Текст книги "Искатель, 2018 №11"
Автор книги: Песах Амнуэль
Соавторы: Николай Калифулов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
– Два раза «местоположение» и «поскольку» в одной фразе – перебор, – заметил Розенфельд. – И не надо объяснять мне, как работает полицейская система распознавания, я в свое время участвовал в ее внедрении.
– Тогда могу тебе сообщить, что с половины десятого до одиннадцати – полтора часа! – твой телефон находился в кабинете доктора Фирман. Сам-то ты, конечно, мог в это время встречаться с другой женщиной…
– Стив, мне нужно было поговорить с Магдой.
– И ты, конечно, выяснил, что к смерти Смиловича она не могла иметь никакого отношения.
– Никакого, – кивнул Розенфельд. – Очень умная и серьезная женщина. Отличный специалист – могу сказать со всей ответственностью. Я не специалист в квантовой теории вакуума, но даже на меня ее работы произвели впечатление.
– И ты с ней говорил об этом, – ехидно произнес Сильверберг.
– Нет. Это она и так поняла. Но Фирман действительно сглазила Смиловича, и он от этого умер. Вот в чем проблема, понимаешь?
– Нет, – признался Сильверберг. – Две твои фразы противоречат одна другой. Что ты говорил о сглазе? Что это антинаучно, противоречит законам физики и биологии. Ты познакомился с доктором Фирман. Она колдунья?
– Конечно, нет. Но – да. Речь идет о свободе выбора.
– Нет, но да, – буркнул Сильверберг. – Ты можешь выражаться яснее?
– В понедельник, – заявил Розенфельд. – Все объясню в понедельник.
– Ты что-то раскопал? – удивился Сильверберг.
– Да, – подтвердил Розенфельд. – И нет. В том и проблема. В ситуации выбора.
– Запутал ты меня окончательно, – пожаловался старший инспектор.
– В понедельник, – твердо сказал Розенфельд, – я все объясню. Мне осталось почитать пару статей, написанных Смиловичем без соавторов.
Махнув рукой Бену, Розенфельд бросил на стол пятидолларовую купюру и кивнул Сильвербергу.
Дверь за ним закрылась с тихим скрипом, в котором Сильвербергу послышалось слово «сглаззз».
* * *
Профессор Литроу шел по коридору, не глядя по сторонам. Не то чтобы ему было все равно, что происходило вокруг, – напротив, он все замечал и при случае мог выговорить студенту зато, что тот пнул ногой мусорную корзину, стоявшую около двери в двести третью аудиторию. Сознание же профессора блуждало в мирах, которые называют высшими, но на самом деле – как считал Литроу – нет в мире ничего более материального и сущего, чем математические абстракции и физические идеи, ими выраженные.
Явление Розенфельда, вставшего на пути с видом стража, не пропускающего чужеземца в таинственный замок, заставило профессора прервать некое мысленное движение (никак не коррелировавшее с движением в физическом пространстве коридора), и Литроу, как ему самому показалось, возник перед Розенфельдом, вынырнув из подпространства.
– О! – сказал профессор. – Вижу, вы догадались.
– О! – повторил Розенфельд. – Как вы догадались, что я догадался?
Профессор окончательно вернулся в реальность физического мира. Мысль, которую он высказал не подумав, озадачила, похоже, его самого, и Литроу несколько секунд размышлял, приводя в порядок цепочку соображений, приведших к неожиданному высказыванию.
– Просто, – сказал профессор, увлекая Розенфельда к широкому, выходившему во двор, окну, – я знаю, убедился на опыте ваших прежних расследований, что вы обычно являетесь дважды: в первый. раз настырно задаете интересующие вас вопросы, а во второй приходите с готовой версией произошедшего, и она, как показывает тот же опыт, как ни странно, оказывается верной.
– Как ни странно? – Розенфельд сделал вид, что обиделся.
– Конечно. – Профессор сделал вид, что не заметил обиды. – Вы любите до всего докапываться сами. Это хорошее качество, когда приводит к правильному результату, но в девяти случаях из десяти, когда думаешь сам и не консультируешься с коллегами, результат получается отрицательный. Сужу по собственному опыту – если не обсудишь новую идею, скажем, с Джонсоном, Янгом или с той же Фирман, потом оказывается, что упустил вроде бы мелочь в рассуждениях, а она качественно влияет на результат. Поэтому мне и кажется странным, что вы, судя, опять же, по моему опыту, являете собой приятное исключение. Впрочем, статистика невелика, и все может обернуться выполнением закономерности.
– Угу, – Розенфельд продолжал обижаться. – Вы считаете, что следующую экспертизу я непременно завалю?
– С чего бы? – удивился Литроу. – Я говорю о статистическом характере физических законов. Орел может выпасть и сто раз подряд, хотя вероятность всегда равна половине.
– Вы не хотите, чтобы я рассказал, к какому пришел выводу? – улыбнувшись, осведомился Розенфельд.
– Почему вы так думаете? – насупился профессор.
– Потому, – объяснил Розенфельд, – что вы окажетесь в неловком положении. Вы-то все знали, но не дали мне никаких намеков.
Возражать профессор не стал. Положенные контрольные слова были сказаны, пора переходить к делу.
– Статья Энтони Тиллоя из Института Макса Планка. Два года назад, – сказал Розенфельд.
– А название? – Розенфельду показалось, Литроу хихикнул, будто надеялся, что эксперт не до конца выучил пароль и можно будет обойтись без отзыва.
– «Модель Жирарди – Римини – Вебера с массивными вспышками[1]», – произнес Розенфельд медленно, наблюдая, как менялось выражение лица профессора. Когда Розенфельд произнес последнее слово, Литроу выглядел человеком, много часов трудившимся на тяжелой физической работе. Даже странно, как могут взгляд, опушенные углы рта, пара морщин на лбу, расслабленность осанки радикально изменить человека.
– Пойдемте, – сказал Литроу, взял Розенфельда под руку и повел по коридору. Розенфельд решил, что – в свой кабинет, но профессор открыл первую попавшуюся дверь, это была семнадцатая аудитория, одна из самых больших, амфитеатр на двести мест. Никого здесь сейчас не было, пустота, как показалось Розенфельду, рассматривала их множеством невидимых глаз и собиралась слушать множеством ушей, чтобы потом рассказать об их разговоре каждому, кто, как он сейчас, сможет увидеть присутствие того, что индусы называют скрытой истиной.
Литроу присел на край скамьи, взглядом предложил Розенфельду сесть рядом. Сели. Теперь Розенфельд не мог смотреть профессору в глаза, оба рассматривали белую доску, на которой после лекции остались полустертые формулы каких-то сложных молекул.
– Она его очень любила, – прервал тишину профессор фразой, которую Розенфельд не ждал. Первые слова, по его мнению, должны были быть другими, но Литроу выбрал свою линию разговора.
– Я знаю, – сказал Розенфельд.
Он был уверен, что Литроу кивнул, хотя и не мог этого видеть.
– Если вы знаете и это, значит, действительно знаете все. Я поражен.
– Я тоже, – буркнул Розенфельд. – Как вы могли это допустить?
– Это? – Профессор выделил слово интонацией, в которой было слишком много разнообразных эмоций, чтобы Розенфельд смог выделить каждую. Горечь он распознал, немного удивления, но было что-то еще, оставшееся вне возможностей его эмпатии.
Отвечать он не стал – вопрос, хотя и был задан в расчете на объяснение, был по сути риторическим.
– Я их познакомил, – сообщил Литроу. – Магда была моей аспиранткой, потом делала постдокторат, а Любомир приехал из Детройта – собирался работать по квантовой теории вакуума. Удивительно. Тогда я впервые в жизни увидел, как это происходит.
– Это? – теперь не удержался от риторического вопроса Розенфельд. Профессор мог не отвечать, оба понимали, о чем шла речь, но Литроу все-таки поставил точки над i.
– Любовь с первого взгляда. Это… как глаз тайфуна. Стоишь в центре и видишь, как все в природе меняется, хаос превращается в циклическое движение, возникшее из ничего, как Вселенная из квантовой флуктуации. Трудно описать словами.
– Я понимаю, – пробормотал Розенфельд. Он действительно понимал, хотя никогда не видел, чтобы чья-то любовь зарождалась у него на глазах, и сам никогда не испытывал подобных чувств, меняющих личность, сознание и мир вокруг.
Профессор хмыкнул, или Розенфельду это только показалось?
– Мы рассуждали о физике, конечно. Я предложил и м общую тему. Статья Тиллоя только что появилась в «Архиве», я ее прочитал, и мне показалось, что над этим стоило поработать – перспективно и ново, хотя – это я тоже понимал – решение Тиллоя, скорее всего, ошибочно, но в физике это самое интересное: о новом никогда нельзя заранее сказать, станет оно научной сенсацией или сгинет через неделю, когда кто-то найдет ошибку в вычислениях или противоречие в концепции.
От темы любви профессор легко перешел к физике. Сейчас он так же легко вернется к любви – физика была лишь попыткой ослабить напряжение в разговоре и собраться с мыслями. Скрыть от Розенфельда суть произошедшего или, наоборот, раскрыть все детали.
– Я говорил, а они, по-моему, не слушали – смотрели друг на друга, улыбались и, похоже, вели свой разговор. Это немного раздражало, но я довел объяснение до конца и с удивлением обнаружил, что оба, даже увлеченные друг другом, очень внимательно меня слушали и поняли – одновременно! – то, что я, прочитав статью, упустил из виду. Наверно – я так решил потом, – увидеть у Тиллоя то, что, даже в моем пересказе, увидели они, могли только влюбленные. В физику тоже, но главное – друг в друга. Иначе эта мысль вряд ли пришла бы им в голову, тем более – одновременно.
– Какая мысль? – Розенфельд не сумел скрыть нетерпения и– пожалел об этом. Профессор замолчал и тихо сопел рядом, то ли вспоминая, то ли пытаясь решить свою задачу, о которой Розенфельд не имел представления.
– Вы так и не объяснили, что вывело вас на Тиллоя. – Литроу опять попытался потянуть время.
– Очень просто, Ватсон. – Розенфельд не понял, произнес ли он эти слова вслух или только подумал. Обижать профессора не хотел, но мысли были так сосредоточены на разговоре, что он действительно не ощущал разницы между словом подданным и произнесенным. – Я внимательно изучил совместные работы Смиловича и Фирман и статьи Смиловича, где соавтором были вы.
Он ожидал хоть какой-то реакции, но профессор молчал.
– Изучил списки работ, на которые они ссылались – в совместных работах и в других. Вообще-то я это сделал, чтобы поработать со ссылками, но обратил внимание: ссылки были разными, и только одна – на Тиллоя – повторялась везде. Потому я к ней и обратился.
– Разумно, – пробормотал Литроу.
– Я попытался прочитать Тиллоя и ничего не понял. То есть понял, конечно, что речь шла о физике вакуума и попытке сконструировать квантовую теорию тяготения. Естественно, что на Тиллоя ссылались, но по этой теме в последние годы публикуют десятки статей в месяц. Почему Тиллой? Одна из множества гипотез о происхождении сил тяжести. Почему тела притягивают друг друга? Потому что обладают массой. Да, но почему тела, обладающие массой, друг друга притягивают?
– Ну… – протянул Литроу, обернувшись наконец к Розенфельду. – Такой же вопрос можно задать об электричестве. Почему разноименные заряды притягиваются, а одноименные отталкиваются?
Похоже было, что профессора не интересовало мнение Розенфельда о происхождении электричества, он пытался отвлечь его от чего-то, о чем говорить не хотел. Розенфельд позволил себя перебить, поскольку и сам пытался собраться с мыслями.
– Тиллой утверждает, – продолжал он, – что гравитационные силы возникают из-за спонтанных наблюдений за элементарными частицами.
Профессор молчал, рассматривая собственные ладони.
– Я довольно слабо разбираюсь в квантовой физике, – пожаловался Розенфельд.
Литроу хмыкнул.
– Да! – воскликнул Розенфельд. – Это правда! Поэтому далеко не сразу понял, что наворотил Тиллой и почему Смилович с Фирман постоянно ссылались на его статью, ни разу, обратите внимание, не процитировав ни одной фразы и ни одной формулы. Это странно, вы согласны, профессор?
Литроу пожал плечами и хотел что-то сказать, но Розенфельд наконец нащупал свою линию разговора и не позволил профессору ответить на вопрос.
– Странно: ссылаться ссылаются, но не цитируют. Но все правильно: они взяли у Тиллоя только идею, причем даже не ту, которую сам Тиллой в статье предложил. Тиллоя интересовало происхождение сил тяготения[2], а Смилович и Фирман вычитали другое. Тиллой – сторонник копенгагенской интерпретации квантовой физики, а Фирман – она ведь училась у вас, профессор! – предпочитала многомировую теорию. Вывод, к которому они пришли: поле тяжести существует только в многомирии, когда множество миров взаимодействуют друг с другом и составляют единую квантовую систему. Если из этой системы исключить один-единственный мир, то гравитации в нем не будет. Более того: это будет классический мир! Мир, в котором нет возможности выбора. Детерминированный мир Лапласа. Если вы живете в таком мире, вы знаете о себе все – до скончания дней. Что съедите завтра на ужин. Куда поедете отдыхать через год. С кем и почему поссоритесь через десять лет. С кем проживете жизнь и… – Розенфельд помедлил. – И когда умрете.
Профессор поморщился. Такой реакции Розенфельд и добивался. Если Литроу не раздражать, он перестанет слушать – все, что говорил Розенфельд, было профессору хорошо известно.
– И причина – квантовые флуктуации в вакууме! В одной из таких флуктуаций родилась и наша Вселенная.
Не следовало об этом говорить, но Розенфельд не удержался, и Литроу немедленно уцепился за неосторожно сказанное слово.
– При чем здесь Вселенная? – воскликнул он и поднялся. – Прошу прощения. У меня через три минуты лекция, и нет времени… Приходите в другой раз, я с удовольствием выслушаю ваши физические фантазии.
– Профессор. – сказал ему в спину Розенфельд. Он остался сидеть, понимая, что момент упущен, а к следующему разговору Литроу хорошо подготовится. Теперь он знает, за какую мысль уцепился эксперт, и поймать его на слове будет гораздо сложнее. А если не поймать… Так все и останется – физика отдельно, любовь Любомира и Магды отдельно. Ничего не склеится.
– Профессор! – Литроу шел к двери не оборачиваясь, но Розенфельд все-таки закончил фразу: – На самом деле проблема в том, как отделить единственную ветвь от множества других. Смилович, судя по всему, сумел это сделать. Но – как?
Вопрос повис в воздухе. Дверь захлопнулась.
* * *
Фирман позвонила, когда Розенфельд, дочитав «Нексус» Наама и решив, что в романе слишком много стрельбы, хотя и науки больше, чем может воспринять непрофессиональный читатель, выключил планшет и собрался сварить последний вечерний кофе, от которого он через полчаса засыпал без сновидений.
– Это я, – сказала она, зная, что номер и имя высветились на дисплее.
– Добрый вечер, доктор Фирман. – Розенфельд говорил максимально осторожно. Включить запись? Пока, наверно, не стоит, но, если она захочет признаться… – Рад вас слышать.
– Если вы не заняты… Я понимаю – время неурочное, у вас свои планы…
На ночь? Есть план, конечно. Выспаться.
Магда наконец решилась.
– Я в кафе «Сирена», это недалеко от вас…
Недалеко, верно. Напротив дома.
– Если вы…
Она так и не придумала, что сказать. Розенфельд взглянул на часы: половина одиннадцатого. Детское время, вообще-то. Особенно для сов. Сам-то он был жаворонком, но понимал людей, чья жизнь после одиннадцати вечера только начиналась.
– Сейчас спущусь.
Откуда Магда узнала его адрес и телефон? Спрашивать он не станет, но интересно.
В кафе были заняты несколько столиков у окон. Магда сидела в глубине зала, где стоял давно не работавший музыкальный автомат – реликт полувековой давности. Даяна Рипс, хозяйка «Сирены», любила рассказывать, как в далеком детстве эта громоздкая громыхающая штука с запасом виниловых дисков представлялась ей чудовищем, пожиравшим невинных красавиц и красавцев, которые перед тем, как быть съеденными, пели изумительно красивые песни под аккомпанемент волшебного невидимого оркестра.
Магда успела заказать кофе. Удивительно: именно такой, как он любил. О его кофейных пристрастиях знали только Стив и Мэгги, но вряд ли они поделились с Магдой информацией, не составлявшей, впрочем, охраняемой тайны.
– Спасибо, – сказал Розенфельд, сев напротив Магды и попытавшись по ее взгляду понять, о чем пойдет разговор. Не пришла же она, на самом деле, признаться в том, что навела на Смиловича порчу. И о статье Тиллоя она говорить не будет: не та обстановка, не то время.
Розенфельд хотел заказать к кофе пирожные, очень вкусные у миссис Рипс, но поостерегся: может, Магда не ест после шести, может, вообще не ест сладкого… Она, похоже, знала о нем довольно много, он о ней – почти ничего. В логической цепочке, которую он успел построить, не было ни одного «человеческого звена» – только теории, предположения и выводы.
Он молча пил кофе и смотрел на пальцы Магды – почему-то при первом разговоре не обратил внимания: короткие, не очень красивые, ногти без маникюра. Пальцы обняли уже начавшую остывать чашку с кофе и молчали.
– У него в детстве была игрушечная пожарная машина, – заговорила Магда, и Розенфельд не сразу понял, что речь шла о Смиловиче. – Тяжелая, с длинной выдвижной лестницей напружине. Однажды пружина сорвалась, и острые края лестницы поранили ему лоб, он чуть не лишился глаза, а на лбу остался шрам, многие думали, что от уличной драки, а он никогда не дрался, его ни разу не побили, и он – никого, а когда мы познакомились, он увидел, что я смотрю на шрам, и сказал: «Это маленький метеорит пролетел по касательной, очень редкий случай».
Неужели он сказал это в кабинете профессора Литроу?
– Я представила, как такое могло произойти, и мне захотелось потрогать шрам, я протянула руку, а мы сидели у профессора Литроу и обсуждали будущую совместную работу, я протянула руку, а он не понял жеста, протянул мне свою, и наши пальцы сцепились, это было неожиданно и… я не знаю… мне показалось, что разомкнуть пальцы мы не сможем никогда, а профессор посмотрел на нас, усмехнулся, как он это умеет, обычно он так усмехается, когда у него или у его сотрудников возникает интересная и перспективная идея, усмехнулся и отвел взгляд. Я об этом говорю, потому что постоянно думаю: наши руки… мы могли не соединить их, и что? Ничего не произошло бы, и Любомир сейчас был бы жив?
Руки? При чем здесь руки?
– Что это было? Я вспоминаю и думаю о вероятностях, о свободе выбора, мы оба об этом думали, как оказалось. Я тогда должна была сказать: «не надо», но это была такая интересная проблема, мы оба понимали, что в квантовой физике сейчас нет проблемы интереснее, и нам посчастливилось на нее выйти…
Да. Розенфельд так и предполагал.
– Мы никогда не говорили о будущем. Странно, да? Он не предлагал мне выйти замуж, я бы и не согласилась, если бы он предложил, и это тоже странно, потому что я без него себя уже не представляла, но, когда мы обсуждали нашу последнюю совместную работу, он сказал, что мы должны сделать это, и я испугалась.
– Сделать это? Что?
Не нужно было задавать вопрос, она сама все рассказала бы, но слова сказались раньше, чем Розенфельд успел подумать об их неуместности.
– Что? – переспросила Магда, вернувшись в реальность из мира воспоминаний.
– Любомир предложил сделать это…
Магда так и не посмотрела ему в глаза. Но и взгляда не отводила. Она просто не замечала его присутствия. Она тут была одна, а он нужен был ей, чтобы говорить вслух, чтобы самой себе не казаться сумасшедшей.
Невозможно было заставить ее сказать то, что он хотел, чтобы она сказала.
– Я испугалась… Не было причины, но мне стало… не страшно, нет. Испуг и страх – две разные эмоции, хотя я и не могу объяснить разницу. Ощущения не всегда можно выразить словами. Я испугалась, но страха не было. Я…
Она замолчала, обеими руками поднесла чашку уже остывшего кофе ко рту, сделала несколько глотков, поморщилась, поставила чашку мимо блюдца, пролив пару капель на пластиковую скатерть, и задала вопрос, которого Розенфельд не ожидал:
– Вы никогда не задумывались, почему Ромео и Джульетта умерли такими молодыми? Почему молодыми умерли Тристан и Изольда? Почему дожил до старости Петрарка, влюбленный в Лауру? Почему сказки оканчиваются свадьбой? Ведь, казалось бы, это только начало долгой счастливой жизни, о которой можно рассказать много интересного!
– Почему… – пробормотал Розенфельд. – «Они жили долго и умерли в один день». Это тоже о любви.
– Долго, – с усилием произнесла Магда. – Долго… Им казалось, что долго, а на самом деле…
Розенфельд решил все-таки вернуть разговор в ту колею, которую он создал в своем воображении и был уверен в том, что все продумал верно.
– Вы оставили Любомира, когда поняли, что именно хочет он сделать для вас обоих?
Магда наконец подняла на него взгляд и долго смотрела в глаза, будто пытаясь понять смысл вопроса, хотя все, конечно, отлично понимала.
– Я не оставляла Любомира. – Голос звучал отстраненно, будто говорила не Магда, а кто-то другой, кого она сейчас видела перед собой и повторяла сказанные им слова. – Я его не оставляла. Нет.
Но они поссорились, и Смилович заболел.
После этого – не значит вследствие…
– Он сказал мне: «Мы будем там вдвоем. Ты и я. Только ты и я. Это ужасно. Ты должна уйти». Я не понимала. «Ты должна уйти», – повторил он. Я сказала: «Нет». Тогда… он меня ударил. По щеке. И я поняла, что… Свобода воли, да. Я еще могла что-то решить, а он уже выбор сделал. И уже тогда знал.
Он знал, что произойдет, и она знала. А потом забыла, потому что выбор у нее действительно появился.
Смилович спас ей жизнь. Это был его выбор? Да – последний в жизни.
– И вы ушли, – сказал Розенфельд, надеясь быть услышанным.
Она услышала.
– Я ушла. В мир, где можно выбирать судьбу. Уехала в Сан-Франциско. А он остался в мире, где все предопределено, и выбора нет.
Розенфельд кивнул. Он не хотел, чтобы она вспоминала.
– Я изучил… насколько мог, конечно, за эти дни… истории людей, болевших прогерией. У всех незадолго до начала болезни был момент, когда они принимали важное для жизни решение. Это есть в их историях, но никто не пытался сопоставить, никто не обращал внимания, поскольку в каждом случае к болезни это вроде бы не имело отношения.
Он хотел заинтересовать ее, и, кажется, у него получилось.
– Да? – Глаза Магды широко раскрылись. – Это… интересно. Мы… я об этом не подумала. А Любомир…
Скорее всего, подумал. Наверно, потому и сказал ей «уходи».
– Решения? Какие?
– Один незадолго до болезни ушел от жены. Другой уволился с работы и стал бомжем. Третья отказалась от ребенка, рожденного вне брака. Четвертый уничтожил рукопись романа, который писал десять лет. Удалил все файлы без возможности восстановления. Пятая решила сделать операцию по увеличению груди. Не успела. Шестой… В общем, восемнадцать случаев. Обратите внимание, Магда: решения принимали они сами, исключительно по собственной воле – не то чтобы что-то важное произошло: уволили с работы, рукопись украли… Понимаете?
– Это отмечено в эпикризах? – с интересом и удивлением спросила Магда. – С чего бы?
– Врачи интересовались предысториями, – пояснил Розенфельд. – Одна из гипотез: прогерия – результат сильного стресса. Гипотезу сочли ненаучной, потому что не обнаружили связи между фактами, которые аккуратно заносили в истории болезней, ^физическими причинами болезни.
Что-то произошло с Магдой. Что-то изменилось. Минуту назад это была одна женщина, сейчас – другая. Он знал из теории, которую не имел случая применить на практике: множество мелких движений лицевых мышц, которые замечаешь лишь тогда, когда умеешь правильно смотреть, – и лицо меняется, хотя даже на фотографии выглядит так же.
– Вы, – Магда ткнула в Розенфельда пальцем, – вы читали истории болезней. Там был хоть один случай, когда близкие люди заболевали одновременно?
– Нет, – помедлив, сказал он, вспоминая.
– Вот видите, – с горечью сказала она. – А я ушла. И он остался один.
– Он так хотел, верно? Он уже принял решение, запустил процесс, понял, чем это грозит.
– Я должна была остаться, – упрямо повторила она.
– Вы не можете себя обвинять, – убеждал он. – Если бы вы не ушли, если бы ваше решение…
Он не нашел правильного слова – его не существовало в языке, никто его еще. не придумал, но он знал, что она поняла.
– Я должна была остаться, – повторила Магда. – Но… гордость, ревность, что вы с людьми делаете?
Ревность? Она подумала о Лайзе? Были к тому основания? Неважно. Или важно? Смилович написал письмо Лайзе, а не ей. Но ведь у него не было выбора. Уже не было. Значит, что-то произошло раньше? Что-то, вызвавшее ревность Магды?
Трудно понять женщин. Но физику, как ему казалось, Розенфельд понял правильно.
– Я прочитал ваши совместные работы. Вы подошли к границе новой теории! у которой нет названия. Но не пошли дальше. Если не сопоставить ваши выводы с работой Тиллоя, вряд ли кто-нибудь из коллег пришел бы к решению, которое нашли вы.
Она не отреагировала на его слова. Но слышала и поняла.
– Можно еще кофе? – спросила Магда.
– Или что-нибудь покрепче?
Сейчас ей это не повредило бы.
– Нет.
Розенфельд пошел к барной стойке. Он не хотел звать официанта. Магде нужно хотя бы минуту побыть одной. Что-то для себя решить. Вернулся он с большой чашкой черного кофе и заварным пирожным на блюдце.
Он был почти уверен, что за время его отсутствия она примет решение и, начав уже говорить, расскажет остальное. О том, как переплелись любовь и физика. Свобода выбора и мироздание. Память о прошлом и знание будущего.
А письмо Любомир все-таки написал Лайзе.
Магда пила кофе маленькими глотками, пирожное отодвинула. Розенфельд ждал.
Магда сняла сумочку, висевшую на спинке стула, достала пятидолларовую бумажку, положила на стол и поднялась.
– Мне пора, – сказала она. – Извините, что отняла у вас время.
Розенфельду тоже пришлось встать. Она не должна уйти сейчас. Она сама его позвала. Ей было что сказать, но она решила… Он ошибся? В чем?
– Смилович не мог сделать это сам, верно?
Если он ошибся, она уйдет. Если прав – останется.
Магда аккуратно поставила на место стул, перекинула сумочку через плечо и пошла к выходу. Она не хотела, чтобы он ее проводил. Не попрощалась. Только на секунду взгляды их встретились. Он не успел спросить, она не сочла нужным ответить.
– Хорошо, – сказал он, обращаясь к пустому стулу. – Я все равно расскажу вам, а вы, если я в чем-то ошибусь, поправьте меня.
Он был уверен, что Магда его слышит.
* * *
– Это физика, – говорил Розенфельд Сильвербергу, сидя в его кабинете, где было гораздо больше места, чем в клетушке эксперта. Розенфельд смог вытянуть ноги без риска порушить стопки книг под столом. – Чистая физика и чистая любовь. Вот что это такое.
Сильверберг разглядывал фотографии, сменявшие друг друга на экране компьютера: нужно было выбрать одну, упражнение на внимательность – в рамках курса усовершенствования, куда старший инспектор вынужден был ходить раз в неделю, считая это занятие бесполезным, нудным, никому, кроме начальства, не нужным, отнимавшим время и попросту бездарным. Но упражнения требовалось сделать и отправить результат электронной почтой на адрес руководителя курса – милой женщины по имени Аделия Клунт, о которой Розенфельд сказал: «Ей в ювенальной юстиции трудиться – цены бы не было». Слушал Сильверберг друга внимательно, поскольку иного стиля разговора Розенфельд не терпел, но, отключив память, занятую подсчетом нужных фотографий.
– Чистая любовь, – сказал он, отметив очередное лицо, принадлежавшее серийному убийце, отправленному за решетку полгода назад, – это все равно что сферический конь в вакууме, о котором ты любишь вспоминать, когда у тебя что-то не получается с конкретной экспертизой.
– Что? – споткнулся на слове Розенфельд, возмущенный не столько тем, что его перебили, сколько потому, что, ошибившись в выборе сравнения, по существу Сильверберг был прав, сам того не подозревая.
– Я хочу сказать… – Сильверберг отметил очередное лицо прежде, чем картинка успела смениться.
– Ты хочешь сказать, – перебил друга Розенфельд, – что любовь и физика – две вещи, мало друг с другом связанные. И я согласен. В нашем мире это так. Но послушай… Черт побери, Стив, я должен это сказать, даже если ты заткнешь уши. Смилович умер, потому что полюбил. И потому, что хотел любить всю жизнь. Возможно, так оно и было бы, но в неудачный день он и Магда прочитали статью физика из Германии… Ты будешь меня слушать или нет?
Сильверберг отметил последнюю фотографию (Нил Мортон, педофил, в прошлом году загремел на девять лет), отправил миссис Клунт составленный компьютером отчет, повернулся наконец к Розенфельду и сказал:
– Арик, это пустое дело отвлекает тебя от работы.
– Это убийство, Стив! Запланированное убийство первой степени.
– Можешь доказать?
– Я уже полчаса пытаюсь привлечь твое внимание, а ты не слушаешь!
– Слушаю. Только не понимаю, как можно намеренно вызвать у человека прогерию и еще кучу других болезней.
– Можно. Смилович и Фирман любили друг друга. Оба физики, работали над одной проблемой: происхождение гравитационного поля в квантовом вакууме.
Сильверберг поднял взгляд к потолку и сказал: «Уффф…» Выразить иначе свое отношение к происхождению гравитационного поля в квантовом вакууме он не мог.
– Тилдой, физик из Германии, не понял значения собственной работы, для него это было математическое лото, вариант того самого сферического коня в вакууме. Чистая физика. Модель. Смилович и Фирман занимались многомировыми теориями – расчетом возможных взаимодействий эвереттовских миров после их разделения. Что говорит многомировая физика? Каждое квантовое взаимодействие вызывает разделение мироздания минимум на две ветви. В одной ветви частица летит вверх, в другой – вниз. Физик наблюдает здесь, как частица летит вверх, а физик в другой ветви наблюдает, как частица летит вниз. Это верно всегда и на любом уровне. Если у тебя есть выбор – слушать меня или выставить из кабинета, – оба варианта осуществляются. Здесь ты слушаешь меня, но уже возникла ветвь, в которой ты меня выставил.
– Хотел бы я оказаться в той, другой ветви, – мечтательно проговорил Сильверберг. – Но это невозможно. Нет такой ветви в мироздании, где я сумел бы выставить тебя из кабинета.
– Ты лучше спроси: при чем здесь Тиллой и его статья о происхождении гравитационного поля.
– Да! – воскликнул Сильверберг, изображая энтузиазм. – При чем здесь безумный Тиллой с его нелепым гравитационным полем?
– А в том, что задачу Тиллой решал в рамках копенгагенской интерпретации, где в момент наблюдения волновая функция исчезает. Идея Тиллоя гениальна, но неверна. Гениальность в предположении: чтобы волновая функция исчезла, не обязательно присутствие наблюдателя. Это может произойти само собой в результате квантовой флуктуации. На очень короткое – квантовое, как говорят физики, – время частица получает точное значение импульса и координат. На очень короткое – ничтожное – время принцип неопределенности нарушается, квантовые законы это допускают. И тогда на это ничтожное время частица приобретает возможность притягивать другие частицы. А поскольку частиц очень много и флуктуации в вакууме происходят постоянно, то все эти мгновенные процессы усредняются, и только поэтому в нашей Вселенной существуют стабильные гравитационные поля, и все предметы притягивают друг друга по закону обратных квадратов, который как раз и получается, если все квантовые флуктуации усреднить во времени.
