Текст книги "Искатель, 2018 №11"
Автор книги: Песах Амнуэль
Соавторы: Николай Калифулов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
– Уфф… – произнес Сильверберг, закрыв глаза и погрузившись в глубокое раздумье о тяжелой судьбе элементарных частиц.
– И тут мы подходим к главному, – продолжал Розенфельд.
– Да? Пока я не услышал ничего, что имело бы отношение к уголовному преследованию, – сухо произнес Сильверберг. – Расскажи про квантовые флуктуации доктору Фирман. Впрочем, она и так знает. Тогда – Лайзе. Но она ничего не поймет. Видимо, поэтому ты решил выбрать в качестве слушателя меня.
– Ты меня сбил, – недовольно сказал Розенфельд. – Не делай этого больше.
– Прости. Но не мог бы ты перейти наконец к делу?
– Я и перешел!
– Хорошо, – вздохнул Сильверберг. – Через пять минут явятся Блекман и Монтвидас. Так что…
– Ты меня постоянно прерываешь!
– Тебя прервешь, как же…
– Стив!
– Молчу. Ты остановился на фразе о том, что все квантовые флуктуации усредняются во времени и поэтому возникает гравитационное поле. Оно же – поле тяжести, я тебя правильно понял?
– Ты все запомнил? А изображал…
– Запомнить – не значит понять. На память не жалуюсь. Продолжай. Квантовые флуктуации рождают гравитацию. Что дальше?
– Дальше, – продолжил Розенфельд, собравшись с мыслями, – в вакууме возникают самопроизвольные флуктуации, которые равнозначны процессу наблюдения. Но волновая функция при этом не исчезает, конечно. Все возможные варианты квантового процесса все-таки происходят, но – в других ветвях многомирия.
– А! – воскликнул Сильверберг. – Наконец-то я понял. Ты мне сто раз объяснял. Это как выбрать чай, кофе или сок. Если ты выбираешь кофе, это не значит, что ты не выбрал сок и чай. Возникают три ветви: в одной ты выбрал чай, в другой – кофе, в третьей – сок. Да, еще я мог выбрать воду. Не часто так поступаю, но все-таки… Мир, где я пью воду, тоже появляется. Так?
Розенфельд кивнул.
– У электрона все варианты поведения тоже возникают, я правильно тебя понял?
– Конечно. Квантовые флуктуации, порождающие поле тяжести, рождают также и множество миров. Что из этого следует?
– Из этого следует, что осталось три минуты.
– Подождут твои сыскари, они привычные! Из этого следует, что поле тяжести есть только в многомирии и волновая функция любой частицы имеет возможность существовать лишь во множестве миров. Если бы мироздание существовало в единственном экземпляре, то не было бы флуктуаций, и поля тяжести не было бы тоже! Сам факт, что мы живем в мире, где тела притягиваются друг к другу, – доказательство того, что многомирие существует!
– Разве поле тяжести, – с неожиданно возникшим интересом спросил Сильверберг, – возникает не потому, что пространство прогибается, когда массивное тело…
– Конечно! Так это описывает теория относительности. Но почему массивное тело прогибает пространство? На этот вопрос ни Эйнштейн, и никто из физиков не отвечал, потому что для этого нужно было построить квантовую теорию тяготения, а ее до сих пор нет. Почему частицы имеют массу? Потому что существует поле Хиггса, бозон Хиггса. Следующий вопрос: почему, частицы, имеющие массу, притягивают друг друга? Потому – это сказано в работах Фирман и Смиловича, – что существует многомирие. Если бы была верна копенгагенская интерпретация и волновая функция исчезала при наблюдении, частицы не притягивали бы друг друга, пространство не прогибалось бы…
– И я бы сейчас парил над столом в неудобной позе, – подхватил Сильверберг. – Я понял. Ну и что? Какое отношение эта физическая ахинея имеет к…
– Прямое, – перебил Розенфельд. – Человек живет в многомирии. Человек не приспособлен жить в единственной Вселенной, где нет тяжести, где наверняка и другие физические законы действуют иначе. И где – вот главное! – не существует выбора, понимаешь?
– Не понимаю, – сказал Сильверберг, хотя, конечно, уже понял, что имел в виду Розенфельд.
– Понимаешь, – ласково произнес Розенфельд. – Ты же вспомнил.
Он знал друга лучше, чем себя.
– Письмо, – сказал Сильверберг. – Письмо Смиловича Лайзе с указанием точного времени собственной смерти.
– Вот именно.
В дверь постучали.
– Я занят! – крикнул Сильверберг.
Дверь приоткрылась, и показалась голова сержанта.
– Мы при…
– Закрой дверь! – рявкнул Сильверберг. – Подожди в коридоре, я позову!
– Слушаюсь, сэр, – растерянно проговорил сержант.
– Давай теперь буду говорить я. – Сильверберг повернулся к Розенфельду. – В физике я профан, но сложить два и два умею.
– Два и два? – с сомнением сказал Розенфельд.
– Хорошо, – отмахнулся старший инспектор. – Не два и два, а двенадцать и тридцать четыре. И еще умножить на восемь. В арифметике я пока тоже кое-что понимаю.
– Арифметика, – хмыкнул Розенфельд. – Слышал бы Смилович… Рассказывай.
– Мы живем в многомирии. Ты столько раз вбивал мне это в мозги, что теперь разбуди меня хоть в три часа ночи… Короче: если бы мир вдруг стал единственным и неповторимым, тяжесть исчезла' бы, и другие законы физики тоже изменились бы. А без тяжести человек погибает – кальций вымывается из костей, наступает быстрое старение и возникает куча других болезней, к которым организм не приспособлен. Не перебивай меня, а то я собьюсь с мысли!
– Я не…
– Вот и не перебивай! Ты можешь помолчать хотя бы минуту?
– Но я не…
– Ты на меня смотришь! И твой взгляд красноречивее слов! – Замечательно, – буркнул Розенфельд и поднял взгляд к потолку.
– Это два плюс два. А тринадцать умножить на тридцать четыре – и в уме я этого не осилю, посчитай на калькуляторе – это как у Смиловича получилось устроить себе жизнь в одномирии, если так можно выразиться. Но, судя по всему, получилось у него именно это. И у него не стало свободы выбора, потому что в единственном мире ее нет. Потому он и с Магдой поссорился – чтобы и она не оказалась в его единственном мире. И сразу же заболел, конечно. В его организме перестала действовать сила тяжести. Все органы оказались в невесомости. И как врачи могли это определить? Болезнь развивалась катастрофически быстро, потому что, кроме силы тяжести, пропали, видимо, и какие-то другие необходимые организму для выживания вещи. Снаружи все выглядело как обычно – ведь его единственный мир находился во внешнем многомирии. Но уже в первые секунды Смилович понял, чем все кончится. И когда. Потому что дорога вела только в одном направлении, каждый шаг, который он должен был сделать, был предопределен и ему теперь известен. Каждый шаг, каждая минута – до самого конца. И то, что он напишет письмо Лайзе, он знал. Не мог не написать, потому что такой стала его линия жизни. Свернуть он не мог. Черт побери, это ужасно – знать, что с тобой произойдет каждую секунду твоей будущей жизни. И знать, что на тебя накинутся все болезни, какие существуют в мире, отделенном от других.
– Хорошо излагаешь, – одобрил Розенфельд. – Даже я не смог бы лучше.
– Он знал, когда умрет! Но вот чего я не понял. Хорошо, для себя он устроил жизнь в одномирии. Но Магда, Лайза, ты, я, все люди продолжали жить в многомирии, верно? Для нас ничего не изменилось, и у нас свобода выбора была, есть и будет. Если Смилович знал все о себе и вариантов не существовало, то для Магды это было не так. Она могла поступать как хотела, но это означало, что и в мире Смиловича была неопределенность. Сам он выбирать не мог, но Магда могла! Значит, все мое рассуждение – чепуха, и я неправильно умножил двенадцать на тридцать четыре?
– Ты правильно умножил. Смилович никакого выбора не имел. При любых внешних обстоятельствах он мог поступить только одним-единственным образом.
– Вдруг его сбила бы машина?
– Стив, из общности миров был исключен один мир. Конечно, миров бесконечно много, и законы физики согласуются с этим бесконечным многообразием, формируются им. Если из бесконечного количества чисел исключить одно-единственное, для бесконечности не изменится ничего, но все числа сдвинутся, верно? Число возможных выборов для каждого человека останется практически таким же, но сами выборы станут чуть-чуть другими. Для тех, кто был со Смиловичем знаком, – больше, для остальных – меньше, вовсе незаметно. Магда могла поступать как хотела, но хотела она теперь немного другого.
– То есть ушла от…
– Скорее всего. Ей и в голову не пришло, что она может не выполнить требование Смиловича. Из возможностей ее выбора такой вариант выпал.
Сильверберг покачал головой.
– Это выглядит безумием, – согласился Розенфельд. – Но ты сам видишь: версия объясняет все факты: болезни, время смерти, письмо Лайзе…
– Почему Лайзе? Почему не Магде?
– Письмо он писал, когда выбора у него уже не было. В том мире, в каком он жил, линия жизни была одна, и он даже подумать не мог, чтобы написать Магде.
– Хорошо, – помолчав, сказал Сильверберг. – Все это чушь, но логически да, это довольно простая арифметика. Мы выяснили, что произошло. И это ровно ничего не дает. Мы не знаем – ты не объяснил, и я не уверен, что можешь объяснить, – как он это сделал. И – для чего. Мотив.
– О! – Розенфельд пожал плечами. – Я думал, с мотивом ты разберешься прежде всего. Смилович хотел всю оставшуюся жизнь прожить с Магдой. Он ее любил. С Лайзой было увлечение, страсть. С Магдой – любовь. К тому же… Я ведь сказал: они работали над теорией квантовых флуктуаций в вакууме вдвоем с Магдой. Она знала все, что знал он…
Розенфельд неожиданно замолчал.
– Продолжай, – нетерпеливо потребовал Сильверберг. – Ты говорил о мотиве.
– Да… – рассеянно сказал Розенфельд. – Мотив – любовь, конечно. Не оставить выбора себе и Магде. Быть вдвоем без возможности расстаться до самой смерти.
– Вдвоем?
– Наверняка они задумывали это вместе.
– Не подумав о последствиях?
– Стив, как они могли предвидеть все последствия?
– Но они знали, что в изолированной вселенной не будет тяжести!
– Да, и, скорее всего, решили, что Тиллой ошибся в выводе. Смотри: если во вселенной изначально отсутствует гравитация, то не могут сформироваться галактики, звезды, планеты… Это совсем другая вселенная, где по определению не могла возникнуть жизнь.
– Если они это понимали, то за каким дьяволом…
– А это просто. Изначально вселенная Смиловича – давай называть ее так – была такой, как все. Она была встроена в многомирие, все физические законы были законами многомирия, мы с тобой тоже жили в этой вселенной, пока какое-то время назад Смилович с Фирман не выделили свой мир из всех. Чтобы знать будущее, которое с этого момента стало однозначно определенным.
– Хорошо. Любовь. Быть до конца вместе. Допустим. С головой в омут, а потом видно будет?
– Там они смогут точно рассчитать весь свой жизненный путь и следовать ему, поскольку он определен.
– Боже, какая скука! И они на это пошли? Я бы ни за что…
– Если оба любят…
– Марк, – задумчиво произнес Сильверберг, – скажи честно, ты когда-нибудь любил? Я имею в виду – по-настоящему. До потери здравого смысла. До желания быть вместе всю жизнь и действительно умереть в один день?
– Я…
Розенфельд споткнулся на слове, на мысли, на воспоминаниях. Он хотел ответить честно, но честно не получалось, и он только кивнул, хотя и кивок получился – он сам это понимал – неубедительным, особенно для Стива, знавшего своего друга не первый год, слышавшего его рассказы о детстве, друзьях, подругах.
– Мы говорим не об этом, – вяло сказал он.
– Об этом! Поверь мне: если любишь по-настоящему, никогда не сделаешь то, что сделали, по-твоему, Любомир и Магда. Конечно, хочешь быть вместе всю жизнь, но, если бы мне сказали, что у меня с Мэгги будет теперь единственная дорога, и показали расписание на каждый день до самой смерти, я бы сбежал! А Мэгги подавно. Для нее спонтанность наших отношений – главное.
Розенфельд еще не видел друга в таком возбужденном состоянии. Можно было подумать, что у него именно сейчас попытались отнять любовь, и он защищался как мог.
– И потому, – продолжал, успокоившись, Сильверберг, – я спрашиваю: как такое можно сделать: отделить от множества взаимодействующих миров – я правильно излагаю? – одну-единственную вселенную? На вопрос «почему» ты убедительно не ответил.
– Я не такой хороший физик, – с сожалением сказал Розенфельд, – чтобы рассчитать этот процесс, но Смилович это сделал – судя по последствиям.
– Он заболел и умер. Неубедительно, Марк. Любой адвокат сотрет твои аргументы в порошок на первом же перекрестном допросе.
Розенфельд кивнул.
– Магда навела на него порчу. Не смотри на меня, как на идиота! Они любили друг друга. Они знали, как отделить свой мир от всех других. Чтобы гарантированно быть вместе.
– Ты уже говорил…
– Да. А что, если Любомир понял, чем это грозит? Поссорился с Магдой и сделал это сам?
– Чтобы покончить с собой, есть масса более простых способов. Извини, я было поверил в твою фантастическую версию, но… Мне надо работать. Тебе тоже.
– Магда что-то скрывает, – упрямо сказал Розенфельд. – Она вызвала меня на разговор, но вдруг что-то пришло ей в голову, и она ушла.
– Так поговори с ней еще, – посоветовал Сильверберг. – Красивая женщина, кстати. Умная.
– Что ты хочешь сказать?
– Ничего, – буркнул Сильверберг и крикнул: – Сержант! Заходи, открыто!
* * *
Розенфельд позвонил Магде вечером. Было еще не поздно. Было уже не рано. Магда могла быть не одна. Могла рано лечь спать, могла злиться на него, могла быть занята по хозяйству, могла…
Мало ли чем может заниматься вечером свободная женщина! Он набрал номер и в последний момент захотел, чтобы Магда не ответила. Он знал, о чем ее спросить. И знал, что не спросит. Знал, почему позвонил. И не знал, что сказать, если она возьмет трубку.
Когда она все-таки ответила, произнеся: «Слушаю, доктор Розенфельд», он неожиданно – как это бывает, когда все части мозаики вдруг слетаются, соединяются и схватываются в цельную картину, не похожую на ту, что собирал, – понял, что звонить нужно было не ей, говорить не с ней и ответа ждать не от нее. Но она сказала «слушаю», и он произнес:
– Доктор Фирман, сейчас не поздно, и, если ваш вечер свободен…
– Да, – сказала она, будто ждала его звонка и именно этой незаконченной фразы.
– Почему бы нам не встретиться в том же кафе, где…
Магда умела перебивать не хуже его самого.
– Только не там, – быстро сказала она. – Почему бы вам не приехать ко мне? Адрес…
– Я знаю, – перебил он. – Но это не очень…
– Это вполне удобно. Я приготовлю…
– Черный кофе, если можно. Покрепче. И…
– Жду вас, – сказала она и отключила связь.
* * *
Магда встретила его, одетая в небрежное на вид домашнее платье, – казалось, только что спешно постиранное и вытащенное из машины. Он надел в прихожей тапочки, пробормотал необязательные слова о хорошей погоде и прекрасном интерьере, прошел следом за Магдой на кухню – не в кабинет, где можно было бы разговаривать официально, – и сел на табурет, показавшийся сначала неудобным, но, если прислониться к стене, то, наоборот, все оказалось так, как он любил, о чем Магда, конечно, знать не могла, но устроила тем не менее единственно правильным образом. Он прислонился к стене, положил правый локоть на кухонный стол, левый – на оказавшуюся под рукой полочку с чашками, вытянул ноги (прилично ли – в гостях? Впрочем, это его не озаботило) и ответил на вопрос, заданный еще в коридоре:
– Представьте, я все действительно прочитал.
Кофе Магда сварила за минуту до его прихода. Аккуратно, не торопясь, разлила по чашкам, взглядом показала на блюдо с вафлями и, получив в ответ кивок, положила две на блюдце рядом с чашкой. Села напротив и сказала:
– Я не спрашиваю, что вы из этого поняли. Я не спрашиваю, к какому выводу пришли, если поняли. Я хочу знать, что вы скажете вашему начальству.
– Ничего.
Магда кивнула, будто другого ответа и не ждала.
– Видите ли… – Розенфельд все-таки решил объясниться, чтобы потом продолжить разговор с открытым забралом, хотя и представлял, что все нужное все равно останется не сказанным. – Видите ли, начальство уверено, что смерть Смиловича… извините, что я… да, была естественным результатом болезни, а болезнь, возможно – не доказано, но, по мнению врачей, скорее всего, – следствием генетических отклонений. Мне сказали, именно в этом возрасте, к тридцати годам, спящие гены просыпаются и…
– Все это я слышала, – перебила Магда. – Но вы считаете иначе.
– Я представляю, что произошло. Не знаю – как. Догадываюсь – почему.
– Почему?
– Любомир понял, чем грозит отключение реальности от других ветвей многомирия. Мир становится чисто классическим. Проблемы выбора нет – этого он хотел, верно? Для вас обоих. Вместе до конца. Вы согласились – это ведь ваши расчеты, верно? Вы – лучший математик, чем был Смилович. Но в конце концов он понял то, чего… извините… не понимали вы. В единственной реальности, отсеченной от всех других, меняются законы природы. И он не захотел, чтобы вы рискнули. Поссорился с вами намеренно, чтобы…
– Ерунда! – резко сказала Магда. – Если он прогнал меня именно поэтому, какой смысл ему было делать все остальное? Зная, к чему это приведет? Послушайте, если вы поняли идею, то должны были поняты если процесс начался, его невозможно остановить. Невозможно соединить то, что разрушено. Вставить выпавший камешек обратно. Заново собрать бесконечное число ветвей многомирия. Аналогично второму закону термодинамики: разбитое яйцо не станет целым, как бы вы ни старались. Если бы мы сделали это вместе, то вместе и умерли бы. В один день. Точно зная – в какой. Любомир не мог, порвав со мной, спасти меня, если все уже произошло. И сам для себя он этого тоже делать не стал бы. Зачем? Он любил меня.
– Любовь кончается;
– Бывает. Вы считаете, что, когда мы поссорились, я провела эксперимент сама? Месть женщины, которую разлюбили?
– Как сказала Лайза, «навели порчу».
– Знаете, доктор Розенфельд, – задумчиво произнесла Магда – я действительно об этом думала. Была очень зла на Любоммра. Не представляла, как мы будем дальше работать вместе. Придется каждый день видеться, обсуждать, решать проблемы… Я хотела уехать. Была возможность – объявили конкурс на должность профессора в Айове…
– Но Любомир заболел.
– Да. И я осталась. На суде, если бы такой суд состоялся, меня признали бы виновной.
– Вряд ли, – пробормотал Розенфельд.
– Потому что улики косвенные?
– Потому что суд не верит в дурной глаз и не разбирается в физике.
– Существует экспертиза. Вызвали бы вас как эксперта.
– У меня нет права выступать в судебном заседании.
– Но если бы все-таки вызвали…
– Я ответил бы на все вопросы прокурора. Пожалуй, я бы даже смог рассказать, как именно можно отделить один-единственный мир от всей остальной бесконечно огромной связки ветвей многомирия.
– Вы и это поняли? – поразилась Магда. – В опубликованных работах ни о чем подобном не было ни слова.
– Понял принцип. Детали, конечно, выше моего понимания квантовой физики.
– Прокурор спросил бы вас: «Могла ли подсудимая самостоятельно провести этот эксперимент?» Это… убийство.
В вопросе было ключевое слово. Магда это понимала. Розенфельд это понимал. Он должен был ответить, не погрешив против истины, и он должен был ответить, чтобы этой истины не коснуться. Пока – не коснуться.
– Прокурор не задал бы мне, эксперту по науке, а не по человеческим отношениям, такой вопрос.
– А если бы задал? – настаивала Магда. – Спросил ваше личное мнение.
– Нет, – твердо ответил Розенфельд. – Дважды нет. Во-первых, обвинитель не может задавать эксперту вопрос о его личном мнении относительно виновности или невиновности обвиняемой. Во-вторых, я ответил бы «нет», если бы этот невероятный вопрос все-таки был бы задан.
– Любомир… – Магда запнулась.
– Хорошо, – сказала она после паузы. – Дурно говорить такое о человеке, который уже не может ничего ни доказать, ни опровергнуть. Но… Вы правы: из нас двоих лучшим математиком была я. Физиком он был замечательным. Интуиция… Но… Он не смог бы без моей помощи рассчитать все детали, этапы и подводные камни этого процесса.
– Этого процесса, – повторил Розенфельд, понуждая Магду к продолжению.
– Процесса разрыва ветвей.
Она покачала головой и обхватила себя руками за плечи. Ее знобило.
– Он не смог бы это сделать сам.
Розенфельд молчал.
– Еще кофе? – спросила Магда.
– Спасибо. – Розенфельд поднялся. – У вас прекрасный кофе. И вы прекрасный физик.
Он сделал едва заметную паузу и закончил:
– И блестящий математик. В отличие от Смиловича.
– Вы это хотели услышать?
Розенфельд услышал все, что хотел. Магда сказала все, что считала нужным.
– Спасибо, доктор Фирман, – произнес он.
* * *
Легче ему стало оттого, что теперь он был уверен, будто знает все?
* * *
С профессором Литроу он столкнулся в коридоре третьего этажа учебного корпуса. Розенфельд искал химика по фамилии Догмар, к которому у него были вопросы по поводу нового способа создания сверхпрочного графенового материала в связи с экспертизой по делу об убийстве Баллантера – совладельца компании «Кристалл», выпускавшей графеновые подкладки для бронежилетов. Литроу то ли спешил на лекцию, то ли прохаживался быстрым шагом, раздумывая на ходу. Розенфельд случайно задел профессора локтем, извинился, и только после этого они обратили друг на друга внимание. Розенфельд еще раз сказал: «Простите, профессор», Литроу улыбнулся и вежливо ответил: «Добрый день, доктор Розенфельд». Возник естественный повод поздороваться и обменяться парой слов.
– Дело о смерти Смиловича сдали в архив, – сообщил Розенфельд.
– Разве было такое дело? – удивился Литроу.
– Стандартная процедура инспекторской проверки.
– Жаль Смиловича. – Налицо профессора набежала тень – возможно, от облака, закрывшего солнце.
– Хорошо, что я вас встретил, – сказал Розенфельд, думая, казалось, совсем о другом. – Хотел поговорить об отсутствии свободы воли в классических мирах, мне так мало об этом известно… Да и времени у вас, скорее всего, нет.
– У меня четверть часа до лекции, – задумчиво произнес Литроу.
«Я знаю», – чуть было не сказал Розенфельд.
Облако сдвинулось, и на лице Литроу вновь играли солнечные зайчики.
– Очень интересная проблема, – сообщил он. – Вы – о письме, в котором Смилович предсказал день своей смерти?
Отвечать Розенфельд не стал.
– Это могло быть и простой случайностью. Я бы не стал на одном факте строить далеко идущие предположения.
– Я тоже, – согласился Розенфельд. – Но как все складывается! Смилович и Фирман встречаются. Оба работают над одной темой: какой станет реальность, если отделить ее от остальных ветвей многомирия.
– Так, – кивнул профессор. – Теоретически отделить можно. Но на деле…
– Конечно! – воскликнул Розенфельд. – Бесконечно сложно! О том и речь. Но ведь Смилович сумел, судя по его письму. Он знал, что с ним произойдет, когда и… – Розенфельд помедлил. – И почему.
– Не станете же вы утверждать, что он хотел для себя такой ужасной смерти! К тому же…
– Он не смог бы сам рассчитать процесс, – перебил Розенфельд. – Фирман – более талантливый математик. И они поссорились. Смилович ее прогнал. У женщин любовь быстро переходит в ненависть.
– Вы обвиняете доктора Фирман? – Профессор возмущенно ткнул пальцем в грудь Розенфельда. – Глупости!
– Она могла это сделать.
– Нет! Магда прекрасный математик, но и она не смогла бы рассчитать этот процесс, даже если бы захоте…
– А вы? – тихо спросил Розенфельд.
Сколько времени прошло, пока длилось молчание? Розенфельду показалось: час. Солнечный зайчик сдвинулся и теперь сидел на его плече, будто прислушивался к тишине.
Прошла минута.
– А что я? – сказал профессор.
– Ни Смилович, ни Фирман не могли сделать этот расчет. Вы – могли.
– Зачем?
Розенфельду хотелось ткнуть профессора пальцем в грудь, но он не стал этого делать.
– Любовь.
– К математике? – Ирония в голосе не могла скрыть беспокойства.
Розенфельд выдержал паузу.
– К Магде.
И, прежде чем профессор смог вставить слово, быстро продолжил:
– Вы говорили ей об этом. Вы ее добивались. Любовь с первого взгляда, верно? Только не между Смиловичем и Фирман. Фирман была вашей сотрудницей. Вы с ней встречались. Не знаю, что было между вами, но Смилович узнал. Возможно, не без вашего участия, хотя я не могу это доказать. Он был человеком вспыльчивым и с Магдой порвал. К тому времени он, вероятно, уже жил в коконе, и конец его был предрешен. Никто не мог связать это с вами. Уверен: вы написали статью о методике создания классического мира в результате разрыва связей с многомирием. Вы – ученый и не могли не зафиксировать приоритет. Вряд ли в вашем компьютере есть этот материал, существует масса возможностей хранить файлы так, чтобы ни одна экспертиза…
Профессор отступил на шаг.
– Самое печальное… – Он проговорил эти слова так тихо, что расслышать их было невозможно, и Розенфельд прочитал по губам. Не был уверен, что прочитал правильно. – Самое печальное, что все напрасно. Я старый дурак. Я думал… Надеялся… Глупо.
– Вы сделали это. – Розенфельд не повышал голоса, но в тишине коридора, где сейчас не было ни одного студента, голос прозвучал, как глас Божий, отражаясь – так ему показалось – от стен, оконных стекол и даже от потолка, ставшего неожиданно низким. – Вы это рассчитали, вы это сделали, и письмо Смиловича, когда вы о нем узнали, стало неприятным сюрпризом.
Профессор взял себя в руки.
– Доктор Розенфельд, – сказал он, демонстративно посмотрев на часы. – У меня лекция, простите.
В глаза Розенфельду он все-таки посмотрел. На долю секунды. Квант времени. Повернулся и пошел клифту. Шел сгорбившись, но с каждым шагом спина его выпрямлялась, а походка становилась уверенной: походка профессора, привыкшего к своей значимости, особости и обособленности.
Розенфельд спустился по лестнице.
Выйдя из здания и подставив лицо солнцу, он, не глядя, набрал номер.
Магда ответила сразу.
– Он признался, – сообщил Розенфельд.
* * *
– Ты не звонишь, – с упреком сказала Лайза. – Ты и раньше был необязательным.
Розенфельд не знал за собой такого недостатка, но память – штука странная и, прежде всего, избирательная. Он давно в этом убедился и научился не спорить, если у кого-то в памяти события сохранились не так или не в той последовательности, как у него.
– Мне нечего было тебе сказать, Лайза. Не было сглаза. Ничего не было. Просто… так получилось. Не повезло Любомиру. Это случается.
– Не нужно меня успокаивать! – воскликнула Лайза и, судя по звуку в трубке, что-то швырнула на пол. Или уронила. – Я точно знаю, что это она! Если бы ты хотел… Но тебе все равно! А мы были друзьями и даже…
Лайза захлебывалась словами, и Розенфельд с ужасом подумал, что сейчас она начнет вспоминать, как они целовались в парке, как однажды он привел ее к себе домой, когда родители уехали в Нью-Йорк, память ее придумает «факты», которых в его памяти не было, и при ее теперешнем настроении с Лайзы станется обвинить его в сексуальных домогательствах. Розенфельд живо представил газетные заголовки и успокоил себя тем, что он не голливудская звезда и до его приставаний много лет назад к школьной подруге никому нет дела.
– Лайза, – сказал он примирительно. – Уверяю тебя…
– Не нужно меня уверять. – Лайза неожиданно перешла с крика на шепот. – Лучше… – Она помолчала, ей было трудно выговорить то, что она хотела сказать. – Лучше пригласи меня в… к себе… Мне… Почему бы нам не встретиться, как…
– Непременно. – Розенфельд надеялся, что она не расслышала его вздоха. – Я позвоню, хорошо?
– Хорошо. – Вздох разочарования прозвучал громко и демонстративно.
* * *
– Зря потратил время? – участливо спросил Сильверберг, перекладывая на свою тарелку шницель с тарелки Розенфельда. – Я имею в виду твою навязчивую идею.
Розенфельд вяло ковырял вилкой в салате.
– Стареющий мужчина, – сказал он, глядя в тарелку. – Молодая женщина. Молодой соперник. Сюжет для бульварного романа.
– А! – воскликнул старший инспектор. – Ты все-таки посмотрел «Любить втроем»?
Розенфельд попытался вспомнить, о каком фильме толкует Сильверберг, не вспомнил и сказал:
– Да. Только все было не так.
– Конечно, – согласился Сильверберг, доедая бифштекс. – Иначе и драйва не было бы.
– Он очень хороший математик, – продолжал Розенфельд. – И физик прекрасный.
– Ты о ком? – удивился Сильверберг. – А! Смилович? Да, не повезло бедняге.
Эпитафия была краткой, и Розенфельд не стал ничего добавлять.
– Ужасно знать, кто убийца, и не иметь никаких, даже косвенных, доказательств. Так… теории.
– Если нет доказательств, – назидательно произнес Сильверберг, – то знать ты ничего не можешь. Э-э… Ты о ком, собственно?
– О Лапласе, – буркнул Розенфельд. – И о свободе воли. Сильверберг положил в кофе слишком много сахара и не стал размешивать.
– Ты слышал, что профессор Литроу, у которого одно время работал Смилович…
– Что? – Розенфельд пролил несколько капель кофе на брюки.
– Ничего, – произнес Сильверберг, внимательно наблюдая за реакцией Розенфельда. – Я слышал, он в больнице. Симптомы, говорят, похожи на…
Сильверберг сделал неопределенный жест – то ли просто взмахнул рукой, то ли показал куда-то.
Розенфельд попытался посмотреть Сильвербергу в глаза, но тот отводил взгляд.
– Я разговаривал с ним на прошлой неделе, – сказал Розенфельд. – Мы говорили о физике.
– Конечно, – кивнул Сильверберг. – О физике, о чем же еще.
Николай КАЛИФУЛОВ
ЗАКОН БУМЕРАНГА
Глава 1
Ночью в дежурную часть районного отдела милиции вызвали капитана Кирюхина. Когда старший оперуполномоченный уголовного розыска вошел в здание Хотынецкого РОВД, его встретил дежурный лейтенант Добычин.
– Извини, что разбудил, – сказал он. – Полчаса назад на сорок третьем километре трассы Орел – Брянск произошла авария. Тебе нужно выехать. Следователь Истомин сейчас подойдет.
– Кто сообщил?
– Местный житель из деревни Горки. Он обнаружил в кювете разбитый автомобиль, а в салоне труп молодой женщины.
– Жалобы, заявления были?
– Да так всякая мелочь, – ответил дежурный и передал журнал учета информации.
Капитан Кирюхин стал внимательно просматривать записи. Бывало, из незначительных мелочей, зафиксированных в журнале, появлялись интересные зацепки, которые помогали в раскрытии преступлений.
Возле парадного входа громко заурчал милицейский «уазик».
Старший оперуполномоченный вышел на улицу и встретил следователя, лейтенанта Истомина, который только что подошел. Они поприветствовали друг друга и сели в старенький потрепанный автомобиль. Милицейский «уазик» тронулся с места и покатил по пыльной сельской дороге.
Когда опергруппа прибыла на место происшествия, было еще темно. К ним подошел мужчина преклонных лет.
– Я пенсионер, раньше работал фельдшером в медпункте деревни Горки. Теперь часто по этой дороге хожу рыбачить на утренний клев. Тут недалеко находится пруд, – пояснил он. – Все случилось на моих глазах. Из-за поворота выскочил легковой автомобиль, и из него на ходу выпрыгнул водитель, который мастерски приземлился на обочину прямо в траву. Автомобиль улетел в глубокий кювет, перевернулся и врезался в дерево. А этот водитель, сильно прихрамывая, подошел к машине, вытащил из салона тело человека и пересадил за руль. В это время на дороге появился черный внедорожник. Хромой сел в него и уехал. – Пенсионер поскреб пятерней затылок и продолжил: – Я подошел к разбитой машине, чтобы посмотреть и оказать помощь пострадавшему. За рулем увидел молодую женщину. Осмотрев ее, обратил внимание, что шейный позвонок у нее сломан, а пульс не прощупывается. После этого я вернулся в свою деревню и позвонил в милицию.
