444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Шимуро » Просто Игрок I (СИ) » Текст книги (страница 7)
Просто Игрок I (СИ)
  • Текст добавлен: 7 ноября 2026, 18:30

Текст книги "Просто Игрок I (СИ)"


Автор книги: Павел Шимуро



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Пальцы ныли, только мана при этом тоже росла.

│ Мана. Рост: 55 % │

Когда ковырялся с пальцами дома, она там быстро не росла, только в гаражах, когда махался с рогатыми и использовал ее. Тут я и подумал, не пойдёт ли нить на булаве так же.

Булава лежала на краю стола. Я подтянул её к себе, прижал рукоять правой ладонью к клеёнке и прилепил кончик нити к обмотке у самого железа. Дальше пошло проще, чем я думал. Ладонью я катал рукоять по столу, а левой вёл нить, и она ложилась витками, один к одному, до самого низа. Потом я дёрнул палец, нить оторвалась, а витки на рукояти так и остались светиться.

Я взял булаву левой, поднял, и рука сама дёрнулась вверх. Весила она у меня в руке и так вдвое меньше, чем должна, к этому я за эти дни привык. А тут ещё легче, совсем немного, но я это почувствовал. Сначала даже решил, что показалось.

Весы на кухне остались ещё от прошлых жильцов, хозяйка их так и не забрала, и стояли они на шкафчике под слоем пыли. Батарейка в них, как ни странно, была живая. Я положил на них разделочную доску, нажал обнуление, а булаву уложил на доску вдоль.

│ 3,24 │

Потом я отвернулся к окну и думал про качели, пока витки на рукояти не погасли. Цифры на весах сразу поползли вверх.

│ 3,60 │

Снял я булаву, обмотал рукоять заново, оторвал нить и положил обратно на доску. Опять три двадцать четыре.

Триста шестьдесят граммов, ровно десятая часть. Свойство, выходит, даёт сама нить, без всякого укрепления и осадка, лишь бы я её не забывал. В руке у меня «лёгкость» от этого никуда не делась, а сверху прибавилось ещё. В целом, это удачное открытие, ведь махать мне вечером левой, и каждый грамм там будет на счету.

│ Нить. Уровень 2 │

Я сел обратно на табуретку и только тогда заметил, что ноги подо мной трясутся, а майка на спине опять мокрая. Ага, отдых, называется. К черту – не стал заморачиваться, ведь встать за полотенцем мне было лень, так что я так и сидел и смотрел на весы.

…

День я пролежал на диване, уставившись в телевизор, как идиот. Спать так и не спал, а нить тянул, пока пальцы не начинали ныть, потом давал им отдохнуть и тянул снова. В обед заставил себя сварить гречку, одной левой это заняло полчаса, а съел я всего ложки три. Окна выскакивали то про нить, то про ману, и читать их я уже бросил, только видел краем глаза, что цифры ползут. Этого было достаточно, чтобы понять, что рост имеется.

Около четырёх дня зазвонил телефон. Нить я как раз растягивал до самой батареи, и, когда потянулся за телефоном, она лопнула и щёлкнула меня по пальцу. На экране стояло «Марина».

Звонила она мне за год раза два, не больше, и оба раза по делу, насчёт Никиты. Я сел, подложил под спину подушку и только потом взял трубку. Пока садился, звонок чуть не оборвался, и я, сам не знаю зачем, обрадовался, что успел.

– Лёш, привет, – сказала она и сразу же замолчала. – Ты как вообще?

– Нормально, а ты?

– Да тоже нормально.

Голос у неё был такой же, как раньше, только тише, чем я помнил. У неё там работал телевизор и что-то шкворчало на сковородке, а я сидел и ковырял ногтем хвост бинта под витком. Представилась мне сразу кухня в той двушке, светлая, с окном во двор, где я так ни разу и не посидел.

– Я тут новости смотрела, – сказала она наконец. – У вас в Туле в торговом центре люди отравились, двое насмерть. Название я не запомнила, но показывали Заречье. Это не твой?

– Мой, – сказал я. – Только меня там не было. Не моя смена.

– Ну, слава богу.

Сказала она это быстро и, похоже, выдохнула. Потом на сковородке что-то зашипело громче, и она, видать, отошла выключить, потому что в трубке стало тихо. Я ждал и думал, не сказать ли ей, раз уж позвонила, про диспансер. Подумал и не стал. Решил я это ещё на крыльце у онколога, и передумывать теперь не хотел.

– Никита говорит, ты ему десять тысяч перевёл.

– Перевёл.

– Лёш… – она опять замолчала. – Ты опять, что ли?

Что «опять», она не сказала, да и не надо было. Под рёбрами справа потянуло, и я пересел поудобнее, прижав телефон плотнее к уху.

– Не пью я, – сказал я. – С весны ни капли. Премию дали.

– Какую премию, если вас закрыли? В новостях говорили, что опечатали всё.

Вот тут мне и сказать было нечего. Соврать я мог что угодно, только вранья у меня под рукой не нашлось ни одного, а правду я бы и начать не смог. Я сидел и тёр лоб, а она там тоже молчала, и было слышно, как она дышит.

– Ладно, – сказала она. – Это не моё дело.

– Марин…

– Ну?

А что «ну», я и сам не знал. Хотелось спросить, как она там по-настоящему, а не «нормально», только язык не повернулся.

– Ничего. Никите привет.

– Передам. Ты это… береги себя.

– И ты.

В трубке пошли гудки, а я так и сидел с телефоном у уха, хотя слушать там было уже нечего, а потом положил его экраном вниз на покрывало.

…

К вечеру бинт так и не высох до конца, и под ним всё чесалось. Я размотал его на кухне на клеёнке, и рука вылезла из-под витков бледная и сморщенная, как после бани.

Синяк за сутки сошёл почти весь. Вчера кисть была синей от запястья до костяшек, а теперь синева осталась только пятном у косточки, вокруг всё пожелтело, и опухоль спала. Указательный я согнул лишь на треть, прежде чем в запястье стрельнуло, и это уже было больше, чем вчера у врача.

С бедром вышло так же. Я ждал там с утра здоровый синяк, а нашёл жёлтое пятно с ладонь.

Я выдавил мазь на пальцы, растёр по кисти и сидел, пока она впитывалась. Ладонь у касс я содрал чуть не до мяса, а утром на ней уже была корка. Нос, правда, как распух, так пока и не сошёл, а вот рука за сутки прошла то, на что у врача ушло бы недели две. Тогда я открыл карточку тела.

│ Тело. Уровень 5 │

│ Перестройка: 25 % │

│ Дыхательный объём: 47 % │

│ Опора корпуса: 50 % │

│ Восстановление: 36 % │

│ Резерв: 41 % │

На третьем уровне восстановление стояло на двадцати восьми, а теперь на тридцати шести. Растёт с уровнем, значит, и чем выше поднимусь, тем быстрее на мне будет заживать.

Непонятно было другое. Если заживает всё, почему не заживает лёгкое? Кашель тот же, бок ломит также, есть мне как не хотелось, так и не хочется. Может, система рак за болезнь не считает, раз в карточке про него ни строчки, а может, лечить его она и не собиралась. Спросить было не у кого, так что я перестал об этом думать и стал мотать бинт.

Пока мотал, думал про вечер. В гаражах удар за одно утро вырос на целый уровень, мана на булаве шла втрое быстрее, чем на пальцах, а дома я за целый день набрал меньше. Растёт там всё как на дрожжах. Да и сам я там ни разу не вспомнил, сколько мне осталось, а здесь, на диване, только про это и думается.

Только стоит мне вылезти оттуда с новой рукой или с ребром, и опять лежать мне тут в четырёх стенах, да ещё Пахомов на смену не пустит. Так что лезть сегодня придётся с умом.

С одной левой много не навоюешь. Двумя руками булаву теперь не возьмёшь, раскалывать, считай, нечем, а уложить рогатого левой с первого удара у меня выходило через раз. В гаражах меня выручала нива, но на площадке такого нет – одна горка с лесенкой да качели. Встать бы у лесенки, чтобы лезли по одному, вот только кто их знает, вдруг они по лесенкам лазить умеют.

Хорошо хоть плотность там вчера была тринадцать, а это почти вдвое меньше, чем в гаражах. Может, и твари там помельче, хотя носильщиков я тоже не ждал, пока они сами не вышли. Про ядро я старался вовсе не думать. Попадись мне там ещё одно такое, и с одной левой я бы из этой песочницы уже не выбрался.

Уйти на шестидесяти в этот раз не выйдет, да я и сам не уйду. Чем это кончается, я уже видел.

Ночью задумка с качелями казалась мне хорошей, только нити у меня пока метра полтора, далеко с такой не отойдёшь. Ну и свист в груди. В прошлый раз он меня чуть не угробил, а за один вечер никуда не денется.

Шансов, судя по всему, у меня немного, однако и деваться некуда. Заправил я хвост бинта под виток и пошёл собираться.

Собирался я на этот раз без спешки. В прошлый раз до выплеска оставалось меньше восьми часов, и собирался я наспех. Сейчас торопиться было некуда, садик закрывался только к семи, так что время подумать у меня было.

Рабочие штаны так и лежали в ванной в пятнах от соуса. Застирывать их одной рукой я не стал, натянул старые джинсы, а ремень носильщика вытянул из рабочих и продел в джинсы. Под рюкзаком на спине он, глядишь, и пригодится, раз уж без груза от него никакого толку.

Наколенники я надел под джинсы, хотя на них стоять в этот раз не собирался.

С перчатками вышло хуже. Правую я срезал ножницами ещё во вторник, так что надел одну левую, а правую руку в бинте сунул в рукав ветровки поглубже. Рукав у ветровки так и висел распоротый, и я прихватил его у локтя двумя булавками из коробки с нитками, чтобы не болтался и не цеплялся за что попало.

Фонарь я пощёлкал над столом, светил он уже тускло, на чужих-то батарейках. Внутри, может, он и не понадобится, в прошлый раз там было светло, хоть снаружи и стояло утро. Только кто его знает, какой там свет будет ночью, так что фонарь я всё равно взял.

Бутылок я взял две – одну с водой, чтобы было чем рот полоскать, а вторую пустую, под муть.

Булаву я замотал в ту же футболку и уложил в рюкзак, а нить напоследок намотал на рукоять.

К полвосьмого за окном стемнело. Я выключил свет на кухне, постоял в прихожей, слушая, не идёт ли кто по лестнице, и закинул рюкзак на плечо.

Камера на домофоне меня, понятное дело, увидит, только прятаться от неё я больше не собирался. Лапин и так всё про меня понял ещё вчера, и выйду я мимо неё с рюкзаком или без, ничего для него не изменится.

Я пошёл гаражами. Фонарей там нет, так что шёл я по памяти, и лужи в проездах угадывал уже по чавканью под ботинком. Мужиков у ворот в такой час не было, только в дальнем ряду у кого-то бормотало радио за закрытыми воротами – небось сидит там кто-нибудь на табуретке, прячется от жены с детьми, а дома думают, что он резину перебирает.

Третий ряд упирался в бетонный забор, а за забором шла теплотрасса. Трубы там тянутся на столбах, в рваной стекловате, и под ними все ходят напрямик к садику, так короче. Я пролез в дыру в заборе, сделал пару шагов вдоль труб, и перед глазами загорелось:

│ Истончение. Плотность: 8 │

│ Самозакрытие через: 2 ч 40 мин │

Я остановился под трубой и долго смотрел на эти строчки. Разрывы я видел уже трижды, а такого не видел ни разу. Таймера до выплеска тут не было, было самозакрытие, то есть через три часа оно схлопнется само, без меня. Тратить на него вечер мне было ни к чему, и я пошёл дальше.

За трубами начинался пустырь. Летом там стоит бурьян выше головы, а сейчас он полёг, и тропинка через него видна даже в темноте. На середине пустыря окно загорелось снова:

│ Истончение. Плотность: 7 │

│ Самозакрытие через: 1 ч 15 мин │

Вот тут мне стало нехорошо.

В воскресенье я ещё ни одного разрыва в жизни не видел. Потом были «Рассвет», гаражи и площадка, а сейчас ещё два, и всё это за четыре дня, и всё, кроме «Рассвета», в десяти минутах от моего дома. Ходил я этими гаражами и этим пустырём черт знает сколько, и сколько их тут было до меня, никто уже не скажет. А если в одних моих дворах столько, то сколько же их по всей Туле? Сотни?Тысячи?

Мужики в маршрутке с единицами над головой их тоже видят. Видят и, выходит, проходят мимо, как я сейчас.

Стоял я так, пока окно не погасло, а потом пошёл к садику, потому что ничего другого мне не оставалось.

Садик стоял тёмный, только над крыльцом горела одна лампочка, и свет от неё доставал до ворот. За воротами было пусто – ни машин, ни людей. Площадка за дорожкой стояла в темноте, горку я различил только по скату, который поблёскивал.

Шагов за десять до горки перед глазами загорелось:

│ Разрыв. Плотность: 18 │

│ До выплеска: 1 сут 19 ч │

За сутки он, получается, потяжелел чуть ли не в половину, и к пятнице станет ещё тяжелее. Хорошо, что я не стал ждать пятницы.

Я оглянулся на садик, потом на дорожку и на окна дома за площадкой. Света там горело много, только в окно никто не смотрел, а на дорожке не было ни души.

Я скинул рюкзак, достал булаву и закинул рюкзак обратно на плечо. Нить на рукояти, к моему удивлению, так и светилась.

│ Вход в разрыв. Выход: с 60 % │

│ Войти │

Интерлюдия(Лапин)

Сводку из Москвы прислали в начале шестого. Её составляли аналитики, которые про уровни и разрывы знать не знали, зато считали вызовы скорой по всей стране. За сутки скорая трижды приезжала на одну и ту же улицу, и каждый раз к человеку с сильной мигренью. К тому же, еще и касса в продуктовом на углу при этом второй день не работала. Внизу аналитики приписали, что рядом стоит котельная, и предложили проверить выбросы.

Котельная тут была ни при чём, такие сводки Лапин читал уже не первый год. Если в одном месте разом болит голова у троих и глохнет касса, искать надо не утечку, а разрыв, и чем раньше его найдёшь, тем меньше потом выносить под черным пакетом.

Компас на три области был всего один и лежал у него в бардачке, так что ехать пришлось самому.

Латунный корпус у компаса был размером с ладонь, а под стеклом вместо стрелки лежало сизое перо. В городе оно дёргалось от каждого истончения, и толку от него было немного, пока не подъедешь вплотную. Когда он проезжал мимо котельной, перо даже не повернулось, но успокоилось у школы и легло остриём на одноэтажную пристройку со спортзалом за футбольным полем.

МЧСники из оцепления к тому времени обходили котельную уже по третьему кругу. Им, как всегда, сказали про утечку, так что ходили они в респираторах и с газоанализаторами. Старший, завидев Лапина, сдвинул респиратор на подбородок.

– Пусто, товарищ подполковник. Третий круг даём, а приборы молчат.

– Сворачивайтесь тут, – Лапин кивнул на школу. – Пристройку за полем обнесите лентой, а людей оттуда уведите.

Дальше всё пошло по накатанной. Минут через десять гаишники перекрыли улицу с обоих концов, а директору школы позвонили из управления и велели завтра уроков не проводить. Записи со школьных камер забрал человек в чёрном, и охранник, который их отдал, так и не успел спросить, кто он такой. Майор полиции подошёл к Лапину сам, хотя его никто не звал.

– Товарищ подполковник, улица закрыта, оцепление стоит. Будут ещё указания?

– Никаких камер чтобы не было, – спокойно ответил Лапин, даже не взглянув на мужчину, который переступал с ноги на ногу.

Майор кивнул и ушёл, ничего не переспросив.

Охранника и уборщицу тем временем вывели к воротам. Уборщица держалась за висок и, едва Лапин подошёл, шагнула ему навстречу.

– Вы тут главный? Что случилось-то? – руку от виска она так и не отняла. – С обеда голова раскалывается. Думала, давление, таблетку выпила, а не проходит. А тут говорят, что это газ, а я ведь весь день в этом зале полы мыла, мало ли надышалась?

– Утечка, – спокойным голосом произнес Лапин. – Врач стоит у машины МЧС – покажитесь ему, пусть давление померит.

Следом за ним подошла женщина одиннадцатого уровня, та, что вчера ходила по «Рассвету» с планшетом, и положила на капот два бланка и ручку.

– Подписка о неразглашении по факту утечки. Распишитесь вот здесь и число поставьте.

– Это ещё зачем? – уборщица ошарашенно посмотрела на бланк, потом на Лапина.

– Порядок такой, – сказала женщина и настойчиво придвинула ручку ближе.

Уборщица расписалась там, где ей показали. Охранник подписал свой бланк молча, даже не дочитав, после чего МЧСник взял уборщицу под локоть и повёл к машине, а она всё оглядывалась на пристройку.

…

Минивэн с новичками подъехал к ленте следом. Над каждым из четверых висел первый уровень, что говорило о том, что ни один из них ещё ни разу не заходил в разрыв.

Нашли их на таких же «утечках». Игроки под командыванием Лапина первым делом смотрели не на здание, а на толпу у ленты, и если над кем-то висела цифра, к нему потом осторожно подходили.

Предлагали службу с зарплатой втрое больше прежней и, на удивление, отказывались от неё редко. Тех, кто соглашался, прогоняли через медкомиссию, а потом две недели мариновали по уставу и водили на занятия, где на картинках показывали, кто живёт по ту сторону и куда его бить. Сегодня у этих четверых был первый выезд.

Из минивэна они вышли уже в чёрной форме без нашивок, только с шевроном на рукаве. Строиться их никто не звал, только Рябов, который двадцать лет прослужил прапорщиком, вылез первым, встал у ленты и кивнул остальным на место рядом с собой.

– По росту становись, – сказал он вполголоса. – Белов, ты правофланговый.

Они встали, хоть и не сразу, а потом все четверо подняли глаза на крышу пристройки и замерли.

│ Разрыв. Плотность: 14 │

Старший группы, парень девятого уровня, тот самый, что вчера стоял в «Рассвете» у стеклянной стены, дал им дочитать и только потом скомандовал:

– Группа, смирно!

Рябов вытянулся сразу, как положено, остальные вразнобой, а Сомова и вовсе с опозданием. Старший повернулся к Лапину.

– Сергей Дмитриевич, группа в составе четырёх человек к выходу готова.

– Вольно, – сказал Лапин. – Работайте.

Инструмент выдавали тут же, у открытого багажника, под роспись. Старший называл фамилию по журналу, и тот, кого назвали, расписывался и получал то, что за ним записано.

Рябову достался пожарный топор. Сам мужик плотный, с проседью на висках и с животом, который форма прятала плохо. Топор он принял так, будто получал его на складе каждый день, и первым делом проверил, как он сидит в руке.

Артём Белов, широкоплечий парень лет под тридцать, до службы работал охранником в фитнес-клубе и жал лёжа сто двадцать, о чём в минивэне успел рассказать каждому. Кувалду он подкинул одной рукой, как гантель, и перехватил у самого бойка.

Ирина Сомова, бухгалтер из управляющей компании, взялась было за кувалду, оторвала её от асфальта двумя руками и поставила обратно.

– Разрешите другой инструмент?

Старший молча сходил к багажнику и принёс ей лом спасателя.

Кирилл Гаранин был самым младшим в этой сумбурной компашке. Худощавый, с острыми скулами, и с тех пор, как вышел из минивэна, не сказал ни слова. Кувалду он получил такую же, как у Белова, расписался и застегнул куртку поверх бронежилета с первого раза, пока остальные ещё путались в застёжках.

На рукояти у каждого инструмента белой краской был выведен инвентарный номер, а дубинки у всех четверых висели на поясе ещё с базы.

– Имущество казённое, – сказал старший, пока они расписывались. – За утерю будет служебная проверка, так что внутри ничего не бросать.

Белов перехватил кувалду поудобнее и посмотрел на свою ладонь.

– Она что, не скользит? – он провёл рукой по рукояти и, к своему удивлению, обнаружил, что кожа вообще не скользит по дереву, а намертво встала.

– Артефакт со свойством, – сказал старший и в его голосе отчетливо чувствовалась некая гордость.

Когда все расписались, он встал перед ними и заговорил тем же голосом, каким докладывал:

– Работаем по одному, с флангов, бьём только в голову, по корпусу удар не проходит. Перед ними не стоять. Входим за мной, Сергей Дмитриевич замыкающий. Табельное, у кого есть, оставить в машине – внутри оно рассыпается в руках. По команде «Назад» все отходят к стене за спину Сергея Дмитриевича без разговоров. Вопросы?

– Разрешите, – Сомова подняла руку и тут же её опустила. – Если тварь идёт на меня, а сзади стена?

– Уходите вдоль стены, разворачиваются они медленно и, самое главное, не вздумайте шуметь.

– Так точно.

Рябов повторил вполголоса «по одному, с флангов, только в голову», будто заучивал наизусть. Сомова убрала телефон во внутренний карман и застегнула молнию. Гаранин стоял с кувалдой у ноги и ничего не повторял.

Новую партию зелени Лапин всегда принимал сам, хотя хватило бы и любого, кто достиг пятого уровня или выше. Однако эти четверо потом будут ходить под его подписью, а понять, кто из них дорастёт до десятого и поведёт свою группу, а кто так и будет догонять, на занятиях было нельзя. Это решалось только по старинке – через бой.

…

Строка «Войти» загорелась у всех разом. Старший шагнул первым, за ним вошли новички, а Лапин вошёл последним и остался у входа.

Внутри был тот же спортзал, только застыл он таким, каким был днём, посреди урока, из-за чего даже вечером, с отсутствующим светом, помещение выглядело светлым.

Налёт затянул швы между досками и пополз вверх по шведской стенке, а в середине зала доски вспучило жутким горбом. Баскетбольные мячи наполовину вросли в пол. У скамейки валялся мешок со сменкой, и кроссовки внутри слиплись с ним в один серый ком.

Каменных тварей было восемь, и замерли они там, где на уроке стояли бы школьники. Пятеро выстроились шеренгой вдоль белой линии, двое ждали у скамейки, а последний торчал под кольцом. Ростом каждый был ниже любого из новичков, зато в плечах вдвое шире и, пока в зале было тихо, ни один не шевелился.

Сомова дважды оглянулась на собственные шаги, потому что звук от них приходил с небольшим опозданием, отчего складывалось впечатление, будто за ней кто-то шёл.

Старший отошёл к стене, чтобы не мешать, и кивнул.

– Белов, ты крайний справа. Гаранин, заходишь с другого фланга.

Белов уверенно двинулся к шеренге и с каждым шагом прибавлял ходу. Каменные один за другим повернули головы на его шаги, только с места ни один не сдвинулся. Целил Белов в голову, а каким-то образом попал крайнему в плечо, и кувалда отскочила так, что его развернуло боком.

– Да ему будто бы насрать! – Белов затряс онемевшей рукой, а рукоять в другой так и держалась, как приклеенная.

Долго трясти ему не пришлось, потому что каменный неожиданно развернулся всем корпусом и ударил прямо перед собой. Парня сняло с места и отбросило на стопку матов у стены, где он и остался лежать, хватая ртом воздух.

– Белов, доклад! – крикнул старший и его лицо уже сильно напряглось, ведь обычная прогулка в разрыв первого уровня превратилась в нечто опасное.

Парниша что-то просипел в ответ, только разобрать было нельзя.

Рябов стоял ближе всех к шеренге и повторял за старшим «с фланга, только в голову», а сам при этом пятился, пока не упёрся спиной в шведскую стенку. Сомова всё это время стояла посреди зала с ломом в руках и шептала себе под нос, что нужно бить только в голову, а сама лом так и не подняла.

Гаранин тем временем зашёл сбоку ко второму в шеренге и ударил его прямо по виску. Казалось бы, он первым будет, кто замочит тварь, однако кувалда отскочила со звоном, а каменный даже не качнулся и махнул в ответ кулаком. Гаранин чудом успел отступить, но быстро сориентировался и ударил снова. Старший открыл было рот, чтобы скомандовать отход, но глянул на Лапина и промолчал.

Лапин смотрел на этот цирк и прикидывал. Рябов будет делать всё по уставу, дорастёт до шестого-седьмого уровня и там встанет, зато на него можно будет оставить мелкие истончения. Белов силён и лезет вперёд, так что дорастёт, если его раньше не покалечат. Сомова соображает лучше остальных, только ударить пока не может. В целом, оно не удивительно, ведь за две недели этого не исправить. Про Гаранина он ещё ничего не решил.

Тут Сомова отступила на шаг, конец лома стукнул о доски, и стук пошёл по всему залу.

– Сомова, тихо! – бросил старший, только было уже поздно.

Шеренга развернулась на звук и двинулась к ней.

– Мамочки, – сказала она тихо и попятилась, а лом волочился за ней по полу и стучал на каждом шаге.

Тянуть дальше было незачем, поэтому Лапин дошёл до середины зала и применил свой навык.

Воздух разом потяжелел, отчего у всех заложило уши. Каменные сразу же легли пластом, да с такой мощью, что доски под ними с треском выворачивало из пола. Следом легли новички.

Старший опустился на колено у стены и так стоял, упёршись в пол рукой. По его лбу скатывались крупные капли пота, что говорило о том, что навык Лапина удушающе силен. Сомова выронила лом и упала ничком, Рябов сполз по шведской стенке на пол. Малышня кричала во все горло, ведь никто не понимал, что происходит, только вот их крик смешался в мазню и не доходил до подполковника.

На ногах во всём зале остался один Лапин. Горб посреди зала раздавило в щепки, и пол вокруг разворотило сильнее, чем успела бы скверна за неделю. Добивать каменных тварей он не стал, потому что смотреть ему надо было не на них, а на то, кто из четверых первым поднимется и атакует.

Так он держал зал с полминуты, а потом отпустил. Новички начали подниматься, а каменные так и лежали, шкрябая пальцами по полу.

Гаранин встал первым, хотя никакой команды не поступало. Все мысли парня были заняты тем, что перед этим человеком в форменной куртке только что лёг весь зал, и старший в том числе, а тот даже не напрягся – стоял себе и смотрел на них сверху, как на какую-то грязь.

Лежать под этим взглядом Гаранину было просто невыносимо, а тут как раз голова монстра лежала у самых его ботинок, так что он ударил по ней сверху всем весом, раз, другой, третий, пока под кувалдой не хрустнула черепушка.

– Бейте в голову, пока не встали, – сказал Лапин все тем же спокойным голосом.

– Группа, добивать! – старший уже поднялся с колена и смахнул пот со лба. – По одному, в голову!

– Есть в голову! – Рябов поднялся, держась за перекладину, и его голос сорвался на крик.

С топором в обеих руках он пошёл к ближнему каменному, а Белов сполз с матов и растирал предплечье уже на ходу. Сомова подобрала лом, только руки у неё тряслись так, что первый удар соскользнул с головы на доски.

– Не попадаю я, – выдохнула она. – Господи, да не попадаю же…

Второй удар всё-таки пришёлся куда надо.

Каменные тем временем принялись медленно подниматься, и новички переходили от одного к другому, пока те стояли на четвереньках. Последний успел встать на колено, так что добивали его все четверо разом, мешая друг другу и крича под руку.

│ Разрыв закрыт: 100 % │

Над головами у всех четверых первый уровень сменился вторым. Над телами тем временем поднималась зелёная муть и тянулась к тем, кто бил, только старший уже достал из подсумка контейнер и подставил его, так что муть потекла туда.

– Что это? – Сомова с нескрываемым интересом проводила её взглядом прямо до контейнера, но тот резко захлопнулся, из-за чего та вздрогнула.

– Материал для лаборатории, – старший защёлкнул крышку, навесил пломбу и что-то записал в журнал.

Рябов сел прямо на доски и долго не мог разжать пальцы на топорище.

…

Они вышли к пристройке уже в темноте. Мигалки у машин МЧС крутились без звука, и по стене школы ходили синие отсветы. Старший построил группу у минивэна и пошёл по описи принимать инструмент.

Медик задрал Белову куртку вместе с бронежилетом и ощупал синяк во всю ладонь, который расплылся у него на рёбрах.

– Объяснительные до утра по форме, – сказал старший, расписываясь в журнале напротив времени выхода. – Время входа, время выхода, что видели, что делали.

Сомова достала из кармана блокнот и начала писать прямо на колене, пока остальные ещё сдавали инструмент. Гаранин сдал кувалду, расписался и встал обратно в строй, ни о чём не спросив. Про себя Лапин решил вкладываться в него.

Следующая точка ждала его под Калугой, так что, сев в машину, он уже не планировал из нее выходить ровно до точки приезда. Компас в бардачке снова задёргался, как и положено в городе, ведь здесь полным-полно мелких трещин.

Когда он схватил свой телефон, то увидел, что сеть вернулась, правда вместе с десятком сообщений, набравшихся за полтора часа. Первым Лапин открыл отчёт, отправленный в 20:05.

Свою визитку Лапин давал редко, и за каждым, кто её получил, потом присматривали. Присматривали ребята из аналитиков, однако, на что смотрят, они не понимали и писали только то, что видели. Из всех, у кого лежала его визитка, сам по себе вырос лишь один Кондратьев.

«19:34 вышел из подъезда с рюкзаком. Джинсы, ветровка, правая рука в бинте. Ушёл в гаражи, пешком за ним не пошёл, там пусто, заметит. Объехал. 20:02 вижу его у детской площадки возле садика, со стороны дома. Подошёл к горке и пропал. Обошёл площадку, его нигде нет. Жду».

Лапин вчера своими глазами видел пятый уровень над Кондратьевым, вот только ни в одной их базе этого человека не было. Если двадцать первое было у него первым разом, когда он вошел в разрыв, то пятый уровень он взял за двое суток и это без группы, формы и инструмента, а сегодня полез и вовсе с покалеченной рукой.

Этих четверых две недели учили, одели и завели внутрь за руку, а они за всё время не отбили от каменного ни крошки, пока их не уложили на пол.

Предупреждал он Кондратьева по-хорошему, про участкового и про Пахомова, а тот, выходит, услышал из всего разговора одно – что дело надо доводить до конца. Теперь Кондратьев лез туда, где ЦМТР ничего не видит, ведь площадку в сводку никто не внесёт, пока там не начнутся первые признаки выброса, и удержать его было нечем.

Ехать на площадку Лапин не стал. Выйдет Кондратьев на шестидесяти, и через сутки у садика будет то же, что в «Рассвете». Выйдет на ста, тогда и разговор у них пойдёт совершенно по-другому, не так, как в том ТЦ.

«Жди, не подходи. Как выйдет, сообщи», – написал он и убрал телефон.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю