Текст книги "Американская дырка"

Автор книги: Павел Крусанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава шестая. ВОЛЬНЫЕ КАМНИ

1

Совещание продолжилось только через два часа и уже в усеченном составе. Оля и Анфиса были деморализованы расстройством, произведенным молнией в их прическах и макияже, так что я отвез их на Графский восстанавливать руины и рисовать подробности. Василий и

Степа с позволения начальства пошли в кафе на угол выпить по кружке пива и там потерялись. Собственно, ни те, ни другие пока не были нужны – до согласования плана дальнейших действий. Как раз его-то мы с Капитаном и отправились увязывать в небольшой ресторанчик на

Литейном – спокойный и милый, с кистями на шторах и, что особенно ценно, без музыки, в таких местах почти всегда внезапной и бесцеремонной, как чих в лицо.

Серые облака за это время придали небесам будничный вид, слегка унылый и болезненный, но уже не сулящий угрозы. Тротуар был мокрый, сверху сыпалась легкая дрянная морось – не Бог весть что, но прохожие подняли воротники и нахлобучили капюшоны.

Гардероб ресторанчика пах сырой шерстью и свечкой – у большого зеркала стоял оснащенный шандал. Нужды в нем не было, он просто олицетворял представление хозяев об уюте.

– Боюсь, из всей нашей компании сознательный вызов миропорядку бросили только мы с тобой, – справедливости ради заметил я.

– Пусть так, но дело и впрямь чревато всякой дрянью – лучше знать, на что нарвался. Хотя бы и невольно. – Капитан, теребя опаленный ус, рассеянно листал оправленное в цветную рамку меню. – Кроме того, я преследовал педагогические цели. Уверен, как только Вася и твой

Стенька доберутся до компа, они первым делом выудят из Тенет все сведения про Афон.

Переводы писем нашим сверхглубоким спецам от заморских коллег были уже у меня на руках. В ожидании официанта я неторопливо их просматривал. Все было верно: деловой интерес к Кольской скважине плюс вежливые личные мелочи. Возле керамической пепельницы лежал зеленый Анфисин блокнот со стенограммой, прихваченный Капитаном для памяти – чтобы не упустить деталей.

Собственно, мы не были голодны – просто вид оскверненного кабинета не располагал к возведению триумфальных планов.

– И все-таки что это было? – Я не ожидал услышать объяснение, вопрос был риторический. Тем не менее ответ меня настиг.

– Знак. Мы на правильном пути. – Капитан отложил меню. – За них вступился их американский черт. Но мы покрыты благодатью.

Я подумал: при чем здесь черт? Если строительство Вавилонской башни наоборот, как и строительство просто Вавилонской башни, карается небом, то за провокацию мы тоже должны получить по заслугам. Разве нет? Остается надеяться, что на этом отеческом шлепке все и закончится: мол, слишком не резвитесь, сорванцы. Хотя надеяться на это глупо.

Подошел официант. Я заказал графинчик водки, яблочный сок, греческий салат с козьим сыром и кофе. Капитан – кофе, минералку и свинину по-баварски.

– Не люблю говядину, – обосновал он свой выбор перед молчаливым официантом. – Корова питается черт знает чем, а свинья – чистыми помоями.

2

К половине восьмого мы набросали следующую схему:

1. Смыслягин:

– отправить из “Nature” Смыслягину отказ в публикации статьи

(которая до “Nature” не дошла. -Е. М.) об архейском комплексе гнейсов кольской серии (тон вежливо-оскорбительный: статья, мол, нам неинтересна, а местами даже глубоко противна);

– отправить от имени Смыслягина в “Nature” письмо, отзывающее статью

(которую он в “Nature” не посылал -Е. М.) о кольском “третьем теле” (мотивировка невнятная, тон категорический);

– следить за всеми профессиональными сношениями по электропочте.

Цель:

– Смыслягин обижен на “Nature” и прерываетограничивает контакты с ним;

– “Nature” полагает, что Смыслягин попал под молот государственной секретности: в случае неконтролируемого со стороны “Танатоса” контакта, недоумение Смыслягина по поводу действующей Кольской скважины и золотого горизонта будет воспринято именно в этом свете.

2. Референтная группа русских специалистов:

– на вопросы иноземных коллег по Кольской СГС дать разноречивые ответы (тон: фальшивое недоумение, категорическое возражение, дипломатичные обинякинамекипроговорки);

– следить за дальнейшей перепиской.

Цель:

– создать впечатление наглухо закрытой темы;

– инициировать самозарождающиеся научные домыслы о невероятной начинке недр.

3. Дезинформация:

– имитировать дальнейшую утечку данных через геологический сайт;

– обеспечить возможность публичной демонстрации работы магистерия.

Цель:

– возмутить спокойствие.

4. Периферийные информационные мины:

– разместить на сайте кабинета министров сведения о грядущем тотальном увеличении государственных инвестиций в народное хозяйство;

– фальсифицировать статистические данные роста производства и национального валового продукта;

– организовать полемику в СМИ по вопросу целесообразности денежной реформы и введения в оборот серебряного рубля и золотого червонца;

– распространить слухи о чудесных исцелениях безнадежно больных в

Кремлевской больнице и больницах Мурманской области.

Цель:

– создать образ России, стремительно идущей к благоденствию;

– дать заморским аналитикам возможность отличиться;

– просто забавно.

Воистину испепеляющая работа мозга. Немудрено, что вслед за фабрикацией этого документа перед нами, весь в матовой испарине, появился еще один графинчик водки. Давно известно: еда – дело свинячье, питье – дело офицерское. Но закусывать надо. Поэтому я заказал котлету по-киевски, а Капитан – салат “Цезарь”.

– Ты думаешь, они поверят?

– Не сомневайся, – убежденно сказал он. – Мы живем в эпоху полунебытия, когда информация о событии важнее самого события, которого может и вовсе не быть. К тому же американцы относятся к нам примерно так, как мы к китайцам. Они во всем готовы видеть только явное и тайное коварство.

– Но ведь никто не подтвердит этой нелепицы.

– Теперь мы можем на правительственном уровне заявить, что Кольская скважина заморожена, – это уже ничего не изменит. Помнится, Хусейн в начале века твердил, что у него нет оружия массового поражения. Его и вправду не было. Ему поверили?

– Нас что же, будут бомбить?

Капитан тихонько рассмеялся.

– Частный капитал всегда ищет перспективные пути. Ведь деньги честолюбивы – тем порочным честолюбием, которое превышает дарование.

Они вообще подражают людям: бывают цветными, носят на себе лица, забавны на просвет, любят пейзажи и хрустят на изломе. Полный мимесис. Их тянет друг к другу. Поэтому, вообразив приятную компанию, они хлынут к нам, чтобы резвиться и плодиться здесь. – Он приподнял рюмку, предлагая тяпнуть. – Скажи, что ты будешь делать, когда Америка падет, а Россия оседлает полюс благоденствия и силы?

Что ты хочешь от реальности, которая грядет?

Мы выпили.

– А это будет скоро?

– Сказано в Писании: не дело человека знать сроки.

Мне не надо было долго думать.

– Я хочу завести питомник по разведению жуков.

– После такой победы? Да-а, жест достойный Диоклетиана… или кто там променял царство на капусту? И что же, в этом деле, ну… в деле распятия жуков, ты достиг успехов?

– Я здесь один из лучших. – В художественных салонах мои жуки и впрямь пользовались завидным спросом. Вспомнив про охотничьи трофеи в кабинете Капитана, я уточнил: – В своем деле я имею такой же авторитет, как чучельник Фокин – в своем.

Я не преувеличивал – мои хрущи, карабусы, дровосеки, носороги и копры, составленные в причудливые композиции, полные цвета и воздуха, света и тьмы, всегда были востребованы ценителями прекрасного. Сложнее было с экзотикой. Сам я предпочитал

Палеоарктику, поскольку мог лично до нее дотянуться, но на потребу массового вкуса делать рамки приходилось в основном с тропическими тварями. Конечно, у меня были поставщики – на Филиппинах, в

Таиланде, на Суматре и в Конго, был даже один непоседливый миссионер-итальянец, который, скажем, присылал жуков из Ботсваны, а деньги ему просил переводить уже в Бирму, – конечно, время от времени я покупал в “Зоопарке живых насекомых”, угнездившемся в

Зоологическом музее, каких-нибудь дохлых камерунских вилоносов или лощеных бурундийских бронзовок, но одно дело – поймать или самому вывести жука в садке, а другое… Любой рыбак знает, чем выуженная рыба отличается от покупной. Всем.

– А если у тебя будет свой питомник?

– Тогда, считай, у меня нет равных. Проблема – в хороших экземплярах колеоптер и только.

– То есть ты будешь на самой вершине?

– Ну да.

– Что ж, как говорил Цвейг, каждый знает свой звездный час. У одних он уже позади, другие чувствуют себя на пике, а кто-то видит свой звездный час вдалеке, может быть, за смертью.

– А ты? Где твой звездный час?

Капитан вздохнул так, будто собрался нырнуть.

– Для ощущения полноты жизни мне требуется созвездие.

И он, покопавшись вилкой в салате, рассказал такую историю.

Когда-то у него был друг – отличный музыкант, волшебник, виртуоз, владыка черно-белых клавиш, король скрипичного ключа. Случилось так, что этот Божьей милостью искусник увлекся традиционными науками: алхимией, каббалой, астрологией, сакральной историей и географией, а также психоделикой и спиритизмом. Войдя во вкус, он принялся взывать к духам древних мастеров и искать смысл жизни. В результате регулярных практик ему удалось чрезвычайно развить таившуюся в нем сверхперсональную чувствительность – он постиг истину и обрел

путь. Его наставником на этом поприще стал александрийский мудрец

Патрокл Огранщик, известный еще как полководец Дионисий Никатор, благочестивый столпник Павлин Калугер и разбойник Гиеракс Черный, который не один год держал в страхе Никею, Никомидию, Анкиру и Эфес.

Патрокл Огранщик прожил долгую, неистовую и густую жизнь. Он был богатым землевладельцем, архитектором, пиратом, поэтом, полководцем, философом, содержателем публичного дома, алхимиком, аскетом-столпником и наконец разбойником, настолько кровожадным, что, несмотря на седины, его прозвали за злодейства Черным. Причем во всех делах, какими только он ни занимался, он достигал совершенства.

На спиритических сеансах друг Капитана беседовал с духом Патрокла

Огранщика, после чего записывал все, что успевал запомнить. Через девять месяцев он подготовил капитальный труд, в котором изложил основные положения учения этого необычайного мыслителя. Главная идея заключалась в следующем: человек, достигший вершины в своем деле, должен оставить былые занятия, отрясти с сандалий прах, сменить имя и начать все сначала на новой ниве. “Добравшись до вершины, – говорил Патрокл Огранщик, – остановись. Не пытайся покорить небеса – ты сорвешься и разобьешься о камни. Но и покой не к лицу тебе: оставаясь на вершине и пожиная плоды своего дарования, ты уподобишься свинье, которая не в силах оторваться от помойного корыта. Спустись вниз и взойди на вершину по другому склону – таким образом ты избавишься от однообразия жизни”. Патрокл Огранщик сравнивал человека с драгоценным камнем: “Шлифуя разные грани, ты постепенно превратишься в бриллиант или сапфир. Шлифовке поддается любой минерал – не поддается шлифовке только дерьмо”.

Эта мысль Патрокла Огранщика глубоко поразила друга Капитана, и он решил изменить свою жизнь. Он бросил музыку, дом, прежний круг, бросил все, и с тех пор Капитан его не видел. В туманной дали, под новым именем он идет на вершину по другому склону, и гора, по которой он поднимается, шлифует в нем новую грань.

Учение это получило определенную известность, и у него нашлись последователи, так что со временем образовался даже некий клуб адептов, своего рода тайная ложа вольных камней, где ступени посвящения соответствуют числу ограненных сторон “камня”. Ходят слухи, будто в ложе Патрокла Огранщика, нося уже иные имена, состоят

Цой, Свин, принцесса Диана, Тимур Новиков, Сергей Бодров и кое-кто еще из особ того же сорта, но это, разумеется, фольклор, афанасьевские сказки. Хотя, кто знает, где таится правда-матка… Как бы там ни было, в свое время каждый переходит незримую черту, за которой все лучшее остается в прошлом. Почувствовав эту границу, оказавшись на другой стороне, надо либо уйти из дома и не вернуться, либо, прижав ласты, плыть по течению в окружении мирных мелочей жизни и уже не трепыхаться. Всякое барахтанье здесь выглядит жалким, поскольку в этой области люди, убитые собственным прошлым, превращаются в насморк. Ну а тех, кто ушел из дома и не вернулся, можно понять, лишь уйдя из дома и не вернувшись.

– Когда ты получишь питомник, – сказал Капитан, – и окажешься на пике, у тебя появится возможность подняться на вершину по другому склону. Но, чтобы идти по этому пути, тебе придется бросить все.

– Все? – бессознательно переспросил я.

– Все, Евграф.

“И даже лютку”, – мысленно добавил я за Капитана.

У меня не было слов. Я достал из сумки ореховую подставку и зеленый шар с плавунцом (их я захватил, когда отвозил Олю и Анфису чистить перышки на Графский), полюбовался на просвет буро-матовым бороздчатым жуком, вставил шар в подставку и вручил полированную каплю Капитану. По внутреннему мотиву это походило на ритуальный выкуп, на жертвоприношение – я отдавал малое, чтобы сберечь большое.

Такое обрезание. Да что там – я был готов за Олю продать душу каким-нибудь саентологам, и пусть потом за это меня терзают в аду, словно кусок красной глины.

– Царский подарок, – сказал Капитан, разглядывая плавунца. – Разве это еще не вершина?

– Нет, – был мой ответ.

Думаю, мы друг друга поняли, хотя со стороны, возможно, походили на розеттский камень, иссеченный тремя мертвыми языками. Причем греческий олицетворяла незримо порхавшая над нами лютка.

3

История Патрокла Огранщика долго не давала мне покоя. Более того, я как-то исподволь и сразу поверил в существование таинственной ложи вольных камней, безотносительно к тому, состоят ли в ней Свин и принцесса Диана или нет. Возможно, мы и впрямь живем в эпоху полунебытия, так что фантазия, поданная как информация, становится для нас уже важнее реальности, иллюзия побеждает сущее, призраки входят в мир вещей, уравниваются с ними в правах и даже заставляют вещи преображаться в соответствии с невещественным замыслом о них.

Разве это не новый виток готических времен? Разве это не Новое

Средневековье?

Нетрудно догадаться, о каком созвездии говорил Капитан, непонятно было только, когда он в очередной раз достигнет вершины, когда исчезнет вновь, когда опять уйдет из дома и не вернется… Путем долгих раздумий я решил для себя вот что: да, он ввел в олимпийские виды спорта скоростное свежевание барана, да, он поставит в

Стокгольме грохочущий памятник Альфреду Нобелю, он даже, вероятно, забьет осиновый кол Америке в печенку и убьет в ней упыря, но вывести породу певчих рыбок… Это – извините. По Патроклу Огранщику, это называется “покорять небеса”. Здесь он должен остановиться.

Впереди – недалеко уже – брезжила звезда 2011 года. За моим окном воронье гнездо на тополе было накрыто шапкой снега. Чета ворон обычно, втянув шеи, ночевала рядом с гнездом на ветке (чистила о нее клювы и сточила кору до голого луба), но позавчера, репетируя новогодний шабаш, гимназисты целый час взрывали во дворе петарды, так что вороны устрашились и второй день не показывались.

В гостиной пахло елкой – на столе в вазе красовалась огромная еловая лапа с золотой мишурой и двумя жгучими стеклянными шарами. Это были настоящие новогодние игрушки. От поддельных они отличались тем, что приносили радость.

Задумавшись над природой приносящих радость елочных игрушек, я некоторое время не существовал. Как верно заметил один венский сиделец, Декарт совершенно напрасно отождествил мышление с присутствием. Очевидно же, что это не так. Когда человек мыслит, он как раз отсутствует, его нет, он переходит в область небытия. По аналогии: задумался – пропал. Про впавшего в задумчивость говорят:

“Он где-то далеко”. Значит, должно быть: “Я мыслю – следовательно, меня нет”. Ну меня со всеми включенными чувствами. Меня как такового. Уж если и стоит говорить о существовании в связи с чем-то

(в смысле работы ума), то, вероятно, речь следует вести не о мышлении, которое вообще сомнительно как экзистенциал, а о чем-то более достоверном. Скажем, о смекалке или смышлености. Что делает человек, когда мыслит? Собирает комбинации из набора предложенных данностей, будь то абстрактные представления или черно-белые шашки.

Но ведь это всего лишь соображение. “Соображаю – следовательно, есть” – это куда ближе к реальности, потому что в живой природе не соображать равносильно смерти. А все остальное – ложный замах, способный поколебать лишь самого замахнувшегося.

Вчера Оля ночевала у матери, но через час мы должны были встретиться с ней возле Мальцевского рынка, чтобы выбрать рыбу к новогоднему столу (по слабости своей во всей строгости пост мы не соблюдали, хотя от мяса все-таки воздерживались). По ряду безотчетных причин настроение мое было бодрым и приподнятым, так что я даже решил прогулять работу, благо спросить с меня за это было некому. И вообще, мне казалось, я заслужил внештатный выходной – во-первых, в воскресенье я, почувствовав азарт, сочинил новый натур-алхимический опус, где оригинально развил высказанные Дзетоном Батолитусом идеи и даже вступил с ним в небольшую полемику относительно конфигурации естественного философского яйца, а во-вторых, вчера моими организаторскими усилиями ученик петербургского эзотерика Рокамболя некто Гузик продемонстрировал перед зрителями и журналистами превращение свинцовых аккумуляторных пластин в алхимическое золото.

Дело было так.

В галерее “Борей” был оборудован небольшой демонстрационный зал со всеми необходимыми причиндалами – тиглем, паяльной лампой, лабораторными весами, ведром воды и старой аккумуляторной батареей, извлеченной загодя из дачного сарая моего барственного приятеля, которого, кстати, звали редким именем Увар. Почти мой случай, если не хуже. Когда собралась оповещенная персональными приглашениями публика, Гузик, худой и сутулый тип, похожий на мечущуюся по веранде карамору, взвесил перед телевизионными камерами две свинцовые пластины, которые выломал из вскрытого на глазах у всех аккумулятора, несколько раз согнул их, положил в тигель и раскочегарил под ним прозаического вида паяльную лампу. Как только свинец начал отекать, таять, пускать под себя серебристую лужицу,

Гузик откупорил принесенный с собой аптечный пузырек, отмерил крошечную порцию оранжево-красного блестящего, как слюдяная крошка, и, судя по гирькам на чашке весов, весьма тяжелого порошка, завернул его в клочок бумаги и бросил крошечный фунтик в тигель. Затем плотно накрыл тигель крышкой и четверть часа объяснял зрителям суть происходящего, причем единственным сообщением с проницаемым смыслом во всей его речи было упоминание о естественном, сиречь природном, происхождении используемого магистерия. Потом Гузик снял тигель с подставки, быстро охладил его, погрузив в ведро с водой, и сбросил крышку. Извлеченная из тигля блямба желтого металла точно соответствовала по весу использованному свинцу и добавленному в него крапалику магистерия. Она тут же была передана в руки скептически настроенного независимого эксперта, который некоторое время царапал ее штихелем, разглядывал в лупу, зрелищно травил в пускающей ядовитые пары кислоте и проделывал еще какие-то загадочные манипуляции, после чего, смущенно разведя руками, признал, что полученный желтый металл является золотом, о чистоте которого можно будет судить только по результатом более тщательных лабораторных анализов. Что, собственно, и требовалось.

Неизвестно, как Гузику удалось совершить трансмутацию – в подробности я не лез, да он, вероятно, со мной все равно бы не поделился. Надул бы щеки или кинул шуточку. Есть в среде профессионалов, каким бы сомнительным делом они не занимались, определенное чванство. И чем сомнительнее занятие, тем больше спеси.

Словом, он поступил по-деловому: добыл золото, получил гонорар и степенно удалился. И пусть его. В конце концов истории известно много случаев подобных демонстраций, но сути дела это так и не прояснило. А ведь среди прочих есть и весьма авторитетные свидетельства – например, голландского ученого Ван Гельмонта, датского естествоиспытателя Гельвеция, французского физика Клода

Беригара, пастора Гроса… Да что там, сам император Фердинанд III благодаря пудре проекции алхимика Рихтгаузена дважды получал золото, из которого были отчеканены памятные медали. А шотландец Александр

Сетон? А Михаил Сендивогиус из Кракова? А швед Пайкуль? А русский граф Яков Брюс? А немец Беттихер? А итальянец Гаэтано? А француз

Делиль? Что уж говорить о Раймонде Луллии, папе Иоанне XXII, Джордже

Рипли, Сен-Жермене или, скажем, Рудольфе II, в чьей казне в 1612 году были обнаружены восемьдесят четыре центнера алхимического золота и шестьдесят центнеров алхимического серебра. Таких свидетельств – сотни.

Что касается Гузика, я лично склонен считать его шарлатаном. Не исключено, что надувалами по вдохновению или мошенниками идеи ради были и некоторые из вышеперечисленных лиц – пусть прибавят им в геенне жара. Подозрение мое в первую очередь основано на том, что

Гузик – выучень, подмастерье Рокамболя, а поскольку алхимия – это все-таки священное искусство, то здесь, как и вообще в искусстве, куда бо2льшую роль играет дар, нежели навык. Дар же, как каждому сальери известно, штука преобидная, так как Господь обычно дает его вовсе не тем, кто всю жизнь к подобному дару готовится, постигая в ученичестве тайны видимого и невидимого, а всяким буратинам, которые ни сном, ни духом и не в зуб ногой. Буратины эти не учились у премудрых пестунов (да те бы их, таких деревянных, к себе скорей всего и на трамвайную остановку не подпустили), а просто запели свою легкую песню, и с небес к ним спустились драконы. По этим бестиям золоченые виселицы не плачут – их есть Царствие Небесное, и они войдут туда с милостью, как входят дети и звери. В общем, тут, как на кухне, – не надо быть поваром по профессии, надо быть поваром по призванию, поскольку в этой области любители превосходят профессионалов.

Этим (натур-алхимическим опусом и публичной демонстрацией магистерия) мои последние достижения не ограничивались. На днях я уговорил Увара сочинить несколько правдивых историй о чудесных исцелениях в мурманских больницах – с тем прицелом, чтобы истории эти, сложившись в мозаику, произвели впечатление клинических испытаний панацеи.

Увар был крайне разносторонней личностью и недурно владел пером.

Время от времени он публиковал статьи в газетах, журналах, Тенетах и выставочных буклетах на самые невероятные темы – от наскальной живописи верхнего палеолита до проблем португальского виноделия, – причем никто не мог предположить заранее, в какую запредельную область он усвищет в следующий раз. Не чужд он был и чистой мистификации, подчас выдувая пузырь голой выдумки, веселой бессмыслицы, а затем оборачивая его, словно слоями черного перламутра, историческими аналогиями, социо-культурными парадигмами и непугаными метафорами, так что в результате на свет являлся основательный и вполне жизнеспособный мираж, бесспорный в своем торжествующем безумии. У иного мозг бы давно раскраснелся от инсульта, а Увару ничего – Увар держался… Словом, он умел рассказатьнаписать о чем угодно так, что не оставлял читателю выбора – верить или не верить. Вера охватывала жертву исподволь – если не на уровне рассудка, то хотя бы на уровне эстетического чутья.

Поскольку Увар был падок на всевозможные авантюры и, как заведено у большей части человечества, частенько нуждался в деньгах, первый репортаж о массовом прозрении слепых в мурманском интернате для детей с ослабленным зрением был готов уже вчера вечером. Следующий материал находился в работе и рассказывал о внезапном просветлении помраченного рассудка обитателей мурманской психиатрической больницы.

В общем, за этот пункт нашего с Капитаном плана я не волновался.

4

Город был засыпан снегом, хотя на улицах его уже изрядно раскатали машины. Вдоль тротуаров громоздились сугробы, то здесь, то там наглухо обложившие припаркованные с вечера авто, – снегоочистители только выползали на свою плавную работу. Деревья, черные с белым, пожалуй, выглядели красиво. Их даже не портили праздничные паутины мерцающих гирлянд, которые по даровании небесного света забыли выключить мастера электрических дел.

Когда я подрулил к Мальцевскому рынку, Оля уже стояла на ступенях у входа. Умница, она редко опаздывала на встречи и всегда переживала, если не успевала вовремя. Не то что иные дуры с двумя программами в черепушке – подобающего опоздания и, прости Господи, рискованной задержки.

Как обычно, от нее пахло малиной, хотя нынешней зимой модными тональностями в духах были объявлены абрикос и альпийская лаванда.

Этот запах всегда был при ней, пусть время от времени и менялся – то становился легким и сияющим, точно струящийся навылет летний сквознячок, то густым и упругим, словно чистое вещество соблазна или мольба о помощи. Кажется, он трансформировался от ее желаний. Как ей это удавалось? Хитрый парфюм? Или она от природы была такой, потому что ее нашли не в капусте, как прочих, а в спелой малине? Как бы там ни было, мне нравился этот аромат – ведь мы, точно звери, находим любимых по запаху, только почему-то не отдаем себе в этом отчет.

– Ты мог бы меня убить? – спросила Оля возле засыпанного льдом лотка, на котором полуживые стерлядки разевали круглые рты и никак не могли надышаться.

Я подумал, что она хочет поделиться какой-то сомнительной затеей и этот вопрос – только прелюдия, поэтому ответил легкомысленно:

– Я нашел тебе лучшее применение. Или ты имеешь в виду вот это. -

Я кивнул на лоток. – Добить из жалости?

– Нет, – сказала лютка. – Я имею в виду – тебе никогда не хотелось перерезать мне горло, удушить в морилке эфиром или засветить в висок гантелей?

Стерлядки вхолостую глотали воздух. У меня поневоле перехватило дыхание.

– Зачем?

Вопрос выскочил слишком торопливо, голым, и, чтобы прикрыть его, я высказал соображение, что, мол, конечно, в предъявленной нам действительности трудно быть уверенным в чем-то до конца, но я, кажется, ее люблю.

– Естественно. – Возле Олиных губ возник не то чтобы смешок, но некий подозрительный трепет. – Если бы ты не любил меня, у тебя не было бы никакого права меня убивать.

– Ты думаешь, два этих дела стоит зарифмовать? Ну то есть любить – убить.

– Они, маленький, давно зарифмованы.

– Шекспир какой-то. Ты что же, жаждешь смерти от любви, как

Дездемона? Так та смерти вовсе не жаждала.

– Да, мне бы хотелось быть достойной смерти от любви.

– Тогда ты как минимум должна мне изменить – на пустых подозрениях кашу не сваришь.

– Не просто изменить, но быть еще и уличенной. В этом вся проблема. – Оля не сдержалась и прыснула в ладошку. – Впрочем, тогда это будет смерть от измены.

Раньше лютка не была замечена в подобных шутках. Это настораживало.

– При необходимости ты можешь просто сказать, что меня бросаешь. -

Кажется, я начисто лишился всяких чувств, в том числе и чувства юмора.

– Так и сказать: я тебя бросаю?

– Так и сказать.

– И ты меня убьешь?

– Да почему я должен тебя убивать?

– Из любви.

– А без уголовщины это и не любовь, что ли?

– Значит, я кажусь тебе недостойной смерти из-за любви… Обидно.

Мы шли между рыбными рядами, вдоль роскошной семги, пестрой форели, янтарной белужатины, серебряных чолмужских сигов и прочей ряпушки, но интрига Олиных речей меня не отпускала. Я сел на ее вопрос, как судак на живца. Или сам был живцом. Живец… Хорошее слово, емкое.

Он как бы живой, но уже потусторонний. Он осужден на отложенную смерть во имя… Впрочем, все мы на нее осуждены.

– Мне кажется, – мы остановились возле пластмассового ящика с беспокойными верткими миногами, – ты меня к чему-то готовишь.

– К переоценке ценностей, – призналась Оля. – К проверке валюты на вшивость. А вдруг наши денежки ничего не стоят? Ну те, которые, как нам кажется, имеют хождение на территории нашей души.

Похоже, я выглядел не лучшим образом. То есть попросту имел дурацкий вид. Лютка посмотрела на меня, и тут же из глаз ее брызнули искры – легкие и радужные, какие высекает маленький водопад на ручье. Она рассмеялась и чмокнула меня в небритую щеку.

– Замаринуй на Новый год миног, – попросила она. – А то в артельных вечно уксуса через край.

Тема была закрыта или, как мне отчего-то в тот миг показалось, отложена.

Мы купили полтора килограмма иссиня-черных, истекающих слизью миног, а на посол – двух крупных сигов и приличного размера семгу.

Развесную икру и горячего копчения осетрину решили взять позже – в конце концов до Нового года оставалось еще пять дней.

Кроме того, мы купили ладожскую садковую форель, чтобы зажарить ее сегодня на обед, а в соседних рядах прихватили зелень, лимон, мощный корень сельдерея (нарезать ломтиками и подрумянить в шкворчащем постном масле до золотистой корочки – отличный гарнир к рыбе и мясу), желтый грейпфрут и симеринковский ранет. Бутылка хереса ждала своей участи дома.

В предвкушении грядущего стола мы уже направлялись к выходу, когда внезапно нос к носу столкнулись с Вовой Белобокиным, за которым на небольшом расстоянии следовал Хлобыстин с нацеленной на Вову видеокамерой. На Белобокине были его самые нарядные лохмотья: видавший виды длинный песочного цвета плащ, зеленые брюки, синяя фетровая шляпа и зеркальные солнцезащитные очки – не заметить его было невозможно. Как и всякому поводу к импровизированному спектаклю, встрече нашей Белобокин обрадовался.

– Батюшки-светы! – распахнул он щедрые объятия. – Мальчик!

Мы трижды с ним расцеловались, после чего я махнул рукой державшемуся в стороне Хлобыстину.

– Хайдеггер! – не отрываясь от видоискателя, салютовал тот.

Оля мило обоим улыбнулась.

– Рыбачишь? – полюбопытствовал Белобокин.

– Рыбачу, – в тон ему сказал я. – А ты теперь городской сумасшедший?

– Артиста обидеть легко… – ничуть не обиделся Вова. – Поздравляю. -

Он крепко пожал мне руку. – Ты стал участником международной акции

“Шпионские страсти”. Мы орудуем одновременно в Питере, Вене, Париже,

Берлине и Праге – всюду наши люди: Толстый, Спирихин, Флягин, Цапля с Глюклей… Работаем под лозунгом “Отменить смертную казнь для шпионов – они и без того живут мало”. Вон, видишь – снежок в ушанке. – Белобокин указал на негра в овчинной восьмиклинке с отворотами, затравленно косящегося в нашу сторону от лотка с карасями. – Я его с Фурштатской от самого американского консульства веду. Хитрый, змей. Дворами уйти хотел – не тут-то было.

– А кто из вас шпион? – спросила Оля.

– Похоже, оба, – сознался Белобокин.