355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Пьеро Дельи Антони » Блок 11 » Текст книги (страница 2)
Блок 11
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 00:15

Текст книги "Блок 11"


Автор книги: Пьеро Дельи Антони


Жанр:

   

Военная проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

– Что-то немцы сегодня свирепствуют, – пробормотал Моше, глядя прямо перед собой и не поворачиваясь, своему соседу – еврею из греческого города Салоники. Его звали Аристарх.

– Я слышал краем уха, что из лагеря сбежали трое, – ответил тот, почти не открывая рта (в концлагере заключенные постепенно приучались говорить примерно так, как говорят чревовещатели).

– А, ну да, что-то такое тут говорили. Не к добру это. Говорят, что эти трое – из нашего блока.

– Безумцы… Негодяи… Ни капли совести у них… – Аристарх разгневанно ругался, по-прежнему почти не размыкая губ. – Они что, не знали, что расплачиваться за них теперь придется нам?

Моше пожал плечами.

– Они пытаются остаться в живых – как и все те, кто угодил сюда, в лагерь. Если бы тебе представилась возможность, разве ты не попробовал бы сбежать отсюда?

Аристарх ничего не ответил. Он, похоже, над чем-то задумался. Но вскоре его размышления были прерваны длинным и душераздирающим завыванием сирены. Звук дошел до самой высокой ноты и, потерзав слух в течение примерно минуты, стих. Моше усмехнулся: он знал, что это означает. Лагерь вдруг резко оживился: сотни эсэсовцев стали отовсюду сбегаться в центр. Многие из них держали на поводке яростно лаявших собак.

– Смотри, – прошептал Моше. – Нас осчастливил своим приходом самый главный-преглавный капо.

Комендант концлагеря – штурмбаннфюрер [15]15
  Штурмбаннфюрер – майор войск СС в фашистской Германии.


[Закрыть]
Карл Брайтнер – вылез из «Опеля» и направился к деревянному помосту, на котором обычно, когда в лагерь приезжало или уезжало начальство, играл небольшой оркестр. Офицер поднялся на помост и окинул взглядом выстроенных перед ним длиннющим прямоугольником неподвижных людей. У него не было громкоговорителя, но благодаря гробовой тишине и ветру его голос был слышен даже в конце самой дальней шеренги.

– Во время поверки было установлено, что исчезли трое заключенных. У нас есть основания полагать, что они попытались совершить побег. Если их удастся поймать, они будут повешены. Если их не удастся поймать, Мы возложим ответственность за побег на всех, кто должен был нам о готовящемся побеге сообщить, но не сделал этого. Они будут наказаны вместо беглецов – мы их расстреляем. Это послужит своего рода предостережением тем, кто, возможно, тоже замышляет попробовать бросить вызов нашей системе охраны. Вы должны осознавать, что убежать из лагеря – это значит обречь на смерть своих товарищей.

– Гнусные свиньи, – пробормотал стоявший рядом с Моше Аристарх. Было непонятно, кого он имеет в виду: то ли немцев, то ли тех, кто удрал.

Штурмбаннфюрер быстро спустился с помоста и, усевшись в «Опель», уехал. Ему, коменданту лагеря, теперь предстояли немалые хлопоты: если обнаруживалось, что из лагеря кто-то сбежал, за пределами периметра, обозначенного караульными вышками, надлежало выставить часовых (обычно их там не было). В течение трех дней и трех ночей лагерь, освещенный ночью почти так же ярко, как днем, будет тщательно обыскиваться вплоть до самого дальнего и труднодоступного уголка. Охота за беглецами началась.

– Разойдись!

Поверка закончилась. Заключенные могли расходиться по блокам. Они с трудом волочили ноги, обутые в деревянные башмаки, которые почти при каждом шаге увязали в грязи. Башмаки приходилось с силой выдергивать из липкой жижи, стремившейся засосать их как можно глубже. Стараясь высвободить свою деревянную обувь, заключенные невольно сдирали кожу на ногах, и она покрывалась волдырями и кровоточащими ссадинами. Было бы намного удобнее идти босиком, однако эсэсовцы всегда сурово наказывали тех, кто пытался это делать.

Моше, сумевший раздобыть себе в «Канаде» пару добротных кожаных ботинок, сейчас шел без каких-либо проблем рядом с Аристархом, которому каждый шаг давался с трудом.

– Аристарх, а ты знаешь, кто именно убежал?

Аристарх в ответ лишь разразился ругательствами.

Затем они молча повернули к блоку 24. Войдя внутрь, каждый двинулся к своему месту на нарах и устало рухнул на постель.

Моше растянулся на тоненьком соломенном тюфяке на самом нижнем ярусе. От тюфяка исходил тошнотворный Вшах, потому что «мусульмане» с верхних ярусов иногда, будучи не в силах подняться, мочились и испражнялись прямо на нарах, и затем все это потихоньку стекало вниз. В этом заключался один из недостатков пребывания на самом нижнем ярусе. Зато с этого яруса можно было без труда вставать ночью, чтобы пойти в уборную и слить из своего организма воду, поглощенную при поедании похлебки. Кроме того, Моше удавалось утром одним из первых заскочить после команды «Подъем!» в умывальную комнату, чтобы совершить ежедневное символическое омовение, и его чаще всего не успевал при этом ударить ни Blockältester, [16]16
  Староста блока (нем.)


[Закрыть]
ни кто-нибудь из его помощников.

Вскоре весь блок 24 наполнился неприятными запахами: от человеческих тел исходило влажное тепло, расползавшееся по внутреннему пространству.

В течение последних нескольких недель – по мере того как приближались советские войска – суточные рационы становились все более и более скудными. Wassersuppe [17]17
  Бурда, водянистая похлебка (нем.)


[Закрыть]
постепенно превращалась почти в одну только воду, и на дне миски можно было найти лишь крохотные кусочки репы и картошки. Когда же вдруг в котле на поверхность всплывал кусочек мяса, заключенные, стоящие с мисками в очереди за своей порцией еды, начинали дрожать от волнения. Происхождение этого мяса вызывало кое-какие сомнения, но большинство заключенных старалось об этом не думать.

Моше услышал, как зазвонил колокол, возвещающий об окончании очередного рабочего дня в концлагере. Вскоре должны были принести похлебку, и поэтому, когда открылась входная дверь, Моше ничуть не удивился. Однако вместо трех помощников капо, несущих привычные котлы, в барак зашли трое эсэсовцев.

–  Aufstehen! [18]18
  Встать! (нем.)


[Закрыть]

Заключенные поспешно слезли со своих лежанок и замерли перед нарами.

Унтерштурмфюрер [19]19
  Унтерштурмфюрер – лейтенант войск СС в фашистской Германии.


[Закрыть]
достал из кармана своего кителя сложенный вчетверо лист бумаги и, расправив его, начал читать бесстрастным голосом:

– А-7713…

Эсэсовец произносил номера в абсолютной тишине. Заключенные прекрасно знали, что означает данный список. Моше прислушивался к произносимым номерам без особого интереса, потому что подпольная торговля, которой он довольно бойко занимался, делала его человеком незаменимым, а потому – неприкосновенным. По мере того как перечислялись номера, Моше пытался определить, кому из заключенных они принадлежат. Некоторых из них он знал лично – вместе с их номерами, – других распознавал но их реакции на слова немца. Среди названных оказались: Элиас – польский раввин, наотрез отказывавшийся от пищи – то есть самого ценного из всех «благ», которые имелись у заключенных концлагеря – во время Йом Киппура; [20]20
  Йом Киппур – самый важный из праздников в иудаизме, день поста, покаяния и отпущения грехов.


[Закрыть]
Ян – «мусульманин», который был уже неправдоподобно старым для того, чтобы все еще умудряться выживать В концлагере, но которого наверняка уже скоро бы «отсортировали» (он едва держался на ногах и беспрерывно кашлял); Отто – «красный треугольник», [21]21
  «Красными треугольниками» в концлагерях фашистской Германии называли политзаключенных. Такие заключенные должны были носить на одежде треугольник красного цвета.


[Закрыть]
невысокий и крепко сложенный, пользовавшийся уважением у многих заключенных и – в короткие периоды отдыха – не упускавший ни малейшей возможности поразглагольствовать о революции и о пролетариате; Берковиц – высокий худой еврей с проницательным и одновременно отрешенным взглядом, заявлявший, что он очень богат (ему каким-то непонятным образом удалось сохранить здесь, в лагере, свои круглые очки с металлической оправой)… Затем прозвучал номер совсем недавно прибывшего в лагерь заключенного, о котором Моше еще совсем ничего не знал и который представлял собой худосочного юношу. После этого эсэсовец запнулся – он как будто не смог рассмотреть написанный на листке очередной номер. Освещение внутри барака и в самом деле было очень тусклое.

– 116125…

Это был номер Аристарха! Моше повернулся к нему. Лицо у еврея вытянулось от изумления, но это чувство тут же сменилось отчаянием. Аристарх посмотрел на Моше, словно бы прося у него помощи или, возможно, разъяснений. Однако они так и не обменялись даже словом, потому что прозвучавшие затем еще три номера вызвали замешательство и у самого Моше.

Первый из них принадлежал помощнику капо Алексею, обычному украинскому уголовнику, грубому и жестокому, которому нравилось избивать заключенных. Он был высоким и еще довольно крепким благодаря тому, что отнимал у «мусульман» еду и съедал ее сам. Услышав, что в эту «компанию» угодил и Алексей, Моше удивился, но не очень: Blockältesten, [22]22
  Старосты блоков (нем.).


[Закрыть]
Stubenältesten [23]23
  Старосты комнат (нем).


[Закрыть]
и их помощники находились под постоянной угрозой, что попадут в немилость. Им, правда, предоставляли кое-какие поблажки (давали еды побольше и получше, освобождали от работы), однако взамен они должны были обеспечивать эсэсовской администрации лагеря железную дисциплину среди заключенных – дисциплину, основанную на насилии и страхе. За малейший просчет или недостаточное рвение их смещали с постов, наказывали или – в самых худших случаях (например, когда из лагеря убегал какой-нибудь заключенный, за которым они должны были присматривать) – убивали. Поэтому даже те капо, которые изначально были полны благих намерений, волей-неволей становились жестокими и безжалостными.

Восьмым был назван номер Яцека – капо, который недавно стал старостой блока. Это был спокойный и расчетливый поляк, с которым Моше пару раз доводилось проворачивать кое-какие выгодные делишки по части обмена различными ценными предметами. Тому, что сейчас прозвучал номер Яцека, Моше почти не удивился: раз уж карали помощника капо – Алексея, – то вполне естественно, что вместе с ним «зацепили» и самого капо.

А вот когда назвали самый последний номер, Моше едва не разинул рот от изумления.

– 76723…

Этот номер принадлежал ему, Моше Сировичу.

Однако времени на размышления у него уже не было. Эсэсовец приказал тем, чьи номера только что прозвучали, выстроиться в шеренгу. Заключенные повиновались. Попытаться куда-нибудь ускользнуть – это было делом немыслимым.

Они вышли из блока. Офицер встал во главе группки людей, два других эсэсовца и заключенные поспешно выстроились за его спиной. Затем они все направились в сторону той части лагеря, в которой находился печально известный блок 11. Там к процессии присоединились еще два эсэсовца, приведшие с собой заключенного из другого блока. Моше, несмотря на полумрак, удалось его разглядеть и узнать: это был Иржи, «розовый треугольник» [24]24
  «Розовыми треугольниками» в концлагерях фашистской Германии называли заключенных гомосексуальной ориентации. Такие заключенные должны были носить на одежде треугольник розового цвета.


[Закрыть]
с сомнительной репутацией, о котором говорили, что он периодически уединяется в укромном месте то с одним, то с другим из капо и их помощниками. Маленький, смуглый, с абсолютно лишенным волос телом, он обычно ходил, слегка покачивая бедрами – так ходят женщины. Моше со страхом подумал, что его и его спутников сейчас, возможно, рассадят по тем карцерам, которые расположены под лестницами, ведущими в подвальные помещения. Такой карцер был по размерам чуть больше собачьей будки, и ни лечь, вытянув ноги, ни подняться во весь рост в нем было невозможно. Тому, кто сидел в таком карцере, давали в лучшем случае одну миску похлебки в день, а воды давали мало или не давали вообще. Сидеть приходилось в полной темноте. В туалет не пускали: наказанный был вынужден испражняться прямо под себя и потом сидеть на своих экскрементах… Моше вздохнул с облегчением, когда оказалось, что его заперли совсем в другом помещении, размерами побольше, с маленьким отверстием во внешней стене, через которое снаружи проникало немного света. Обычно эсэсовцы загоняли заключенных целой оравой в одну камеру, но на этот раз они заперли их по камерам каждого отдельно. В этом угадывалась выбранная комендантом лагеря тактика: он, по-видимому, не хотел, чтобы предполагаемые пособники совершенного побега имели возможность пообщаться друг с другом и выработать какую-нибудь единую версию произошедшего. Впрочем, эсэсовцы могли поступить так и без какого-либо умысла…

Моше раньше наивно полагал, что он благодаря своему посредничеству в нелегальном приобретении ценностей добился того, что к нему стали относиться с благосклонностью и эсэсовцы, и Blockältesten,и все другие капо. Теперь же стало очевидно, что это всего лишь его иллюзии.

Он прекрасно знал, что покинуть блок 11 можно только в одном случае – если ты уже мертв.

Комендант вылез из «Опеля», открыл дверь особнячка и поднялся в комнату на мансардном этаже, переделанную в рабочий кабинет. Деревянный пол скрипел при каждом шаге. Стены в комнате были оклеены обоями с цветами и завитушками по углам. Меблировка состояла из стола, часов с маятником и нескольких стульев – все в стиле бидермейер. На столе лежала шахматная доска.

Комендант остановился у окна. С этого «пункта наблюдения» он имел возможность лицезреть широкую панораму лагеря, освещенного установленными на караульных вышках прожекторами. Ему требовалось побыть в тишине и в одиночестве, чтобы снять накопившееся напряжение. Небо оставалось свинцово-серым в течение всего дня, хотя весна – во всяком случае по календарю – уже наступила. В такие вот моменты Брайтнера охватывала глубокая тоска по яркому солнцу Баварии, лучи которого заставляют блестеть снег на вершинах далеких гор… Обещанный фюрером блицкриг затягивался… Затягивался на гораздо более долгий срок, чем можно было предположить.

Брайтнер услышал позади какой-то шорох и резко обернулся. У двери стояла Фрида, его жена. Худощавая, но хорошо сложенная, с пепельно-серыми волосами, она была в платье ниже колен из коричневого габардина и в туфлях на невысоком каблуке, с ремешками. Бросался в глаза партийный значок на ее груди. Комендант, улыбнувшись жене, снова повернулся к окну. Фрида подошла к нему и, прильнув сзади, обхватила руками.

– Что-то случилось?

Брайтнер несколько секунд стоял молча. Ему не хотелось рассказывать ей о служебных неприятностях, однако молчать бесконечно он не мог.

– Похоже, сбежали трое заключенных.

Фрида энергично схватила мужа за плечи и заставила его повернуться. Ее глаза вспыхнули.

– Сбежали? Но как они умудрились?…

– Это нам пока неизвестно… Если мы их не поймаем, придется отобрать десять других и расстрелять.

Фрида слегка нахмурилась.

– В этом году их уже убежало довольно много… Рейхсфюрер [25]25
  Рейхсфюрер – звание руководителя СС в фашистской Германии


[Закрыть]
будет недоволен…

– Сейчас им там, в Берлине, не до нас.

Фрида прикусила губу…

– Ты всегда был рассудительным и мужественным человеком, но ситуация сейчас уж слишком сложная… Сбежавшие – евреи?

– «Красные треугольники».

Фрида облегченно вздохнула.

– У тебя есть еще какие-нибудь новости?

– Восточный фронт постепенно приближается. Вчера вечером я разговаривал с офицером вермахта. Если верить ему, мы не продержимся и до конца года…

– Не говори так! – Лицо Фриды перекосилось от негодования. – И отгони от себя подобные мысли! Фюрер в конечном счете приведет нас к победе. Как ты можешь в этом сомневаться? Наша армия всего лишь совершает организованный отход из стратегических соображений, чтобы затем начать крупномасштабное контрнаступление. Разве ты не читал о том, что сказал Геббельс, в «Völkischer Beobachter»? [26]26
  «Völkischer Beobachter» («Народный обозреватель») – немецкая газета, с 1920 года являвшаяся печатным органом Национал-социалистической немецкой рабочей партии, которую с 1921 года возглавлял Адольф Гитлер.


[Закрыть]
Наши заводы готовят новое смертоносное оружие. К концу года мы уже войдем в Москву, и затем наконец будет создана Великая Германия от Атлантики до Урала!

– Ну конечно, Фрида. Однако бывают моменты, когда…

– Может, хочешь вернуться в Монако и работать там в конторе того мерзкого Штеймана? Ты разве забыл, что с тобой сделали ростовщики-евреи?

В ее глазах вспыхнули огоньки ненависти.

– Ты забыл, как твой отец влез к ним по уши в долги и как они продолжали давать ему деньги только для того, чтобы затем припереть к стенке?

Брайтнер прекрасно помнил великолепную виллу в Монако, в которой прошло его детство, и шикарные вечеринки, которые едва ли не ежедневно устраивали его родители – с несколькими десятками гостей и с множеством ящиков охлаждаемого шампанского. Он, будучи еще подростком, через просвет слегка приоткрытой двери подсматривал за роскошными приемами и думал, что и ему уготована такая вот замечательная жизнь. Мама и папа были так красиво одеты!..

– Ты помнишь, какони поступили с твоим отцом, эти евреи?…

Ну как он мог об этом забыть? В одно прекрасное утро к ним на виллу явился судебный пристав – явился, чтобы описать все движимое имущество за долги. Вслед за имуществом пришлось расстаться и с домом, и с пивоваренным заводом. Лишь позднее он, Карл, узнал, что его отец, стремясь жить на широкую ногу, безрассудно занимал деньги, в то время как экономика Веймарской республики приходила в упадок. Через два года после того, как было утрачено все – дом, деньги, пивоваренный завод (к тому времени семья Брайтнеров уже жила в вонючей квартире в захолустном районе), отец Карла покончил с собой, засунув ствол пистолета себе в рот и нажав на курок.

– Во всем были виноваты они, евреи!Они принудили тебя работать в той мерзкой конторе. И при этом вели себя так, как будто сделали тебе одолжение! «Господин Брайтнер, мы очень сильно сожалеем по поводу того, что произошло с вашим отцом, очень-очень сильно сожалеем… – Фрида стала говорить фальшиво-сострадательным тоном. – Если хотите, мы дадим вам хорошую работу, на которой вы сможете на практике применить имеющиеся у вас знания… Это, конечно, не ахти какая работа для такого образованного человека, как вы, но поверьте…» Ты сидел за письменным столом и занимался вычислениями по двенадцать часов в сутки, а они тем временем за нашей спиной вовсю наслаждались жизнью! Но теперь этому всему положен конец! Теперь ты тот, кем заслуживаешь быть. И помни, что в Монако нас ждет всего лишь жалкая двухкомнатная квартира…

Сдвинув к запястью браслет с бриллиантами, наполовину прикрытый рукавом платья, она посмотрела на него с такой горечью, как будто ей предстояло расстаться с ним, причем прямо сейчас.

– У нас есть два садовника, три служанки, няня. Каждую субботу мы устраиваем вечеринки для всех офицеров лагеря и поим их шампанским. Разве в Монако наша жизнь будет такой, Карл? Не забывай об этом. Не забывай и о том, что они сделали с твоим отцом. Мы должны победить хотя бы поэтому.Мы должны победить ради будущего нашего сына. Он сможет насладиться спокойной и сытой жизнью только в том случае, если мы сумеем ему ее обеспечить.

Глаза Фриды сверкали. Брайтнер притянул ее к себе и нежно обнял. Затем они поцеловались.

Да, она была права. Ему не следует обращать внимания на пораженческие настроения, охватившие некоторых слюнтяев в вермахте. Нет никаких сомнений в том, что фюрер в конце концов приведет немцев к полной и окончательной победе. Ему, Карлу, нужно всего лишь уметь справляться со своими нервами даже в самые тяжкие моменты. Ничто не может противостоять мощи Третьего рейха. Необходимо всего лишь подчиняться приказам начальства – и все закончится хорошо.

Несколько секунд спустя Брайтнер высвободился из объятий жены.

– Вы меня ждали к ужину? Ну так пойдем, уже почти десять часов.

Лицо Фриды расплылось в лучезарной улыбке. Она взяла супруга под руку, и они вместе направились к лестнице.

– Я распорядилась приготовить котлеты с подливкой – твое любимое блюдо. Ты, милый, от всей этой беготни, наверное, проголодался. Каких-то три сбежавших кретина заставили нас задержаться с ужином…

Три дня Моше, сидя взаперти в камере в блоке 11 и чувствуя себя погребенным заживо, терялся в догадках, что же его ждет. Побег заключенных его радовал, потому что любой такой побег являлся своего рода насмешкой над всемогущими эсэсовцами. Немцы отличались непревзойденной организованностью и дисциплинированностью, и поэтому психологически они были не очень-то готовы противостоять проявлениям нестандартного мышления и изобретательности. С другой стороны, Моше прекрасно знал, что лично он в данной ситуации будет иметь шансы выжить только в том случае, если беглецов поймают: если это произойдет, то десятерых козлов отпущения, в число которых попал и он, скорее всего, оставят в живых. Впрочем, может быть, и не оставят: эсэсовцы зачастую поступали так, как им взбредет в голову, и суда, в котором можно было бы обжаловать их решения, в лагере, конечно, не имелось.

Сейчас Моше мог использовать только один из своих органов чувств – уши. Он пытался услышать через кирпичные стены какие-нибудь звуки, которые подсказали бы ему, как обстоят дела с поимкой. Время от времени ему удавалось различать топот сапог, лай собак, выкрикиваемые во всю глотку приказы… В этой темной камере было не так-то просто уследить за течением времени, и вести счет дням он мог только по приносимой раз в сутки похлебке: первая миска, вторая, третья… Наконец ему показалось, что он услышал, как кто-то заорал:

– Снять внешние караульные посты!

Этот крик стал доноситься до него снова и снова, сначала становясь все более и более громким, а затем, наоборот, затихая. Так передавался приказ часовым на внешних караульных вышках, расположенных ближе всего к территории лагеря, а эти часовые затем, надрывая глотку, передавали его часовым на всех других внешних караульных вышках. Внешнее кольцо наблюдения снималось, что свидетельствовало о том, что попытки поймать сбежавших заключенных окончились ничем – по крайней мере на данный момент. Эсэсовцы концлагеря прекращали усиленные поиски беглецов и возвращались к обычному режиму несения службы. Впрочем, район, в котором находился лагерь, полностью контролировался подразделениями СС и обычными армейскими подразделениями, а потому сбежавшим будет трудно добраться до менее милитаризованной территории, не натолкнувшись при этом на какой-нибудь патруль. Кроме того, многие поляки были антисемитами, и если бы они случайно увидели сбежавших из концлагеря заключенных, то, решив, что это, скорее всего, евреи, сообщили бы об этом немецким властям.

Не успел Моше задуматься над тем, какая же участь теперь ждет его, как дверь отворилась и в камеру зашел обершарфюрер, тут же недовольно скривившийся от смрадного запаха.

–  Los! [27]27
  Зд.:Ну-ка, живо! (нем.)


[Закрыть]
Быстро выходи наружу!

Выйдя из камеры, Моше невольно сощурился от яркого света, от которого уже отвык. Когда его глаза к этому свету привыкли и он их открыл, то увидел, что рядом стоят остальные девятеро заключенных, угодившие вместе с ним в блок 11. Они все выглядели испуганными – все, кроме Яцека и Яна, лица которых не выражали абсолютно никаких чувств.

– А ну, построились в шеренгу! – приказал эсэсовец.

Заключенные повиновались. Им всем уже было понятно, что побег увенчался успехом и что их ждет смерть. Эсэсовцы в таких случаях обычно давали волю фантазии. В начальный период существования концлагеря комендант морил подобных заключенных голодом, пока они не умирали (Моше вспомнился один исполин-поляк, который, сидя в камере без еды, продержался целый месяц). Потом стали прибегать и к другим способам умерщвления. Могли, например, организовать грандиозную процедуру казни, прикатив на Appellplatz [28]28
  Место построения (нем.).


[Закрыть]
передвижные виселицы, на которых они затем и казнили обреченных на смерть. Остальных заключенных они заставляли присутствовать при этой жуткой процедуре, а после еще и проходить, выстроившись в колонну по одному, мимо их повешенных товарищей – уже мертвых или все еще корчащихся в агонии. Один раз Моше довелось оказаться в непосредственной близости от виселицы, на которой повесили мальчика. Ребенок, будучи гораздо легче, чем взрослый человек, корчился в петле более получаса. Он болтался на веревке, его тело тряслось, и, Моше, проходя в колонне вместе с другими мимо виселицы, был так сильно шокирован этим зрелищем, что невольно закрыл глаза. Сцена была такой ужасной, что она, похоже, потрясла и многих эсэсовцев.

Иногда случалось, что у эсэсовцев не было времени или желания устраивать спектакль, и они ограничивались тем, что просто стреляли жертвам в затылок. Или же отправляли их в санитарную часть, где санитар вводил им в сердце смертоносную инъекцию фенола. Бывали случаи, когда эсэсовцы ограничивались нанесением предписанных лагерными правилами двадцати пяти ударов палкой по спине. Выбор наказания всегда был непредсказуемым, и поэтому ожидание уже само по себе превращалось в мучение…

Эсэсовцы пригнали заключенных в умывальную комнату.

– Раздевайтесь! Los!

Заключенные поспешно повиновались: стащив с себя сначала куртки и штаны, а затем и свое убогое и вонючее нижнее белье, они сложили все на края умывальников: одежда еще послужит другим заключенным, поэтому эсэсовцы не хотели дырявить ее пулями.

Затем десятерых обреченных вывели абсолютно голыми из здания. Они невольно стали поеживаться от холода. Рядом с блоком 11 находилась специальная стена, у которой проводили расстрелы. Если комендант решил долго с ними не возиться, их сейчас поведут как раз к этой стене. Если же погонят туда, где находится Appellplatz, – значит, их ждет виселица. Моше догадался, что стоящие рядом с ним заключенные сейчас думают о том же. Они несколько секунд растерянно переминались с ноги на ногу. Взвод эсэсовцев, вооруженных винтовками, замер в готовности во внутреннем дворике между блоками 10 и 11. Выйдя из здания в этот дворик, обершарфюрер повернул направо, к стене… Через несколько минут все будет кончено.

–  Herr Kommandant! [29]29
  Господин комендант! (нем.)


[Закрыть]

Голос вернул Брайтнера к действительности. Он опустил глаза и внимательно посмотрел на шахматную доску на столе, с одной стороны которого находился он сам, а с другой – рапортфюрер, в обязанности офицера входило прежде всего составление отчетов – рапортов – о состоянии дел в лагере. Этот – подчиненный непосредственно ему, коменданту – офицер нерешительно смотрел на начальника.

– Конем, Herr Kommandant.Я пошел конем.

Произнеся эти слова, рапортфюрер указал рукой на коня – как будто он, Брайтнер, не держал в уме взаимное расположение шахматных фигур и не мог заметить произошедшее в нем изменение.

Комендант, вздохнув от скуки, сделал ход слоном и затем откинулся на спинку стула.

– Шах, – объявил он. – И мат, – добавил секундой позже.

Его противник попался в самую что ни на есть незатейливую ловушку. Даже новичок в шахматах и тот заметил бы ее с первого взгляда.

– Вы – отличный офицер, Herr Rapportführer. [30]30
  Господин рапортфюрер (нем.).


[Закрыть]
А еще великолепный организатор. Кроме того, ваши рапорты всегда составлены очень скрупулезно. Но вот… – комендант сделал паузу. – Но вот игрок в шахматы вы… никудышный. Да, никудышный.

Рапортфюрер поднялся со стула.

– Мне жаль, что я не смог оказать вам достойного сопротивления, Herr Kommandant.В следующий раз я постараюсь быть более внимательным. А теперь позвольте кас покинуть.

Он четко отдал честь и замер в ожидании.

Брайтнер жестом показал, что подчиненный может идти. Чуть позже он стал наблюдать в окно, как рапортфюрер маленькими нервными шажками пересекает внутренний дворик возле блока 11. Бедный самонадеянный дурачок! Он, наверное, думает, что его скоро порекомендуют рейхсфюреру как кандидата на повышение. Идиот… Брайтнер скрестил пальцы и, выворачивая ладони наружу, вытянул руки вперед. Движение помогало ему обрести спокойствие духа.

В этот момент открылась входная дверь блока 11. Подобно тому, как крот вылезает из-под земли на свет божий, из двери появились несколько абсолютно голых заключенных, прикрывавших глаза ладонями и двигавшихся очень неуверенно.

Брайтнер, устало потягиваясь, вспомнил, что это те десятеро заключенных, которых должны расстрелять в отместку за совершенный тремя другими побег. Три дня усиленных поисков закончились безрезультатно: изловить сбежавших так и не удалось, а потому эти десятеро будут казнены. Единственный способ воспрепятствования непрекращающимся побегам состоял в том, чтобы воздействовать на совесть потенциальных беглецов. Убивать родственников и друзей – это было самое эффективное средство подавления желания дать деру из лагеря.

Комендант стал равнодушно рассматривать этих десятерых. Худые, с выступающими костями, еле волочащие ноги. Для него, Брайтнера, они были всего лишь частью массы недочеловеков, в которой в данное время нуждался Третий рейх, но которая рано или поздно издохнет от истощения. Он не испытывал по отношению к ним ни злости, ни ненависти: он просто осознавал, что низшая раса должна уступить место расе высшей.

Эти десятеро сбились перед стеной в кучу – они как будто пытались спрятаться за спинами друг друга. Молчаливые, робкие, они не могли оказать никакого сопротивления и вели себя крайне пассивно. Они ожидали последнего в их жизни приказа.

Брайтнер вздохнул, ожидая, когда же раздастся ружейный залп. Он лениво вытянул из лежащей на столе стопки документов листки, на которых были напечатаны сведения об этих десяти заключенных и которые он приказал принести ему три дня назад. Он стал рассеянно просматривать бумаги. Политзаключенный, еврей-торговец, еще один еврей, но очень богатый, обычный уголовник, который, как это часто бывало, стал старостой блока… Ничем не примечательная разношерстная компания людишек, которым предстояло погибнуть ради процветания Третьего рейха.

Брайтнер поднял взгляд. Солдаты выстраивали этих людишек перед стеной в ровную шеренгу. Расстрел надлежало провести быстро и без лишнего расхода патронов. Комендант наблюдал за происходящим, дожидаясь, когда же наконец прогремят залпы и вся эта возня у стены закончится.

Моше всматривался в лица эсэсовцев, которые вот-вот отправят его на тот свет. Он пытался разглядеть в них хотя бы проблески сострадания. Однако эти лица были равнодушны, суровы, бесчувственны – что, по-видимому, являлось следствием нескольких лет муштры и строгого соблюдения воинской дисциплины.

Эсэсовцы вскинули винтовки и направили их на заключенных. Еще пара мгновений – и все, конец. Моше закрыл глаза. У него не хватало мужества взглянуть смерти в лицо. Подобное проявление героизма всегда казалось ему нелепым и, кроме того, бесполезным. Единственное, чего он сейчас желал, – так это чтобы все закончилось как можно быстрее.

Он услышал, как эсэсовцы передернули затворы.

. – Стой!

Моше изумленно открыл глаза. Со стороны здания администрации концлагеря к месту расстрела бежал солдат.

– Стой! – кричал он что есть мочи, махая рукой и при этом стараясь не поскользнуться на жидкой грязи.

Обершарфюрер, руководивший расстрелом, удивленно повернулся в сторону солдата. Его подчиненные, уже целившиеся в стоявших у стены заключенных, после нескольких секунд колебаний поддались охватывающему их любопытству и начали потихоньку оглядываться.

– Стойте! – снова крикнул бегущий к ним солдат, хотя в этом уже не было необходимости.

Обершарфюрер с раздраженным видом, не скрывая нетерпения и слегка притопывая носком сапога, смотрел на бегущего. Руководивший расстрелом желал узнать причину подобного вмешательства.

– Ну, и в чем дело? – спросил он, когда солдат уже почти подбежал к нему.

Солдат со смущенным видом отдал честь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю