единственном условии: не оглядываться на прошлое, в тот мир, выходцем из которого он является. Сказки Петре Испиреску чаруют нас и своим стилистическим построением и выразительностью языка, отличающегося своей живостью, связной и плавной динамикой и в тоже время поэтичностью, в нем редки региональные обороты и тем самым сказки Петре Испиреску становятся доступны любой категории читателей, являясь в некотором смысле квинтэссенцией народного языка. По словам Барбу Штефэнеску-Делавранчи, в лице Петре Испиреску в самой изысканной форме нашел свое выражение гений румынского народного сказителя.

ПАУЛ ДУГНЯНУ

МОЛОДОСТЬ ВЕЧНАЯ, ЖИЗНЬ БЕСКОНЕЧНАЯ

Живало-бывало, да навек пропало, а кабы не бывало, то и сказке не быть. В ту пору, когда на тополе груши росли, на раките фиалки цвели; когда медведи на хвостах бились, когда волки с ягнятами в обнимку ходили; когда блох ковали и в одну подкову девяносто девять гвоздей вбивали и в небеса бросали, чтобы там сказки собирали; когда мухи на стенке писали…

 
А коли кто мне не верит, тот
сам будет обманщик и врет.
 

Жил да был важный царь с царицей, оба молодые, красивые, а детей у них не было, хоть они и все делали, что для этого надобно; к каким только колдунам да мудрецам не ходили, чтобы на звездах им почитали да погадали, будут ли у них детки, – все понапрасну. Вот как-то услышал царь, что есть в одном ближнем селе один дошлый мужик, и послал за ним, а тот посыльным в ответ: мол, кому до него дело есть, тот пускай сам к нему и идет. Ну, собрались царь с царицей, взяли с собой свиту важных бояр, стражников да прислужников и отправились к тому мужику. А мужик, как приметил их издали, вышел навстречу и говорит:

– Добро пожаловать в добром здоровьице! Только зачем ты, царь, хлопочешь и все вызнать желаешь? Твое желанье печаль тебе принесет.

– Я не за тем пришел, чтобы про это тебя спрашивать, – отвечает царь, – а желаю знать, нет ли у тебя зелья какого, чтобы помогло нам детей завести.

– Как не бывать, – отвечает мужик. – Да только у вас всего один сын и народится. Будет ваш Фэт-Фрумос и пригож и хорош, да только радости от него вам не видать.

Царь с царицей взяли зелье, довольнешеньки во дворец к себе воротились, и через несколько дней царица затяжелела. Вся прислуга, весь двор и все царство радовались, когда про то весть прошла. Но дитя еще не успело родиться, а уж плакать начало и ничем успокоить его было немыслимо. «Не плачь, замолчи, дитятко, – говорил ему царь, – я тебе такое-то и такое-то царство отдам. Замолчи, сынок, я дам тебе в жену такую-то или такую-то царевну». И по-всякому его уговаривал. Но видя, что тот все уняться не может, сказал еще напоследок: «Замолчи» дитятко, дам я тебе молодость вечную, жизнь бесконечную!»

Тут дитя сразу смолкло и на белый свет появилось. Царская прислуга сразу – в барабаны бить и в трубы трубить и по всему царству целую неделю весь народ пировал-веселился.

Чем больше младенец рос, тем разумнее и смелее делался. Его в ученье отдали, мудрецов к нему приставили и все, чему другие ребятишки научатся за год, он схватит за месяц. Царь от радости чуть не умрет да опять воскреснет. В царстве все похвалялись, что вот будет у них царь завидный да мудрый, как Соломон. Но в одну пору, не знаю, что с ним такое сделалось, только стал он печален, тосклив и все думу какую-то думает. А как исполнилось молодцу пятнадцать годков и царь по этому случаю пировал с боярами да верными царскими слугами, Фэт-Фрумос поднялся из-за стола и говорит:

– Батюшка, настала пора, дай мне, что при рожденья моем обещался.

Услышав это, царь глубоко опечалился и сказал:

– Да как же я, сынок, могу тебе дать такое неслыханное – невиданное? Ведь я тебе тогда просто так обещался, чтобы только тебя успокоить.

– Что ж, коли ты, батюшка, не можешь мне дать обещанного, придется мне весь белый свет обойти, пока не найду я того обещанья, ради которого родился на белый свет.

Тут царь вместе со всеми боярами на колени пали, стали его упрашивать не бросать царство. Потому как, говорили бояре, твой батюшка-царь состарился и мы тебя посадим на трон и дадим тебе в жены самую распрекрасную на всем белом свете царевну. Но он от своего решенья не отказался, как кремень на своем стоял, и батюшка-царь, раз такое дело, перечить не стал, и велел ему в путь собираться и запастись всем, что в дороге надобно.

Вот пошел Фэт-Фрумос на царскую конюшню, где стояли самые во всем царстве славные жеребцы, и стал выбирать коня, да только на которого положит руку и схватит за хвост, тот сразу – хлоп оземь, и так всех коней повалил. Напоследок, когда уже уходить собирался, оглядел еще раз конюшню и приметил в углу конягу – сапного, коростяного, кожа да кости, и подошел. А как только 8а хвост его ухватил, тот повернул голову со словами:

– Что прикажешь, хозяин? Слава тебе, господи, дождался, довелось мне еще богатырскую руку узнать.

И застыл на ногах, стоит, как свеча, не пошелохнется. Тут Фэт-Фрумос рассказал ему, что задумал, и конь ему отвечает:

– Чтобы добыть, что тебе надобно, должен ты попросить у батюшки его меч, копье, лук и колчан со стрелами да одежду, какую он в молодости носил. А меня ты сам должен холить-выхаживать шесть недель и кормить вареным в молоке овсом.

Попросил он у царя все, что конь велел, царь позвал управителя царского двора и приказал открыть все сундуки с одеждой, чтобы царевич выбирал, что ему по душе. Фэт-Фрумос три дня и три ночи в сундуках рылся и наконец нашел на дне одного сундучишка оружие и одежду своего батюшки, еще когда тот молод был. Да только оружие-то заржавело. Он сам своими руками принялся ржавчину отчищать и через шесть недель оно все блестело, как зеркало. И коня своего выхаживал, как было велено. Хлопот было по горло, да он своего добился.

Вот сказал Фэт-Фрумос своему коню, что одежда и оружие приготовлены и почищены, конь сразу встряхнулся и все коросты, весь сап с него осыпались, и стал он, как и на свет появился, гладким, в теле и о четырех крыльях. Увидав это, Фэт-Фрумос говорит:

– Через три дня в путь тронемся!

– Будь здоров, хозяин, я хоть сейчас готов, только прикажи, – отвечает конь.

На третий день с утра весь двор и все царство печалилось-плакало. Фэт-Фрумос, снарядившись по-богатырски, с мечом в руке и верхом на коне, которого выбрал, простился с царем, с царицей, со всеми большими и малыми боярами, с войском и дворцовыми слугами, и те со слезами на глазах молили его никуда не ездить, а то не ровен час – про. падет. Но он пришпорил коня, и, как ветер, вылетел за ворота, а за ним вослед с припасами да деньгами сотни две верховых стражников, снаряженных царем в охрану.

Выехав за пределы царства своего отца-батюшки и очутившись в пустыне, Фэт-Фрумос разделил все припасы между стражниками, попрощался с ними и отправил назад, а себе оставил припасов ровно столько, сколько мог его конь свезти. И отправился на восток и все ехал да ехал, три дня и три ночи, пока очутился в широком поле, где валялось множество человечьих костей.

Остановился он отдохнуть, а конь и говорит:

– Знай, хозяин, что здесь – владенья злой Ведьмы, и кто на ее землю ступит, тому не бывать живому! Когда-то она тоже была как все, да только проклятье отца с матерью за непослушанье да за расстройство превратило ее в злую ведьму. Теперь она со своими детками, а завтра вон в том лесу мы встретимся с нею, она тебя погубить явится. Велика она – страх, да только ты не пугайся, держи лук наготове, а меч и копье под рукой, чтобы и их в ход пустить, когда надобно.

И легли отдыхать, да то один, то другой на страже стоят.

На другой день, как только заря занялась, они в путь через лес собрались. Фэт-Фрумос оседлал и взнуздал коня, затянул подпругу потуже – и поехали. Вдруг слышат: стук-стукоток. Конь говорит:

– Ну, держись, хозяин, Ведьма близко.

Летит она, так быстро летит – деревья валятся, а конь, как ветер, взмыл над ее головой и Фэт-Фрумос стрелой угодил ей в ногу. Только хотел другую стрелу пустить, а она кричит:

– Стой, Фэт-Фрумос, я тебе ничего худого не сделаю.

Видит она, что он ей не верит, и кровью своей подписалась.

– Ну, Фэт-Фрумос, – говорит она, – кабы не твой волшебный конь, не бывать бы тебе живому, одолела бы я тебя, а теперь ты меня одолел. Знай, что до нынешнего дня ни один смертный не дерзнул в мои владенья ступить п досюда добраться. Бывало, что и посмеет какой безумец, да едва только в поле ступить успеет, где ты кости видал.

Приехали они к ней домой. Ведьма напоила его, накормила, приняла по-доброму, как полагается. А когда они за столом сидели да угощались, Ведьма все от боли стонала, и вот он вытащил из своей сумы ногу, на место ей вставил, и она сразу выздоровела. От радости Ведьма три дня и три ночи его угощала и сказала, чтобы он выбирал себе в жены одну из ее троих дочерей, прекрасных как феи; но он отказался и прямо сказал ей, чего он ищет. Тогда она ему говорит:

– С таким конем да с таким богатырством, я думаю, будет тебе удача.

Через три дня они в путь собрались и отправились. Едет Фэт-Фрумос, едет и опять едет, путь долог и вот, когда они миновали пределы Ведьминых владений, выехали на чистое поле: по одну сторону – трава свежая, а по другую – опаленная. Он и спрашивает коня, отчего это трава опаленная, а конь ему отвечает:

– Здесь мы – во владеньях Скорпии; она сестрой Ведьме приходится, да обе злющие, не могут вместе ужиться. Пало на них проклятье родительское, потому они и стали страшилищами. Враждуют они – страх один, друг у дружки землю отбирают. Когда Скорпия сердится, огонь и смолу изрыгает. Видать, она с сестрой ссорилась и из своих владений гнала, вот и опалила траву там, где прошла. Она куда как злее сестры и о трех головах. Давай передохнем малость, хозяин, а завтра с утра надо наготове быть.

На другой день они собрались, как и в первый раз, во владеньях Ведьминых, и тронулись в путь. Вдруг слышат рев и вой, каких и представить нельзя.

– Будь наготове, хозяин, Скорпия проклятущая близко.

Скорпия от злости чуть не лопается, пламя изрыгает, буйным ветром летит. А конь стрелой взмыл кверху и боком маленько повернулся. Фэт-Фрумос стрелу пустил – одна голова долой. Скорпия слезно пощады просит, мол, она ему ничего худого не сделает, и чтобы заверить его, кровью своей расписалась. Угостила Скорпия Фэт-Фрумоса еще лучше, чем Ведьма, а он ей вернул голову, которую снес стрелой, та ее сразу же прилепила на место, и через три дня они дальше поехали.

Миновали и владенья Скорпии, и все ехали, ехали, пока не выехали на поле, где росли только цветы и была только весна; каждый цветок был по-особенному прекрасен и запах такой – опьянеть можно; и ветерок чуть заметный веял. Тут они остановились передохнуть и конь говорит:

– Досюда, хозяин, мы как-никак добрались, да осталось еще одно трудное дело. Большая опасность нас ждет, и коли бог поможет нам ее избежать, то живы-здоровы будем. Дальше отсюда дворец есть, где живет Молодость вечная, жизнь бесконечная. И тот дворец окружен густым лесом высоким, а там полно всяких самых диких зверей; день и ночь сторожат они неусыпно, и видимо их невидимо, одолеть нельзя, и через лес пройти невозможно. Но мы поднатужимся, сколько можем, и поверху перескочим.

Отдохнули они дня два и опять стали в путь собираться. Тут конь, затая дыхание, говорит:

– Ну, хозяин, затяни подпругу как можно туже, садись на меня да крепче держись в стременах и за гриву; ноги прижми под брюхом, чтобы не мешать мне, когда полетим.

Поднялись они – ив один миг очутились у самого леса.

– Хозяин, – говорит еще конь, – теперь как раз время, когда лесных зверей кормят и они все во дворе собрались. Мы и перелетим.

– Перелетим, – отвечает Фэт-Фрумос, – господь-бог милостив.

Взмыли они и видят: дворец так сверкает, что глаза слепит пуще солнца. Перелетели они через лес и только хотели спуститься на лестницу, что вела во дворец, конь задел ногой за верхушку дерева – и сразу весь лес в движенье пришел: звери ревут – волосы на голове дыбом встают. Поспешили они опуститься-то, и кабы не хозяйка дворца, она как раз на дворе своих деток кормила (это она так лесных зверей называла), пропадать бы им.

От радости, что они очутились там, она их и вызволила, ведь до тех пор ни души не видала в своих владеньях. Остановила она зверей, укротила их и по своим местам отправила. Хозяйка дворца была фея, высокая, статная, нежная и красавица – каких свет не видывал! Фэт-Фрумос, как увидел ее, прямо остолбенел. А она глядит на него кротко и говорит:

– Добро пожаловать, Фэт-Фрумос! Что тебе надобно здесь?

– Да вот, – отвечает он, – ищу Молодость вечную, жизнь бесконечную.

– Коли ищешь то, о чем говоришь, то это здесь.

Тут он спешился и зашел во дворец. А там еще две девицы – одна моложе другой, ее старшие сестры. Он принялся фею благодарить, что она его из беды вызволила, а девицы радехоньки, стали ужин славный готовить и все в золотой посуде. Коня пустили пастись на волю, где оп сам пожелает, потом всем зверям наказ дали, чтобы ему вольно по лесу гулять можно было.

Девицы его уговаривают, чтобы он отныне у них остался, мол, им тоскливо одним, и он не стал дожидаться, чтобы его вторично упрашивали, согласился от чистого сердца, ведь он того и хотел.

Мало-помалу они привыкли друг к другу, он рассказал им, кто оп такой и что с ним приключилось, пока он до них добрался, и вскоре супругом стал младшей сестре. Когда они в брак вступали, хозяйки дворца сказали ему, что он волен ходить где угодно, по всем окрестностям, только в одну долину, которую показали ему, не велели ходить, а то ему худо будет. И еще сказали, что эта долина Долиной Плача зовется.

Жил он там долго, и сам не знал, сколько времени пролетело, ведь он все так же молод был, как и попал туда. Через лес проезжал, ни о чем голова не болела. Наслаждался-нежился в золоченом дворце, жил в покое да мире с женой да с золовками, радовался на красоту цветов да на свежесть и чистоту воздуха, счастлив был.

На охоту ездил частенько. Да однажды гонялся за зайцем, пустил стрелу, пустил другую, не попал, и в досаде погнался за ним, третью стрелу пустил – угодил. Да, несчастный, в горячке-то гоняясь за зайцем, не заметил, что в Долину Плача заехал.

Взял он зайца, домой возвращается, и что бы вы думали? Вдруг его такая тоска охватила по отцу да по матери! Не осмелился он сказать про это сестрам-волшебницам, да те догадались сами, отчего он печалится и покой потерял.

– Заехал, несчастный, в Долину Плача! – говорят они, а сами тревожатся.

– Заехал, дорогие мои, хоть и не желал этакую глупость свершить, а теперь вот тоска грызет по батюшке с матушкой, да и вас покинуть смелости не хватает. Я уже много дней с вами провел и никакой печали не знал. Поеду я, повидаю батюшку с матушкой и назад ворочусь, чтобы уж никогда больше с вами не разлучаться.

– Не покидай нас, любезный наш. Батюшки с матушкой у тебя уже сотни лет в живых нету, да и ты, коли поедешь, боимся, больше уже не воротишься. Оставайся с нами, чуем мы, что ты пропадешь!

Но все мольбы трех сестер да и уговоры коня не могли заглушить в его сердце тоски по родителям, он прямо высох весь от тоски. Ну, напоследок уж конь говорит:

– Коли слушать меня не желаешь, хозяин, знай: что бы с тобой ни случилось, ты сам во всем виноват. Я тебе слово скажу и, коли будешь согласен, назад тебя отвезу.

– Согласен, – с радостью отвечает он, – говори!

– Как только мы приедем во дворец твоего батюшки, ты спешишься, и я назад ворочусь, пусть хоть ты всего на час там задержишься.

– Будь по-твоему, – отвечает Фэт-Фрумос.

Собрались они в дорогу, обнял он сестер, попрощался и поехал, а они остались, вздыхают, слез не могут сдержать. Добрались они до мест, где были владенья Скорпии, – там города стоят, а вместо лесов – поля расстилаются. Спрашивает он то того, то другого про Скорпию и ее дворец, а ему отвечают, что, мол, слыхали от дедов, а те от прадедов байки про эту Скорпию.

– Как же это так? – говорит им Фэт-Фрумос. – Ведь я еще на днях проезжал здесь, – и рассказывает им обо всем.

Люди смеются, думая, что он бредит или сны наяву видит, а он рассердился и дальше поехал, и не заметил, что борода у него и волосы побелели.

Добрались они до владений Ведьмы, он спрашивать стал, как и во владениях Скорпии, и тот же ответ получил. Непонятно ему, как это за несколько дней все места так изменились, и опять в досаде дальше поехал, а борода седая до поясу, и чует он, что ноги у него ослабели, дрожат. И вот приехал Фэт-Фрумос в царство своего батюшки. А там – опять новые люди, новые города, да и старые изменились – узнать нельзя. В конце концов добрался он до дворца, в котором родился. Как только спешился, конь ему руку поцеловал и говорит:

– Прощай, хозяин, я назад ворочусь, откуда приехал. Коли желаешь, садись на меня живее – ив путь.

– Отправляйся с богом, я тоже скоро вернусь.

Копь, как стрела, умчался.

Видит Фэт-Фрумос, что дворец разрушен и бурьяном зарос, и вздыхает, слезы глаза застилают, вспоминает он, как много свету было во дворце и как он в детстве здесь веселился. Обошел он все кругом раза два пли три, осмотрел все напоминавшие о прошлом углы-закоулки, заглянул в конюшню, где коня нашел, спустился в погреб, куда вход был завален обломками.

Смотрит он в ту да в другую сторону, а седая борода уже до колен, веки с трудом поднимает и едва волочит ноги, и ничего не нашел, только сундук кованый. Открыл его, а там нет ничего, поднял крышку ящичка, а оттуда немощный голос ему говорит:

– Добро пожаловать! Припозднился бы ты еще малость, мне бы самой конец!

Смерть, которая вся уж иссохла в ящике и в дугу согнулась, хлоп его ладонью. Он и упал замертво и тут же в прах рассыпался.

А я коня оседлал и вам сказку рассказал.

Записал Петре Испиреску, «Румынские легенды и сказки»