Текст книги "Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса"

Автор книги: Петр Кропоткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

«Сравнительная слабость человека и малая быстрота его движений, – писал он, – а также недостаточность его природного вооружения и т. д., более чем уравновешивались, – во-первых, его умственными способностями (которые, как заметил Дарвин в другом месте, развивались, главным образом, или даже исключительно, в интересах общества); и во-вторых, его общественными качествами, в силу которых он подавал помощь своим собратьям людям и получал ее от них» [139]139
  Descent of Man (2-е изд. С. 63, 64).


[Закрыть].

В восемнадцатом веке было в ходу идеализировать «дикарей» и жизнь «в естественном состоянии». Теперь же люди науки впали в противоположную крайность, в особенности с тех пор, как некоторые из них, стремясь доказать животное происхождение человека, но не будучи знакомы с общественностью животных, начали обвинять дикаря во всевозможных воображаемых «скотских» наклонностях. Очевидно однако, что такое преувеличение еще более ненаучно, чем идеализация Руссо. Первобытный человек не может считаться ни идеалом добродетели, ни идеалом «дикости». Но у него есть одно качество, выработанное в нем и укрепленное самыми условиями его тяжкой борьбы за существования; он отождествляет свое собственное существование с жизнью своего рода; и без этого качества человечество никогда не достигло бы того уровня, на котором оно находится теперь.

Первобытные люди, как мы уже сказали выше, до такой степени отождествляют свою жизнь с жизнью своего рода, что каждый из их поступков, как бы он ни был незначителен сам по себе, рассматривается, как дело всего рода. Все их поведение управляется целым рядом устных правил благопристойности, которые являются плодом их общего опыта относительно того, что следует считать добром или злом, т. е., что полезно или вредно для их собственного рода. Конечно, умозаключения, на которых основаны их правила благопристойности, бывают иногда чрезвычайно нелепы. Многие из них имеют свое начало в суевериях. Вообще, что бы дикарь ни делал, он видит одни только ближайшие последствия своих поступков; он не может предвидеть их косвенные и более отдаленные последствия, но в этом он только усиливает ошибку, в которой Бентам упрекал цивилизованных законодателей. Мы можем находить обычное право дикарей нелепым, но они подчиняются его предписаниям, как бы они ни были для них стеснительными. Они подчиняются им даже более слепо, чем цивилизованный человек подчиняется предписаниям своих законов. Обычное право дикаря – это его религия; это – самое свойство его жизни. Мысль о роде всегда присутствует в его уме; а потому самоограничение и самопожертвование в интересах рода – самое обыденное явление. Если дикарь нарушил которое-нибудь из мелких правил, установленных его родом, женщины преследуют его своими насмешками. Если же нарушение имеет более серьезный характер, тогда его день и ночь мучит страх, что он накликал несчастье на весь род, пока род не снимет с него его вины. Если дикарь случайно ранил кого-нибудь из своего собственного рода, и таким образом совершил величайшее из преступлений, он становится совершенно несчастным человеком: он убегает в леса и готов покончить с собой, если род не снимет с него вину, причинивши ему какую-нибудь физическую боль, или проливши некоторое количество его собственной крови [140]140
  См.: Bastian.Der Mensch in der Geschichte. Bd. III. S. 7. Также: Grey, loc. cit. S. 238.


[Закрыть]. В пределах рода все делится сообща; каждый кусок пищи, как мы видели, разделяется между всеми присутствующими; даже в лесу дикарь приглашает всякого желающего разделить с ним пищу [141]141
  Миклухо-Маклай, в указанном сочинении, тоже упоминает об этом обычае.


[Закрыть].

Короче говоря, в пределах рода правило: «каждый за всех» царствует безусловно, до тех пор, пока возникновение отдельной семьи не начнет разрушать родового единства. Но это правило не распространяется на соседние роды или племена, даже если они вступили в союз для взаимной защиты. Каждое племя или род представляет отдельную единицу. Как у млекопитающих и у птиц, территория не остается нераздельной, а распределяется между отдельными семьями, так и у них она распределяется между отдельными племенами, и за исключением военного времени, эти границы свято соблюдаются. Вступая на территорию соседей, каждый должен показать, что он не имеет дурных намерений и чем громче он возвещает о своем приближении, тем более он пользуется доверием; если же он входит в дом, то должен оставить свой топор у входа. Но ни один род не обязан делиться своей пищей с другими родами: он волен делиться, или нет. Вследствие этого, вся жизнь первобытного человека распадается на два рода отношений, и ее следует рассматривать с двух различных этических точек зрения: отношения в пределах рода и отношения вне его; причем (подобно нашему международному праву) «междуродовое» право сильно отличается от обычного родового права. Вследствие этого, когда дело доходит до войны между двумя племенами, самые возмутительные жестокости по отношению к врагам могут рассматриваться, как нечто заслуживающее высокой похвалы.

Такое двойственное понимание нравственности проходит, впрочем, чрез все развитие человечества, и оно сохранилось вплоть до настоящего времени. Мы, европейцы, кое-что сделали, – не очень-то много, во всяком случае, – чтобы избавиться от этой двойной нравственности; но нужно также сказать, что если мы, до известной степени, распространили наши идеи солидарности – по крайней мере, в теории – на целую нацию и отчасти также на другие нации, мы в то же самое время ослабили узы солидарности в пределах наших наций, и даже в пределах самой нашей семьи.

Появление отдельных семей внутри рода неизбежным образом нарушало установившееся единство. Семья – особняк – неизбежно ведет к отдельной собственности и к накоплению личного богатства. Мы видели, однако, как эскимосы стремятся предотвратить неудобства этого нового элемента в родовой жизни.

В дальнейшем развитии человечества то же стремление принимает новые формы; и проследить различные бытовые учреждения (деревенские общины, гильдии и т. п.), при помощи которых народные массы стремились поддержать родовое единство, вопреки влияниям, стремившимся его разрушить, составило бы одно из самых поучительных исследований. С другой стороны, первые зародыши познания, появившиеся в чрезвычайно отдаленные времена, когда они еще сливались с колдовством, также сделались в руках личности силою, которую можно было направлять против интересов рода. Эти зародыши знаний держались тогда в большом секрете и передавались одним лишь посвященным, в тайных обществах колдунов, шаманов и жрецов, которые мы находим у всех решительно первобытных племен. Кроме того, в то же время, войны и набеги создавали военную власть, а также касту воинов, которых союзы и «клубы» мало-помалу приобретали громадную силу. Но при всем том никогда, ни в какой период жизни человечества, войны не были нормальнымусловием жизни. В то время как воины истребляли друг друга, а жрецы прославляли эти убийства, народные массы продолжали жить обыденной жизнью и отправлять обычную свою повседневную работу. И проследить эту жизнь масс, изучить средства, при помощи которых они поддерживали свою общественную организацию, основанную на их понятиях о равенстве, взаимопомощи и взаимной поддержке – т. е. на их обычном праве, – даже тогда, когда они были подчинены самой свирепой теократии или автократии в государстве, – изучить эту сторону развития человечества, – самое главное в настоящее время для истинной науки о жизни.

Глава IV
Взаимная помощь среди варваров

Великие переселения Возникшая необходимость новой организации • Деревенская община • Общинная работа • Судебная процедура • Междуродовое право • Пояснения, заимствованные из теперешней жизни • Буряты • Кабилы • Кавказские горцы • Африканские племена

Изучая первобытных людей, нельзя не удивляться развитию общительности, которую человечество проявило с самых первых шагов своей жизни. Следы человеческих обществ были найдены в остатках каменного века, как позднейшего, так и древнейшего; а когда мы начинаем изучать современных дикарей, образ жизни которых не отличается от образа жизни человека, в позднейшем каменном веке (неолитическом периоде), мы находим, что эти дикари связаны между собой чрезвычайно древнею родовою организацией, которая дает им возможность объединять свои слабые индивидуальные силы, наслаждаться жизнью сообща и подвигаться вперед в своем развитии. Человек, таким образом, не представляет исключения в природе. Он также подчинен великому началу взаимной помощи, которая обеспечивает наилучшие шансы выживания только тем, кто оказывает друг другу наибольшую поддержку в борьбе за существование. Таковы были заключения, к которым мы пришли в предыдущей главе.

Как только, однако, мы переходим к более высокой ступени развития и обращаемся к истории, которая уже может рассказать нам кое-что об этой ступени, мы бываем поражены борьбой и столкновениями, которые раскрывает нам эта история. Старые узы, по-видимому, совершенно порваны. Племена воюют с племенами, одни роды с другими, отдельные личности между собой; и из этой схватки враждебных сил человечество выходит разделенным на касты, порабощенное деспотами и распавшееся на отдельные государства, которые всегда готовы вступить в войну одно против другого. И вот, перелистывая такую историю человечества, философ-пессимист с торжеством приходит к заключению, что война и угнетение являются истинной сущностью человеческой природы; что войнолюбивые и хищнические инстинкты человека могут быть, в известных пределах, обузданы только какою-нибудь могучею властью, которая путем силы водворила бы мир, и таким образом дала бы возможность немногим благородным людям подготовлять лучшую жизнь для человечества в грядущие времена!

А между тем, стоит только подвергнуть повседневную жизнь человека в течение исторического периода рассмотрению более тщательному, как это и было сделано за последнее время многими серьезными исследователями человеческих учреждений, – и жизнь эта немедленно получает совсем иную окраску. Оставляя в стороне предвзятые идеи большинства историков и их видимое пристрастие к драматическим сторонам человеческой жизни, мы видим, что самые документы, которыми они обыкновенно пользуются, по существу таковы, что в них преувеличивается та часть человеческой жизни, которая отдавалась на борьбу, и совершенно не дается должной оценки мирной работе человечества. Ясные и солнечные дни теряются из виду, ради описания бурь и землетрясений.

Даже в наше время, громоздкие летописи, которые мы припасаем для будущего историка в наших газетах, наших судах, наших правительственных учреждениях и даже в наших романах, повестях, драмах и поэзии, страдают той же односторонностью. Они передадут потомству самые подробные описания каждой войны, каждого сражения и схватки, каждого спора и акта насилия; они сохраняют эпизоды всякого рода личных страданий; но в них едва ли сохранятся отчетливые следы бесчисленных актов взаимной поддержки и самопожертвования, которые каждый из нас знает из личного опыта; в них почти не обращается внимания на то, что составляет истинную сущность нашей повседневной жизни – наши общественные инстинкты и нравы. Неудивительно, поэтому, если летописи прошлых времен оказались такими несовершенными. Летописцы древности неизменно заносили в свои сказания все мелкие войны и всякого рода бедствия, постигавшие их современников; но они не обращали никакого внимания на жизнь народных масс, хотя именно массы занимались больше всего мирным трудом, в то время как немногие предавались возбуждениям борьбы. Эпические поэмы, надписи на памятниках, мирные договоры, – словом, почти все исторические документы носят тот же характер: они имеют дело с нарушениями мира, а не с самим миром. Вследствие этого, даже те историки, которые приступали к изучению прошлого с наилучшими намерениями, бессознательно рисовали изуродованное изображение того времени, которое они стремились изобразить; и для того, чтобы восстановить действительное отношение между борьбой и единением, какое существовало в жизни, мы должны теперь заняться разбором мелких фактов и бледных указаний, случайно сохранившихся в памятниках прошлого, и объяснить их с помощью сравнительной этнологии. После того, как мы столько наслышались о том, что разделяло людей, – мы должны воссоздать, камень за камнем, те общественные учреждения, которые соединяли их.

Вероятно, уже недалеко то время, когда всю историю человечества придется написать сызнова, в новом направлении, принимая в расчет оба сейчас указанные течения человеческой жизни и оценивая роль, которую каждое из них сыграло в развитии человечества. Но, пока это еще не сделано, мы уже можем воспользоваться громадною подготовительною работою, выполненною в последние годы и уже дающею возможность восстановить, хотя в общих чертах, второе течение, долго остававшееся в пренебрежении. Из тех периодов истории, которые изучены лучше других, мы можем уже набросать несколько картин жизни народных масс и показать в них, какую роль, в течение этих периодов, играла взаимная помощь. Замечу, что краткости ради, мы не обязаны непременно начинать с египетской, или даже греческой и римской истории, потому что в действительности эволюция человечества не имела характера неразрывной цепи событий. Несколько раз случалось так, что цивилизация обрывалась в данной местности, у данной расы, и начиналась снова в ином месте, среди иных рас. Но каждое ее новое возникновение начиналось всегда с того же родового быта, который мы видели сейчас у дикарей. Так что, если взять последнее возникновение нашей теперешней цивилизации, – с того времени, когда она началась заново, в первых столетиях нынешней эры, среди тех народов, которых римляне называли «варварами», – мы будем иметь полную гамму эволюции, начиная с родового быта, и кончая учреждениями нашего времени. Этим картинам и будут посвящены последующие страницы.

Ученые еще не согласились между собою насчет тех причин, которые около двух тысяч лет тому назад двинули целые народы из Азии в Европу и вызвали великие переселения варваров, положившие конец Западно-Римской империи. Географу, однако, естественно представляется одна возможная причина, когда он созерцает развалины некогда густо населенных городов в теперешних пустынях Средней Азии или же исследует старые русла рек, ныне исчезнувших, и остатки озер, некогда громадных, которые ныне свелись чуть не до размеров небольших прудов. Причина эта – высыхание: совсем недавнее высыхание, продолжающееся и поныне, с быстротой, которую мы раньше считали невозможным допустить [142]142
  Бесчисленные следы пост-плиоценовых озер, в настоящее время исчезнувших, мы находим по всей центральной, западной и северной Азии. Раковины тех же самых видов, которые теперь живут в Каспийском море, рассеяны в недавних отложениях, на поверхности почвы; на восток – на расстоянии полпути к Аральскому озеру, на север – до Казани. Следы заливов Каспийского миря, которые раньше принимались за старые русла Аму-Дарьи, пересекают Туркменскую территорию. Конечно, необходимо принять во внимание временные периодические колебания в количестве осадков. Но при всем том высыхание – очевидно, и оно совершается с быстротой, которой геологи раньше не ожидали. Даже в сравнительно богатых влагой частях юго-западной Сибири, судя по ряду достоверных съемок, опубликованных Ядринцевым, оказывается, что на участке земли, бывшем восемьдесят пять лет тому назад дном одного из озер Чанской группы, теперь расположились деревни; в то же время другие озера той же самой группы, пятьдесят лет тому назад покрывавшие сотни квадратных верст, теперь обратились просто в пруды. Короче говоря, высыхание северо-западной Азии идет таким темпом, который должно измерять столетиями, вместо тех громадных геологических единиц времени, к которым мы прибегали раньше. См. мою статью «The Dessication of Asia», в «Geographical Journal» Лондонского географического общества (1903).


[Закрыть]. С подобным явлением человек не мог бороться. Когда обитатели северо-западной Монголии и восточного Туркестана увидели, что вода уходит от них, им не оставалось другого выхода, как спуститься вдоль широких долин, ведущих к низменностям, и теснить на запад обитателей этих низменностей [143]143
  Целые цивилизации, оказывается, исчезли в эту пору, как это доказывается теперь замечательными открытиями, сделанными в Монголии, на Орхоне и в Люкчунской впадине, Дм. Клеменцом, и около Лоб-нора Sven Hedin'oм.


[Закрыть]. Племя за племенем таким образом вытеснялось в Европу, вынуждая другие племена двигаться и передвигаться в течение целого ряда столетий на запад, или же обратно на восток, в поисках за новыми, более или менее постоянными местами жительства. Расы смешивались с расами во время этих переселений, аборигены – с пришельцами, арийцы – с урало-алтайцами; и ничего не было бы удивительного, если бы общественные учреждения, которые объединяли их у себя на родине, совершенно рухнули во время этого наслоения различных рас друг на друга, совершавшегося тогда в Европе и Азии.

Но эти учреждения не были разрушены: они только подверглись такому видоизменению, какого требовали условия жизни.

Общественная организации тевтонцев, кельтов, скандинавов, славян и других народов, когда они впервые пришли в соприкосновение с римлянами, находилась в переходном состоянии. Их родовые союзы, основанные на действительной, или же на предполагаемой общности происхождения, служили для объединения их в течение многих тысячелетий. Но подобные союзы отвечали своей цели только до тех пор, пока в пределах самого рода не появлялось отдельных семейств. Однако же, в силу указанных выше причин, отдельные патриархальные семьи медленно, но неудержимо создавались среди родового быта; и их появление, в конце концов, очевидно вело к индивидуальному накоплению богатств и власти, к их наследственной передаче в семье и к разложению рода. Частые переселения и сопровождавшие их войны могли только ускорить распадение родов на отдельные семьи, а рассеивание племен во время переселений и их смешение с чужеземцами представляли как раз те условия, которыми облегчалось распадение прежних союзов, основанных на узах родства. Варварам, – т. е. тем племенам, которых римляне называли «варварами», и которых, следуя классификации Моргана, я буду называть тем же именем, в отличие от более первобытных племен, т. н. «дикарей», – предстояло, таким образом, одно из двух: либо дать своим родам разбиться на слабо связанные между собою группы семейств, из которых наиболее богатые семьи (в особенности те, у которых богатство соединялось с функциями жреца, или с военной славой) захватили бы власть над остальными: или же – отыскать какую-нибудь новую форму общественного строя, основанного на каком-нибудь новом начале.

Многие племена были не в силах сопротивляться раздроблению: они рассеялись и были потеряны для истории. Но более энергичные племена не распались: они вышли из испытания, выработавши новый общественный строй, – деревенскую общину, – которая и продолжала объединять их в течение следующих пятнадцати, или даже более веков. У них выработалось представление об общей территории, о земле, приобретенной ими и защищаемой их общими усилиями, и это представление заступило место угасавшего уже представления об общем происхождении. Их боги постепенно потеряли свой характер предкови получили новый – местный, земельный характер. Они становились божествами, или впоследствии святыми, данной местности.

«Земля» отождествлялась с обитателями. Вместо прежних союзов по крови вырастали земельные союзы, и этот новый строй, очевидно, представлял много удобства при данных условиях. Он признавал независимость семьи и даже усиливал эту независимость, так как деревенская община отказывалась от всяких прав на вмешательство в то, что происходило внутри самой семьи; он давал также гораздо больше свободы личному почину; он не был по существу враждебен союзам между людьми различного происхождения, а между тем он поддерживал необходимую связь в действиях и в мыслях общинников; и, наконец, он был достаточно силен, чтобы противостоять властолюбивым наклонностям меньшинства, слагавшегося из колдунов, жрецов и профессиональных или прославившихся воинов, стремившихся к захвату власти. Вследствие этого, новый строй стал первичной клеточкой всей будущей общественной жизни, и у многих народов деревенская община сохранила этот характер вплоть до настоящего времени.

Теперь уже известно – и едва ли кем-либо оспаривается, – что деревенская община вовсе не была отличительной чертой славян или древних германцев. Она была распространена в Англии, как в саксонский, так и в норманнский периоды, и удерживалась местами вплоть до девятнадцатого века [144]144
  Если я придерживаюсь по отношению к Англии мнений (называя лишь современных специалистов) Нассе, Ковалевского и Виноградова, а не мнений F. Seebohm'a (Denman Ross может быть упомянут для полноты), то это не только потому, что взгляды вышеназванных трех писателей основаны на глубоком знании предмета, и притом согласны между собою, но также ввиду их превосходного знакомства с деревенской общиной вообще – знакомства, отсутствие которого сильно чувствуется в замечательном в других отношениях труде Seebohm'a. То же самое замечание можно сделать, в усиленной степени, и относительно изящных произведений Fustel de Coulanges'a, которого мнения и страстные истолкования древних текстов не находят иных сторонников, кроме его самого.


[Закрыть]: она же являлась основой общественной организации древней Шотландии, древней Ирландии и древнего Уэльса. Во Франции, общинное владение и общинный передел пахотной земли деревенским мирским сходом держались, начиная с первых столетий нашей эры, до времен Тюрго, нашедшего мирские сходы «чересчур шумными», а потому и начавшего уничтожать их. В Италии, община пережила римское владычество и возродилась после падения римской империи. Она являлась общим правилом среди скандинавов, славян, финнов (в pittäyä, и вероятно, в kihlakunta), у куров и ливов. Деревенская община в Индии – в прошлом и в настоящем, арийская и не арийская, – хорошо известна, благодаря сделавшим эпоху в этой области трудам сэра Генри Мэна; а Эльфинстон описал ее у афганцев. Мы находим ее также в монгольском «улусе», в кабильском thaddart'e, в яванской dessa, в малайской kota или tofa и, под разнообразными наименованиями, в Абиссинии, в Судане, во внутренней Африке, у туземных племен обеих Америк и у всех мелких и крупных племен на островах Тихого океана. Одним словом, мы не знаем ни одной человеческой расы, ни одного народа, которые не прошли бы в известном периоде через деревенскую общину. Уже один этот факт опровергает теорию, в силу которой деревенскую общину в Европе старались представить порождением крепостного права. Она сложилась гораздо ранее крепостного права, и даже крепостная зависимость не смогла разбить ее. Она представляет всеобщую ступень развития человеческого рода, естественное перерождение родовой организации, – по крайней мере, у всех тех племен, которые играли, или до настоящего времени играют, какую-нибудь роль в истории [145]145
  Литература о деревенской общине настолько обширна, что мы ограничимся здесь указанием на немногие работы. Так, работы Sir Henry Main'a, F. Seebohm'a и Walter'a «Das alte Wallis» (Bonn, 1859), являются хорошо известными и широко распространенными источниками для Шотландии, Ирландии и Уэльса. Для Франции можно указать «Precis de l'histoire du droit francais: Droit prіѵе» (1886) и некоторые из его монографий в «Bibliotheque de l'Ecole des Chartes»; Babeau, «Le Village sous l'ancien regime» («мир» в XVIII веке), 3-е изд., 1887; Bonneniere, Doniol и др. Для Италии и Скандинавии главные работы переименованы в Лавелэ, «Первобытная собственность» (немецкий перевод К. Bucher'a). Для финнов: Rein's «Forelasningar» I, 15; Koskinen, «Finische Geschichte», 1874, и различные монографии. Для Лифляндии и Курляндии см. статью проф. Лучицкого в «Северном Вестнике» (1891). Для Тевтонов, помимо общеизвестных работ таких авторов, как Maurer, Sohm («Altdeutsche Reichs und Gerichts-Verfassung»), см. также: Dahn; («Urzeit», «Volkerwanderung», «Langobardische Studien»); Janssen, Wilh. Arnold и др. Для Индии, помимо таких авторов, как Н. Maine и писателей, которых он называет, см. Sir John Phear's «Aryan Village». Для России и южных славян см. работы Кавелина, Посникова, Соколовского, Ковалевского, Ефименко, Иванишева, Клауса и т. д. (Обширный библиографический указатель, до 1880 года, дан в «Сборнике сведений об общине» в изд. Русск. геогр. общ.). – Общие выводы см., помимо Laveleye, «Propriete», Morgan, «Ancient Society», Lippert's, «Kulturgeschichte», Post, Dargun и т. д., а также лекции M. Ковалевского «Tableau des origines et de l'revolution de la famille et de la propriete» (Stockholm, 1890; имеется и в русском издании). Должно упомянуть также о многих специальных монографиях, список которых дан в работах P. Viollet, «Droit ргіѵе» и «Droit public». Относительно других см. последующие примечания.


[Закрыть].

Деревенская община представляла собою естественно выросшее учреждение, а потому полного однообразия в ее построении не могло быть. Вообще говоря, она являлась союзом семей, считавших себя происходящими от одного общего корня и владевших сообща известной землей. Но у некоторых племен, при известных обстоятельствах, семьи чрезвычайно разрастались, прежде чем от них почковались новые семьи; в таких случаях, пять, шесть или семь поколений продолжали жить под одной кровлей или внутри одной загороди, владея сообща хозяйством и скотом и собираясь для еды перед общим очагом. Тогда слагалось то, что известно в этнологии под именем «неделеной семьи» или «неделеного домохозяйства», какие мы до сих пор встречаем по всему Китаю, в Индии, в южно-славянской «задруге» и случайно находим в Африке, в Америке, Дании, Северной России, в Сибири («семейские») и Западной Франции [146]146
  Некоторые авторитетные ученые склонны рассматривать неделеную семью, как переходную ступень между родом и деревенской общиной, и несомненно, что в очень многих случаях деревенские общины вырастали из таких неделеных семей. Тем не менее, я считаю неделеную семью фактом иного порядка. Мы находим ее и внутри рода; с другой стороны, мы не можем утверждать, что неделеные семьи существовали когда-нибудь, не принадлежа в то же время к роду, или деревенской общине, или к «Gau». Я представляю себе, что ранние деревенские общины медленно возникали непосредственно из родов, и состояли, согласно расовым и местным обстоятельствам, или из нескольких неделеных семей, или же одновременно из неделеных и простых семей, или же (в особенности, в случаях образования новых поселений) лишь из одних простых семей. Если этот взгляд правилен, то мы не имеем права установлять такую серию; род, неделеная семья, деревенская община, – так как второй член рода не имеет той же этнологической ценности, как два других. – См. Приложение I.


[Закрыть]. У других племен, или же при других обстоятельствах, которые еще в точности не определены, семьи не достигли таких больших размеров; внуки, а иногда и сыновья, выходили из домохозяйства тотчас по вступлении в брак, и каждый из них клал начало своей собственной ячейке. Но как деленые, так и неделеные семьи, как те, которые селились вместе, так и те, которые селились врозь, по лесам, все они соединялись в деревенские общины. Несколько деревень соединялись в роды, или племена, а несколько родов соединялись в союзы, или конфедерации. Таков был общественный строй, который развился среди так называемых «варваров», когда они начали оседать на более или менее постоянное жительство в Европе. Нужно помнить, однако, что слова «варвары» и «варварский период» употребляются здесь, вслед за Морганом и другими антропологами – исследователями жизни человеческих обществ – исключительно для обозначения периода деревенской общины, следовавшего за родовым бытом – до образования современных государств.

Долгая эволюция потребовалась на то, чтобы род стал признавать отдельное существование в нем патриархальной семьи, живущей в отдельной хижине; но, даже после такого признания, род, все-таки, вообще говоря, еще не признавал личного наследования собственности. При родовом строе, те немногие вещи, которые могли принадлежать отдельной личности, уничтожались на его могиле, или погребались вместе с ним. Деревенская же община, напротив того, вполне признала частное накопление богатства в пределах семьи и наследственную его передачу. Но богатство понималось исключительно в форме движимого имущества, включая сюда скот, орудия и посуду, оружие и жилой дом, который, «подобно всем вещам, могущим быть уничтоженными огнем», причислялся к той же категории [147]147
  Stobbe.Beitrage zur Geschichte des deutsche Rechtes. S. 62.


[Закрыть]. Что же касается до частной поземельной собственности, то деревенская община не признавала, и не могла признать ничего подобного и, говоря вообще, не признает такого рода собственности и по настоящее время. Земля была общей собственностью всего рода или целого племени, и сама деревенская община владела своею частью родовой территории лишь до тех пор, пока род или племя – точных границ здесь нельзя установить – не находил нужным нового распределения деревенских участков.

Так как расчистка земли из-под леса и распашка целины в большинстве случаев производились целыми общинами, или, по крайней мере, объединенным трудом нескольких семей, – всегда с разрешения общины, – то вновь очищенные участки оставались за каждой семьей на четыре, на двенадцать, на двадцать лет, после чего они уже рассматривались как части пахотной земли, принадлежащей всей общине. Частная собственность, или «вечное» владение землею, были так же несовместимы с основными понятиями и религиозными представлениями деревенской общины, как ранее они были несовместимы с понятиями родового быта; так что потребовалось продолжительное влияние римского права и христианской церкви, – которая вскоре восприняла законы языческого Рима, чтобы освоить варваров с возможностью частной земельной собственности [148]148
  Немногие следы частной земельной собственности, встречающиеся в раннем варварском периоде, находятся лишь у таких племен (батавы, франки в Галлии, которые в течение некоторого времени находились под влиянием императорского Рима. См.: Inama-Sternegg.Die Ausbildung der grossen Grundherrschaften in Deutschland. Bd. I. 1878. Также: Besseler.Neubruch nach dem alteren deutschen Recht. S. 11–12, цит. у Ковалевского в «Современном обычае и древнем законе» (М., 1886. I, 134).


[Закрыть]. Но даже тогда, когда частная собственность или владение на неопределенное время было признано, собственник отдельного участка оставался в то же время совладельцем общинных пустошей, лесов и пастбищ. Мало того, мы постоянно видим, в особенности в истории России, что когда несколько семейств, действуя совершенно порознь, завладели какой-нибудь землей, принадлежавшей племенам, на которых они смотрели как на чужаков, семьи захватчиков вскоре объединялись между собой и образовывали деревенскую общину, которая в третьем или четвертом поколении уже верила в общность своего происхождения. Сибирь по сию пору полна таких примеров.

Целый ряд учреждений, отчасти унаследованных от родового периода, начал теперь вырабатываться на этой основе общинного владения землей, и продолжал вырабатываться за те долгие ряды столетий, которые потребовались, чтобы подчинить общинников власти государств, организованных по римскому или византийскому образцу. Деревенская община была не только союзом для обеспечения каждому справедливой доли в пользовании общинно, землею; она была также союзом для общей обработки земли, для взаимной поддержки во всевозможных формах, для защиты от насилия и для дальнейшего развития знаний, национальных уз и нравственных понятий; причем каждое изменение в юридических, военных, образовательных или экономических правах общины решалось всеми – на мирском сходе деревни, на родовом вече, или на вече конфедерации родов и общин. Община, будучи продолжением рода, унаследовала все его функции. Она представляла universitas, – «мир» в себе самой.

Охота сообща, рыбная ловля сообща, и общественная обработка насаждений фруктовых деревьев были общим правилом при старых родовых порядках. Общественная обработка полей стала таким же правилом в деревенских общинах варваров. Правда, что прямых свидетельств в этом направлении мы имеем очень мало, и что в древней литературе мы находим всего несколько фраз у Диодора и у Юлия Цезаря, относящихся к обитателям Липарских островов, одному из кельто-иберийских племен, и к свесам. Но за то нет недостатка в фактах, доказывающих, что общинная обработка земли практиковалась у некоторых германских племен, у франков и у древних шотландцев, ирландцев и валллийцев (Welsh) [149]149
  Maurer.Markgenossenschaft; Lamprecht. Wirthschaft und Recht der Franken zur Zeit der Volksrechte // Historischer Taschenbuch. 1883; Seebohm. The English Village Community. Gl. VI, VII, IX.


[Закрыть]. Что же касается до позднейших пережитков общественной обработки, то они – просто бесчисленны. Даже в совершенно романизированной Франции общинная пахота была обычным явлением всего каких-нибудь двадцать пять лет тому назад в Морбигане (Бретань) [150]150
  Letourneau// Bulletin de la Societe d'Anthropologie. 1888. Т. XI. P. 476.


[Закрыть]. Старинный Уэльский суѵar, или сборный плуг, мы находим, напр., на Кавказе, а общинная обработка земли, отведенной в пользование сельского святилища, представляет обычное явление у кавказских племен, наименее затронутых цивилизацией [151]151
  Walter.Das Alte Wallis. S. 323; Бакрадзе Дм. и Худадов Н.// Записки Кавказского географического общ. Т. XIV. Ч. I.


[Закрыть]; подобные же факты постоянно встречаются среди русских крестьян. Кроме того, хорошо известно, что многие племена Бразилии, центральной Америки и Мексики обрабатывали свои поля сообща, и что тот же обычай широко распространен по сию пору среди малайцев, в Новой Каледонии, у некоторых негритянских племен и т. д. [152]152
  Bancroft.Native Races; Waitz.Antropologie. III, 423; Motnrozier// Bull. Soc. d'Anthropologie. 1870; Post.Studien и т. д.


[Закрыть]Короче говоря, общинная обработка земли представляет такое обычное явление у многих арийских, урало-алтайских, монгольских, негритянских, краснокожих индейских, малайских и меланезийских племен, что мы должны смотреть на нее, как на всеобщую – хотя и не единственно возможную – форму первобытного земледелия [153]153
  Работы Ory, Luro, Laudes и Sylvestre о деревенской общине в Аннаме, доказывающие, что она имела там те же формы, как и в Германии или России, упоминаются в критической статье Jobbe-Duval'a в «Nouvelle Revue historique de droit francais et etranger», октябрь и декабрь, 1896. Хорошая работа о деревенской общине в Перу, до установления власти Инков, была сделана Heinrich Cunow'oм в «Die Soziale Verfassung des Inka-Reichs» (Stuttgart, 1896). В этой работе описаны общинное владение землей и общинная обработка земли.


[Закрыть].

Нужно помнить, однако, что общинная обработка земли еще не влечет за собою необходимо общинного потребления. Уже в родовом быте мы часто видим, что, когда лодки, нагруженные фруктами или рыбой, возвращаются в деревню, то привезенная в них пища разделяется между отдельными хижинами и «длинными домами» (в которых помещаются или несколько семейств, или молодежь), причем пища приготовляется отдельно у каждого отдельного очага. Обычай садиться за трапезу в более узком кругу родственников или сотоварищей, таким образом, проявляется уже в раннем периоде родовой жизни. В деревенской общине он становится правилом.

Даже пищевые продукты, выращенные сообща, обыкновенно делились между домохозяевами, после того, как часть их была отложена в запас для общинного пользования. Впрочем, традиция общественных пиров благочестиво сохранялась. При всяком удобном случае, как напр., в дни, посвященные поминовению предков, во время религиозных празднеств, при начале и по окончании полевых работ, а также по поводу таких событий, как рождение детей, свадьбы и похороны, община собиралась на общественный пир. Даже в настоящее время, в Англии, мы находим пережиток этого обычая, хорошо известный под именем «после-жатвенной вечери» (harvest supper): он удержался дольше всех таких обычаев.

Даже долгое время после того, как поля перестали обрабатываться сообща всею общиной, мы видим, что некоторые земледельческие работы продолжают выполняться миром. Некоторая часть общинной земли до сих пор во многих местах обрабатывается сообща, в целях помощи неимущим, а также для образования общинных запасов, или же для употребления продуктов подобного труда во время религиозных празднеств. Ирригационные каналы и арыки роются и чинятся сообща. Общинные луга косятся миром; и одно из самых вдохновляющих зрелищ представляет русская деревенская община во время такого покоса, когда мужчины соперничают друг с другом в широте размаха косы и быстроте косьбы, а женщины ворошат скошенную траву и собирают ее в копны; мы видим здесь, чем мог бы быть, и чем должен был бы быть людской труд. Сено, в таких случаях, делится между отдельными домохозяевами, и очевидно, что никто не имеет права брать сено из стога у своего соседа, без разрешения; но ограничение этого общего правила, встречаемое у осетин на Кавказе, очень поучительно: как только начнет куковать кукушка, возвещая в наступлении весны, которая вскоре оденет все луга травой, каждый получает право брать из соседского стога, сколько ему нужно сена для прокормления своего скота [154]154
  Ковалевский М.Современный обычай и древний закон. I, 115.


[Закрыть]. Таким образом, снова утверждаются древние общинные права, как бы для того, чтобы доказать, насколько неограниченный индивидуализм противоречит человеческой природе.