Текст книги "Не уверен – не умирай! Записки нейрохирурга"

Автор книги: Павел Рудич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Anamnesis vitae

Доставили к нам побитого гражданина. Побитый плакал, проклинал Америку, негров и почему-то ООН. Чуть протрезвев, рассказал, что в ресторане «Юбилейный» его побили американские полицейские. Посмеялись мы над этим пьяным бредом.

В дальнейшем узнали, что по приглашению УВД в наш город приезжала в порядке дружественного обмена делегация американских полицейских из Джексонвилла (Флорида). В тот день русские менты задавали им в ресторане прощальный пир. Наш будущий пациент попытался поговорить с гостями на английском языке и, натолкнувшись на полное непонимание, обозвал копов «мазефакерами». Американцы обиделись и всем коллективом его отдубасили при молчаливой поддержке наших милицейских.

Нерождественский рассказ

Утром больной мальчик Алеша просыпается раньше всех в своей палате.

Раньше Живой Головы со щелками вместо глаз, которая лежит у окна, стонет и плохо пахнет. Раньше Тяжелой Больной, мама которой спит, положив голову к ней на ноги, а свои – на приставленный к койке стул. Раньше смешливой девушки Нади. У этой Нади все время дергаются лицо и правая рука. Говорит она много и весело, но, что говорит – понять совершенно невозможно.

Алеша уже Большой Мальчик, поэтому он сам натягивает пузырящиеся на коленках колготки. Затем он надевает застиранную рубашонку и застегивает ее на все пуговицы.

Эта застегнутая «под горлышко» рубашка, почему-то всегда злит Липкина – лечащего врача Алеши. Утром, осмотрев мальчика, он обязательно, перед тем как потрепать его напоследок по голове, расстегивает ему самую верхнюю пуговицу и говорит:

– Что ты ее так застегиваешь? Выглядишь как белогвардейский поручик из кино!

А про себя Липкин думает: «Как покойник в гробу!» И всегда, как только лечащий врач уходит, Алеша вновь аккуратно застегивает верхнюю пуговицу рубашки.

Одевшись, Алеша садится на край своей кровати, складывает руки на коленках так, как его учили в детском саду, и начинает ждать, когда отделение проснется. Вот по коридору загрохотала каталка и забренчали на ней пустые кастрюли. Это добрая буфетчица Кира поехала на кухню за завтраком.

Слышно, как гремит в процедурке стеклянными дверцами шкафов и звенит флаконами с антибиотиками медсестра Света. Скоро она появится в палате, улыбаясь во все свои фальшивые зубы, и заорет с порога:

– А вот кому уколы, девочки! Просыпаемся, просыпаемся! Время уже!

Вот застучали в коридоре костыли деда Акиньшина из одиннадцатой палаты. Заложив сигарету за ухо, он поспешает в сортир.

Алеша улыбается и выходит в коридор. Ему не нравится жить в своей палате, и все свободное время он проводит с Мужиками в палате № 11. В этой большой, на девять коек, комнате пахнет прелыми носками, табачным перегаром и еще чем-то родным и знакомым, что напоминает Алеше дом и маму.

Липкин все время говорит ему:

– Как только мама придет – скажи ей, чтобы она обязательно нашла меня. Нам надо с ней серьезно поговорить!

Произносит это Липкин так, что Алеше делается страшно за маму.

О том же Липкин говорит всем медсестрам и другим больным.

Но мама – не приходит. Навестила она его только один раз, в самом начале госпитализации. Мама принесла тогда Алеше пакет хрустящих кукурузных палочек и пакетик с жевательными конфетами «Мамба». Алеша спрятал все это в тумбочку и ел понемногу вечерами, вспоминая маму. Потом и кукурузные палочки, и конфеты закончились, а мама так и не пришла.

В одиннадцатой палате было весело. Мужики говорили громко и часто смеялись. Слова употребляли знакомые. Они отбирали у инвалида Афганца кресло с колесами и катали в нем Алешу по всей больнице.

Вечером они усаживались за Общий Стол и угощали его вкусной колбасой, консервами из ярких банок и фруктами. Колбасу и консервы Алеша ел с удовольствием, но на фрукты смотрел с подозрением и всегда от них отказывался.

Часто Мужики Нарушали Режим. Нарушая, они делались деловитыми и спешащими. Говорили: «Давай-давай! По-быстрому!» – звякали стеклом и сильно дышали. По палате разливался знакомый Алеше запах спиртного. Потом все начинали петь, но тихо пели недолго. Вскоре в палату с руганью прибегала Дежурная Смена. Утром Мужики были тихими и грустными и многие куда-то исчезали.

Но больше всех других Алеше нравился дед Акиньшин. С дедом он сдружился так, что и в перевязочную, и на все исследования Алешу можно было доставить только в сопровождении Акиньшина. Без деда он орал, кусался и брыкался так, что в конце концов уставшие сестры говорили: «Ну всё! Зовите этого мудака Акиньшина из одиннадцатой!»

Акиньшин знал много историй и сказок. Сидя у большого окна в холле отделения, Алеша услышал от него про деревянного мальчика с длинным носом, про Чипполино и про Страшилу с Железным Дровосеком.

За окном лил дождь. Осенний ветер срывал последние листы с больничных рябин и берез.

Дед говорил:

– Видишь: деревья были сначала маленькими и зелеными, как ты. Потом они подросли, листья у них потемнели и стали большими. Такими бывают взрослые и здоровые люди. А сейчас – осенью, листва с деревьев облетела, ветер клонит их до земли. Теперь они похожи на нас с тобой, больных и слабых.

Наступит зима. Деревья застынут от мороза, покроются белым. Некоторые могут даже подумать, что они умерли. Но это не так! Опять наступит весна, и деревья станут здоровыми и веселыми от солнышка и теплого ветра.

Так и мы: поболеем, поскрипим… Однажды нас даже могут принять за умерших… А мы – ррраз! – и выздоровеем!

Через три дня, выглянув в то же окно, Алеша увидел, что чем-то мощным и железным все деревья больничного палисадника были безжалостно выдернуты из земли. Стройные и веселые раньше, теперь деревья лежали жалкими и некрасивыми. В тех местах, где они врастали в землю своими корнями, теперь чернели ямы.

– Ты чего плачешь, Леха? – спросила добрая медсестра.

Потом она увидела изуродованный палисадник, вздохнула, погладила Алешу по голове и сказала:

– Ничего! Их, говорят, в другом месте теперь посадят.

Но сестре Саша не поверил. А спросить о вечно живых деревьях у деда Акиньшина было уже нельзя: за очередное Нарушение Режима деда выписали вместе с его частично удаленной опухолью спинного мозга.

Как сказал врач Липкин: «До лучших времен». Но что такое «лучшие времена», Алеша не знал и почему-то не верил, что они вообще бывают.

Anamnesis vitae

Мой друг, известный хирург, ушел на пенсию. За время работы он собрал уникальную библиотеку медицинских книг. И вот решил отдать эти книги «в хорошие руки». Любовно их отреставрировал. Составил каталог и стал обзванивать больницы города. Но ни в одной больнице, ни один хирург этими книгами не заинтересовался! Мой друг не отчаялся и позвонил в библиотеку медицинского института, который в свое время закончил.

Голос в трубке сообщил, что в плане работы библиотеки на текущий год приемка книг «у населения» не значится.

Свои бесценные книги мой друг смог пристроить только в областную медицинскую библиотеку. Не поинтересовавшись названиями, не узнав имени дарителя, с недовольным видом свалили сотрудницы библиотеки тома в угол и спасибо не сказали.

Друг горевал:

– У меня такое чувство, что я свои книги предал! Столько раз они мне помогали, а я отдал их в руки равнодушных теток и безграмотных врачей!

Жить, болеть, выздороветь и умереть

I

Больная старушка в отделении абдоминальной хирургии. Сухие руки, темные – на белой простыне. Глаза голубенькие. Я, в то время врач-интерн, прошу ее показать живот: старушка умирает от перитонита. В глазах у больной – ужас:

– У вас руки холодные…

У нее – рак желудка с множественными метастазами. От этого в брюшной полости скапливается большое количество жидкости – асцит.

Старушка «блатная», и поэтому ее положили в нашу больницу, и сам заведующий отделением, Степан Николаевич, проколов брюшную стенку, выпустил 10 литров коричневатого выпота [19]19
  Выпот – жидкость, которая накапливается в животе онкологического больного с метастазами.


[Закрыть]. При этом он повредил кишку, и у больной начался перитонит. Бросились ее героически лечить, но успехов не достигли, и теперь старушка умирает.

Это был первый в моей практике случай печальных последствий, вызванных действиями врача.

– Что теперь заведующему будет? – спросил я своего куратора Палыча.

– Ему – ничего не будет. Если бы это сделал я – пожурили бы «старшие товарищи». Рядовому ординатору влепили бы выговор, посношали на ЛКК [20]20
  ЛКК– лечебноконтрольная комиссия.


[Закрыть]и категорию могли бы не подтвердить. Тебя бы – просто убили. А почему ты, собственно, так хочешь хоть кого-то да наказать?

– Так умирает же от нашего прокола… В смысле – прокола кишки.

– Она умирает от рака! Не будь у нее этой болезни, стали бы выводить асцит? И если Николаевича посадят в тюрьму, как ты, похоже, хочешь, кто будет оперировать больных, запланированных на месяцы вперед?

Больница наша – не санаторий. В ней как бы положено умирать. А иначе можно подумать, что вовсе и не больница у нас, а так – поликлиника со спальными местами.

Психологически для врачей и родственников больных предпочтительнее, чтобы больные умирали или сразу после поступления в больницу, или после долгой волынки в реанимации, под фанфары, кимвалы и бубны последних достижений медицины.

В первом случае неожиданная смерть оглушает и притупляет остроту потери как для врачей, так и для родственников. На врачей в таком случае почти не жалуются. Во втором случае все – и врачи, и родственники так устают от длительного ожидания неизбежного, что вполне не против того, чтобы их дорогой больной культурно помер с соблюдением всех церемоний.

Сколько можно, в самом деле! Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. В связи с этим возникает вопрос. Где лучше умирать? В больнице или в кругу близких? (Так и вижу этот «круг»: тридцать три плачущих родственника и у каждого – стакан воды в руке…)

На деле родные предпочитают, чтобы папы-мамы умирали в больнице. Так спокойнее: не надо лицезреть агонию, бегать за бумагами о смерти, обмывать, одевать труп, держать его три дня дома и т. д. Подогнали катафалк к больничному моргу, загрузили, свезли, закопали. Самого больного никто не спросит: «Где вы, папа, хотели бы умереть?» Какое может быть разумное мнение у полупокойника?

Живые – тупо рациональны. Живым нужен «позитиff» и здоровый образ жизни. Всегда, когда слышу агрессивные призывы к такому образу этой самой жизни – спорту, диетам и «здоровому сексу» (интересно, как выглядит секс нездоровый?), – мне вспоминаются голые до пояса, загорелые и белозубые спортсмены, марширующие по Красной площади пред очами Сталина. Или немецкие штурмовики. Те тоже были очень здоровыми ребятами. Нездоровых они, как и мы, считали лузерами и травили керосином внутривенно.

Для всех это кончилось плохо: и для спортсменов, и для штурмовиков, и для немецких шизофреников. Почему-то идеи сокрушительного здоровья присущи именно тоталитарным режимам.

II

Вернемся к нашим больным. Умирающие, они всегда симпатичнее выздоравливающих и, тем более, гораздо симпатичнее они здоровых выписантов. Умирающие – не жалуются. Все им – до лампочки. Главное тут – не мешать.

У выздоравливающих же появляются неисполнимые желания и аппетит. Они капризно требуют внимания и разносолов. Выздоровевшие больные и их родственники – хуже всех. Пока больной тяжел – все говорят: «Лишь бы выжил!» Когда идет на поправку: «А когда у него речь восстановится?» (Дождешься! Многое он тебе скажет, когда сможет!) Перед выпиской: «Он совсем другим стал! Лечили плохо!»

А еще через месяц выписанный больной под диктовку жены пишет жалобу министру здравоохранения: «После операции, из-за безответственных действий хирурга П. К. и медсестер из кружка его члена, у меня снизилась половая потенция. От этого моя счастливая семейная жизнь – под угрозой. Прошу разобраться, наказать и восстановить».

Так что смерть – не самый плохой вариант. Даже похороны, которых многие страшатся, мало чем отличаются от свадьбы: те же цветы, музыка, выпивка. Только чокаться нельзя.

Anamnesis vitae

Случай мании: человек зарабатывал, выпрашивал, крал деньги и жег их. Таким образом он хотел уничтожить Мировое Зло.

Когда здоровье не по карману

Одна больная написала на нас жалобу. Прооперировали мы ее по поводу грыжи межпозвонкового диска, но через четыре месяца после операции ее перевели на инвалидность в поликлинике по месту жительства. Больная считает, что инвалидом ее сделали мы, хирурги.

Подняли бумаги, стали разбираться. Спрашиваем больную:

– Мы рекомендовали вам курсы массажа ног и поясничной области. Делали?

– Какой массаж! На него записываться надо за три месяца вперед. Платно – пожалуйста, сколько хочешь. Но у меня таких денег – нет.

– Занятия в бассейне посещали?

– Вы издеваетесь, что ли? Какой бассейн! До него добираться надо с тремя пересадками, а доберешься – так и заплачешь: один час в бассейне – шестьсот рублей!

– Ну хотя бы рекомендованные вам упражнения делали?

– А вы их сами пробовали делать? У меня гипертония, сахарный диабет и веса лишнего двадцать килограмм! Пару упражнению сделаю и валюсь с давлением двести на сто двадцать!

– Мы ведь рекомендовали вам и диету, курс гипотензивной терапии, наблюдение у эндокринолога…

– Эндокринолога! Не смешите меня. У нас эндокринологом девочка-сорокадюймовочка сидит! Поперек меня шире в два раза! Глянула на меня одним глазом, другим – в анализы, прописала манинил, который я уже и так пять лет пью, и сказала, чтобы я к ней полгода не приходила. А за гипертонию вы мне вот что скажите, доктор. Мне знакомый сантехник сказал, что понижать давление – вредно. Если в ржавых, забитых шлаками трубах упадет давление – вода до верхних этажей не доходит. Так, говорит, и в сосудах, заросших холестерином: понизили давление – и кровь до головы не добрасывается! Получается инсульт. Врет или нет?

– Оригинально! Но вы об этом лучше с кардиологами поговорите. Давайте с нашими делами разберемся. Прописанную нами диету вы соблюдали? Вам ведь, в самом деле, стоило бы похудеть…

– Капуста брокколи, салат латук и рыба форель? А вы знаете, сколько я получаю? Сколько за квартиру и свет плачу? Тут еще счетчики на воду поставила, денег за них заплатила из отложенных на отпуск, а платить стала в полтора раза больше! При советской власти ванну каждый день принимала, а теперь подмоешься кое-как тонкой струйкой и бежишь к счетчику: «Сколько там накрутило?»

– Понятно. Но вы нам, Олимпиада Семеновна, вот что скажите. До операции вас два месяца мучили боли в ногах, спине. Наркотики не помогали! Сейчас болей у вас нет. Мочу – держите.

– Что это?

– При кашле, натуживании моча не подтекает в штаны?

– Нет! Слава богу – прошло!

– Сила в ногах тоже восстановилась: стопы не висят, ходите нормально… А ведь до операции – пластом лежали!

– Так я – не против…

– И еще скажите нам, любезная Олимпиада Семеновна, как это вам так быстро инвалидность дали? Кроме мышечных контрактур, которые при желании можно за месяц ликвидировать, нет у вас симптомов!

– «Дали»! Заплатила, вот и дали инвалидность. Добрые люди подсказали, кому и сколько занести….

– Ловко! Это вы, значит, за взятку получили рабочую группу и еще на нас за это жалобу написали? Хорошо ли это, уважаемая?

– Да ладно вам, доктор! Вам небось ничего все равно не будет, а мне – компенсация положена за частичную утрату здоровья через вашу операцию.

– Вот как! Но чтобы деньги получить, Олимпиада Семеновна, надо было не жалобу в облздравотдел писать, а в суд идти!

– В суд? А я в прокуратуру еще на вас написала!

– Это правильно! Через прокуратуру вы быстрее до суда дойдете. Всего хорошего. До встречи в суде!

– Ой, доктор, миленький! Простите меня, дуру неграмотную! Я ведь как думала: по инвалидности получу, с зарплаты отложу, с вас вытребую – вот и будут у меня денежки на массажи, диету и бассейн! Вы мне еще вот что скажите, а то я другим не верю: мовалис мне можно пить? А амбене? Хотя что я горожу: амбене уже не выпускают….

Рассказываем тетке про мовалис и прочее. Еще раз говорим о способах реабилитации. Слушает, кивает и извиняется через слово. Ни в какие бассейны она, конечно, ходить не будет. Потратит все деньги на БАДы и пиявок.

Anamnes vitae

Мужчина работал санитаром в больничном морге, а по выходным торговал мясом на Центральном рынке.

От Москвы до самых до окраин

Заглянула к нам в отделение девочка-москвичка. Год назад эта Люся еще была нашей, местной, из прибрежной деревни, но теперь всё – москвичка, и даже со своим личным москвичом. Привезла его с собой. Здоровый такой оболтус ходит за нашей девицей по больнице. Она всем его демонстрирует, как приз, а москвич смотрит на нее влюбленными глазами и все время кивает. Соглашается то есть.

У нас Люся была лаборанткой. Год отработала после окончания медучилища. Была «прикреплена» к нашему отделению. Редкой бестолковости девушка! Гоняли ее тут, как сидорову козу. Люся обиделась, нашла через Интернет вакансию в Москве, в какой-то частной лаборатории при очень частном центре и – уехала. Полгода проработала и выбилась в какие ни есть, но «старшие»: что-то она там контролирует и мелко руководит. Получает совершенно сказочные, по нашим представлениям, деньги. От своей молочно-восковой упитанности девица лечится бассейном и фитнесом. И то и другое ей оплачивает работодатель.

Говорю:

– Ты узнай, может, им старые хирурги нужны? Я много не запрошу.

– Ой, там никто никому не нужен!

Липкин хихикнул:

– Что, на москвичек потянуло?

– А то! Москва – не Тула: можно и без своего самовара поехать.

Люся говорит:

– Про врачей – ничего не скажу: не узнала еще хорошо, но сестры и лаборантки – совсем работать не умеют и не хотят!

– Иди ты! От кого мы это слышим?! Хотя если ты у них – звезда, то…

– Да! Нас, оказывается, хорошо учили. А они простейшего не знают! Научились кнопки на анализаторах нажимать, а что к чему – не понимают!

Не знаю, не знаю… Хотя у нас многие врачи уехали в Москву. При этом – уехали не лучшие, а все те, кто не смог пробиться у нас. И еще я заметил, что практически нет у нас в больнице успешных врачей, которые закончили бы московские вузы. Те, что периодически появляются, у нас – не приживаются. Бледно они как-то выглядят на фоне борзых провинциалов.

Из Питера – гораздо лучше ребята. Но самые толковые – из периферийных мединститутов. Особенно хороши – из Петрозаводска, Архангельска. Может быть, толковые в Москве пристраиваются, а к нам едут «неудачники»?

Мой хороший в прошлом приятель анестезиолог Равиль уехал в Москву.

Года через три, оказавшись по делам в столице, я ему позвонил. Думал: ох и встретимся, ох и выпьем под разговоры о былом! Приятель долго и уклончиво экал и мэкал в трубку, мучительно что-то соображая. А казалось бы – такое простое дело!

Назначил встречу в кафе. Скучно посидели полчаса. Равиль томился и ерзал на стуле. Распрощались без сожалений.

А вот молодой коллега Архангельский уехал три года назад в Норвегию. Мы с ним и не дружили. Так, деловые отношения: давал у нас наркозы нейрохирургическим больным. Приехал зачем-то в Россию, зашел к нам в отделение. Кинулся ко мне, как блудный сын к папаше, повис у меня на шее и весь халат обмочил слезами:

– Как же они меня затрахли, в этой Норвегии, как затрахли! Не могу больше…

То ли это приятели у меня разные, то ли на них место пребывания по-разному действует! Но ничего – прижился Архангельский у норгов.

Третий год уже не пишет и не звонит.

Anamnesis vitae

В диспетчерскую «скорой помощи» поступает вызов: «Болит живот». Отправляется фельдшер. Минут через 15 перезванивают: «Почему не едете?» Диспетчер вежливо объясняет, что бригада отбыла и скоро будет. Вызывающий: «Так он же кровью истечет!»

Диспетчер: «При чем тут кровь? У него же живот болит?»

Ответ: «Ну да – болит, потому что у него из живота нож торчит».

Немая сцена. Вызывается милиция, вдогонку фельдшеру посылается реанимационная бригада.

Обручальные шунты

I

Из иных больных жизнь колом не вышибешь. Бывает, оперируешь такого, а все прахом идет: кровь свистит из всех дыр, ткани рвутся, в ране тесно, инструменты срываются. Больной тем временем просыпается и норовит с операционного стола сбежать. Его анестезиолог за ногу ловит в самый последний момент. Такого натворишь в самом нутре организма – смотреть тошно! Стыдливо прикроешь всю эту окрошку бледной кожей. Ушьешь ее особым подарочным вариантом косметического шва. С молитвой, но без всякой надежды. Гемостаз-то на соплях [21]21
  Гемостаз– остановка кровотечения, возникающего во время операции.
  Здесь хирург не уверен, что надежно остановил кровотечение.


[Закрыть], мозг – отечен, крови потеряли полведра.

Глядь, а на следующий день этот болезный уже вдоль стеночки к сортиру пробирается, пряча сигарету в рукаве! Да кури ты, дорогой, на здоровье, не таись! Я бы тебе и выпить налил ради такого счастливого случая, да у самого нет ни грамма. Не поднесли еще.

Но есть больные противоположные. Жизнь в них – еле держится. Только тронешь такого скальпелем или введешь препарат, который мы уже сто лет не одной тысяче больных вводим, и – abs! – всё по нулям: ни пульса, ни дыхания, ни прочих признаков недавно еще вполне счастливой жизни. Умер с дискуссионным прогнозом на оживление.

И что особенно печально – ничем те и другие больные до врачебного вмешательства не отличаются!