Текст книги "Последняя гимназия"

Автор книги: Павел Ольховский

Соавторы: Константин Евстафьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава восьмая

1

Вечёром, по всегдашнему обыкновению, в уборной шумно. В тусклом свете угольной лампочки вырисовываются оживленные лица ребят. Завитками плавает горький махорочный дым. От него скудеет и без того скудное освещение, и почти совсем пропадает в дыму отсыревший пятнами потолок.

Но шкидцам не привыкать. Еще ни один не принял да и не примет валета за короля и не перепутает девятки с десяткой.

Слышатся короткие, азартные отрывистые фразы:

– По банку!

Прикапаю!

Мажу десять?

Очко!

– Бей!

Игра ведется обычно. Сначала под завтрашнюю пайку хлеба, потом под послезавтрашнюю. С тем, кто продул пайки на полгода или на год вперед, под хлеб не играют. Начинают играть под суп. Сначала под "густышку", потом под "водичку".

Подле играющих сидят, тоскливо наигрывая на зубариках, неудачники. Все, что можно, они уже проиграли.

В дверях появляется Химик.

– Раздвинься, братва, – кричит он, размахивая самоделкой. – Испытание шпалера новой – конструкции. – Пара шкидцев, пришедших в "казино" не для игры в карты, кубарем скатываются со стульчаков. Подтягивая штаны, они присаживаются к боковой стенке.

– Зря, – торопливо говорит Арбузов: – взбаламутишь халдеев, – запоремся мы тогда.

Его слова заглушает грохот от выстрела. Вся уборная в дыму…

Химик ушел, на стульчаках опять те же шкидцы. Арбузов банкует снова, все по-прежнему.

Но в дверь просовывается привлеченный выстрелом Сашкец.

– А ну, выходи! – кричит он. – Опять Владимирский клуб устроили? – И подозрительно разглядывает Арбуза. Арбуз прячет карты.

– Опять играл?

– Что вы, что вы, дядя Саша, – беспокоится тот. Благополучно проскочив мимо халдея, Арбуз говорит возмущенно:

– Ни тебе п-пакурить, ни оправиться!.. Парядочки…

И на всякий случай прибавляет шагу. Сашкец может раздумать, обыскать и отнять карты. А карты у Арбуза настоящие, не то что у всех остальных шкидцев, которые делают себе их из бумаги и любовно зовут колотушками.

Через десять минут в уборной играют снова.

– Эх, ну и плохо же у вас, братцы, – бубнит новичок Мамонтов; он мал ростом, светлоглаз и похож на бычка: – не жизнь у вас, а гроб. В карты нельзя перекинуться… У нас, бывало, воспитатель подойдет, начнет раззоряться, а мы ему в ответ: "В рыло не хочешь?":!

– А он? – спрашивает кто-то, завистливо вздохнув.

– Что он? – отвечает Мамонтов. – Повертится, повертится, да и сам сунется к нам: "Что с вами, мерзавцами, делать? Давайте и мне карточку". А мы ему: "Постой сначала у дверей на стреме".

– Ну? – спрашивает опять тот же голос.

– Что ну? Стоит и стремит.

Игра приостанавливается. Все ждут, что еще скажет новенький. Но он молчит.

– Ну и жить вам шикарно было! – говорит восхищенно Кузя. – Только лепишь ты! Не верю, чтоб вы в карты резались, а халдей на шухере стоял. Это чтоб мы тут сидели, а Сашкец в зале стоял и Викниксора стремил! Да нас предупреждал!

– Паразитом я буду, если вру, – сердится Мамонтов. – У нас так всегда. А таких сволочей, как ваш Сашкец, мы возили почем зря, темную им делали. Помню одного – такая же задрыга, как и Сашкец, – сам маленький, а басит, глотка что у кита. На лестнице поймали. Воспитательница увидела, в бессознание упала. А мы и ее тоже, заодно, избили. И с лестницы скинули, этажом ниже. Вот потеха была!.. – И Мамонтов смеется.

Смеется он странно, весело, как будто его щекочут, но – лицо остается по-прежнему неподвижным и хмурым. От его смеха делается жутко.

– А вам было что за это? – робко обрывает неприятную тишину Кузя.

Лицо Мамонтова темнеет.

– Раскассировали кого куда. А меня к вам.

Сизыми завитками плавает махорочный дым. В тусклом свете угольной лампочки вырисовываются ребяческие лица, серьезные и задумчивые. Все тускло, бледно и неестественно.

– А не плохо бы, братцы, – говорит Арбуз, взбудораженный рассказом новенького, – Сашкецу темную организовать… Замучил, задрыга, своей историей. А на кой кляп нам его история сда-лась!?..

– Верно… – подхватывает Якушка. – Давно Сашкеца крыть надо. Из-за него мы в пятых разрядах сидим и в кино не ходим. И обедаем мы после всех из-за проклятого Сашкеца. Бить его надо.

Неожиданно гаснет лампочка, и в уборней сразу делается темно и тихо. И сейчас же с грохотом хлопает выстрел, и ликующий голос Химика слышится из коридора:

– Хряй, братва, в залу! Там Сашкеца кроют!

2

По верхнему этажу, стекаясь в полнейшей темноте, двигались шкидцы. Иошка с Фокой тащили из столовой клеенку, чтобы набросить ее на халдея. Кузя с Якушкой шопотом переругивались из-за кочерги. Шикнули на заряжавшего свой шпалер Женьку. У каждого в руках было «холодное» оружие: веревки, палки, плевательницы.

Не отличавшийся храбростью Сашкец совершенно растерялся, когда вдруг потух свет и в него со всех сторон полетели куски штукатурки и хлебные корки.

Он притаился в углу между стеной и пианино, и шкидцы, не видя халдея, прекратили обстрел. И хотя в дверях с двух сторон слышался подозрительный шум и движение, Сашкец решил, что все кончилось и, зашевелившись, осторожно выглянул наружу. Но сейчас же рядом чей-то знакомый голос прошептал: "вот он", раздался визг, понеслись под ноги плевательницы, градом посыпались на лысеющий череп куски штукатурки, корки и дохлые крысы. Халдей заметался, побежал в коридор, чтобы прорваться на лестницу и к учительской, но там уже, в полнейшей темноте, на него накинули клеенку, сшибли с ног, огрели по спине кочергой, и вся толпа стеснившись, ожесточенно принялась дубасить несчастного воспитателя.

Вспыхнул свет.

Это Викниксор, спустившись к трансформатору, повернул выключенный рубильник.

Шкидцы разбежались.

3

У Дзе с утра болела голова. После уроков он сразу ушел в спальню и заснул.

Проснулся он от визга, свиста и грохота рядом в заде. Света не было… Дзе полежал еще немного и наконец осторожно выглянул из спальни в коридор. В ту же минуту вспыхнул свет, и шкидец увидел бросившихся врассыпную ребят и зашевелившийся под клеенкой на полу какой-то предмет. Предмет оказался Сашкецом. Поднявшийся с полу избитый и потрепанный воспитатель тоскливо взглянул на Дзе и вдруг, перекосившись от злобы и слез, закричал:

– А-а… это ты!.. Это ты всё, негодяй!.. Ты!.. Ты! Ты!..

– Что я? – растерялся Дзе.

– А вот увидишь! – всхлипнув, взвизгнул Сашкец и побежал вниз навстречу Викниксору.

4

Дзе знал, что про него в этой суматохе не забудут, и на другой день решил объясниться. Но его предупредили.

На первом же уроке в класс вошел Викниксор и, посмотрев на поднявшегося грузина, коротко приказал:

– Вот что, – убирайся домой…

– Это была ошибка, Виктор Николаевич, это было так,

– Довольно. У тебя хватает еще наглости не только хулиганить, но и врать…

Дзе вспыхнул:

– Позвольте…

– Я ничего не могу позволить. Я всё знаю, и мне, известна ваша лисья манера отпираться…

– Вы не даете мне сказать, Виктор Николаевич…

– Я не хочу слушать хулигана.

– Ну, и чёрт с тобой! – заорал садясь и хлопая партой Дзе. – Викниксор от неожиданности шатнулся и, справившись с волнением, деланно-спокойно заговорил:

– По-жа-луй-ста, пожалуйста без грубостей… После всего этого ты, конечно, понимаешь…

– Понимаю, – огрызнулся шкидец, шаря в парте и вытаскивая свое барахло: – Не пой, чирий сядет. Без вас обойдемся.

Викниксор сдержался и, отойдя к двери, прикрикнул:

– Скорей убирайся.

– Успеешь! – процедил Дзе.

– Сволочь, – кинул Воробей, когда зав вышел. Ребята окружили Дзе. Никто не знал, за что его вышибают.

– За вчерашнее. За избиение! – говорил собираясь, Дзе. – Только напрасно всё… А, впрочем, чёрт с ней, со Шкидой… Всех мало-по-малу вышибут. Сегодня меня, завтра вас.

Гурьбой провожали шкидцы до выхода. Долго невесело прощались.

Из канцелярии вышел Викниксор и раздраженно сказал:

– Дежурный… Выпустить вот этого!

Дверь отворилась.

– Всего.

Одним старым шкидцем в Шкиде стало меньше.

Глава девятая

1

То ли пошли какие-нибудь слухи о шкйдских непорядках, то ли, наоборот, начали толковать об его достижениях, или просто случайно, – но в Шкиду прислала своего сотрудника «Красная газета».

Это было утром, во вторник, в начале февраля месяца.

Сашка пошел с Химиком и Лепешиным в музей выбирать книги, но к ним вбежал красный и вспотевший Кира. Не говоря ни слова, воспитатель схватил стоявшую на виду швабру и пихнул ее за шкаф; потом опять метнулся к двери и, приятно улыбаясь, приветствовал:

– Пожалуйста, пожалуйста… это наш музей… Будьте любезны, посмотрите…

Корреспондент, обросший бородой, невзрачный и больной человек в солдатской шинели, с красным зазябшим носиком, проскочил мимо Киры и, суетясь и сбиваясь, закивал:

– Тэк-с, тэк-с… Очень приятно… Очень приятно… Очень приятно…

– А это, обратите внимание, наш бессменный заведующий музеем… Очень способный и умный ученик четвертого отделения. Подает большие надежды и, так сказать…

– Ага, ага… Тэк-с, тэк-с, тэк-с… Очень приятно, – лепетал, оглядываясь, корреспондент. – Это что у вас? Ах, да, музей… Тэк-с, тэк-с… И, что же это всё ваше, ваши работы?

Шкидцев рассмешило, что оживленный и непринужденный Сашка необыкновенно вытянулся и чужим, официально-сухим голосом и словно давно заученное начал объяснять:

– Перед вашими глазами находится организованный недавно учащимися школьный исторический музей. Он, то есть музей должен показать и отобразить прошлое школы… Перейдем к обозрению отделов. Вот здесь витрины периодической печати: школьные газеты и журналы, вышедшие за последние три года.

– Что вы говорите? – изумился корреспондент. – Так много, и всё это вы сами издавали?

– Да-с, – подскочил Кира: – это всё ученики составляли… самостоятельно-с…

– В распоряжении музея, – продолжал Сашка тем же неестественным голосом, – имеется 107 названий и 361 экземпляр. Это половина всех газет и журналов, издававшихся в школе. Все остальное находится в собственности издателей и редакторов.

– Поразительно, чёрт возьми! – бормотал корреспондент, суетливо хватаясь за журнал. – "Аргонавты"… Что это… Ведь это стихи…

 
Даль глядит очами хризолита,
Поле сон отмаливает рожью,
Небо – синий океан разлитый,
Разлитой огнем во славу божью…
 

– Стихи… Настоящие стихи… поразительно, поразительно!

 
Ночами хмельная река
Пойдет пениться хлестко
И ветер пьяный трепака
Отплясывать по перекресткам…
 

– Это вы сами писали?.. Сами?.. Гм!..

– Здесь, – продолжал Сашка, – расположены более солидные издания, Мы имеем здесь сборники, альманахи и книги отдельных авторов, наших учеников.

– Вот! – Кира протянул потрясенному корреспонденту небольшую изящную книжку. – Вот некоторым образом философское сочинение; тоже наш ученик написал.

– Что такое?.. покажите, покажите!.. "Мысли и афоризмы". Что такое?.. "Человечество вечно, последовательно идеализирует"… Гм… гм… "Сейчас нет почвы для романтизма"… Правильно. Романтические герои… останавливали и укрощали взбесившихся лошадей, ну, а теперь как остановить взбесившийся автомобиль, да и не бесятся они вовсе…" Остроумно… Поразительно остроумно.

– Перейдем теперь к отделу живописи, – ровно и звучно продолжал Сашка: – у нас представлено здесь и масло, и акварель, и графика… Далее цикл, относящийся к изучению Петербурга. Внизу – все написанное по этому вопросу воспитанниками. Эта витрина посвящена деятельности литературно-художественных объединений, в частности обществу "Земное Кольцо" и его издательству. Здесь, в этом шкафу, хранятся архивы и документы, относящиеся к истории школы… Здесь же, в музее, идёт точная и подробная разработка их! Все исследования своевременно публикуются в органе музея "Исторический вестник". Вот, кстати, последний номер.

– Невероятно, невероятно, – лепетал совершенно растерявшийся и задавленный корреспондент.

На стенах висели великолепные портреты (несколько лет назад нарисопанные учителями рисования). Из шкафов выглядывали солидные папки документов. На столах грудами громоздились газеты, журналы, книги, альманахи. Со страниц глядели поражающие слова, мысли, стихи.

– Романтизм… Человечество… Идеи… – лепетал корреспондент и вдруг взвизгнул: – Да ведь у вас не дефективный детдом, а академия! Да-с! У вас не ученики, а сплошь философы, поэты, ученые… Читатель обязательно должен познакомиться с вашими достижениями. Я подробно опишу школу имени Достоевского в газете.

Химик и Лепешин вздрогнули. Они быстро переглянулись и, сразу поняв друг друга, незаметно выскользнули из музея….

Через минуту школа заволновалась.

Огромная толпа бросивших свои уроки "философов, поэтов, ученых" сбежалась вниз, к музею. Халдеи сразу же куда-то исчезли. Корреспондента притиснули к стенке. В воздухе повисли жалобы, крик, мат…

– Что вы там музеи осматриваете? – кричал "академик" Будок. – Они так напоют вам, халдеи… Вы посмотрите лучше, что в школе творится… Житья никакого нет.

– Разрядами замучили…

– В изоляторах по неделям сидим…

– Бьют.

– Без обедов…

– Не раньше…

Почувствовавший опасность, корреспондент вытащил из-за пазухи огромный засаленный блокнот и, мелко трясясь и ничего не понимая, суетливо зачирикал на листках…

Но, должно быть, это не всем было видно: задние поднаперли на передних, передние поднаперли на корреспондента, – сбоку кто-то выстрелил. Корреспонденту показалось, что начинается восстание; он слабо закричал, начал пробиваться через толпу и, теряя по дороге листочки блокнота, кинулся к выходу.

– Что это такое? – спросил у Сашки проходящий учитель математик. – Все бросили уроки, побежали сюда, начали кричать и жаловаться… Почему это случилось?

– Накипело, дядя Миша, – ответил шкидец, – накипело у ребят и сорвалось.

2

На следующей перемене Химик увидел Сашку в зале. Сашка стоял у окна и рассказывал обступившим его ребятам про появление и исчезновение корреспондента.

– Наговорил я ему сорок бочек арестантов, он сразу и обалдел. Идет и обо все столы по очереди стукается… Ей-богу!..

Вдруг всё в зале затихло.

Из двери прямо к кучке у окна шел Викниксор. Химик увидел его последним.

– Тш-ш…

– Ну-с, – иронически глядя на Сашку, проговорил заведующий: – объясни мне, сделай милость, что у тебя там накипело?

Толпа зашевелилась; некоторые злорадно, предчувствуя дешевое развлечение, засмеялись; некоторые робко попятились и начали пробираться к дверям.

Сашка стоял бледный.

– Я не понимаю вас.

– Вы изволили изъясняться в ваших чувствах в присутствии лиц, которые могут засвидетельствовать это. Впрочем, если вам по всегдашней вашей привычке благоугодно будет начать отпираться…

– Что вы хотите?

– Да что у тебя накипело, скажи мне… Ну, не смущайся, светик, не стыдись, подними глазки, стань ровненько и начинай…

– Хорошо! – Сашка сжал в карманах кулаки и поднял голову. – У меня накипело вот что. Всегда, как только кто-нибудь приходит в школу, вы водите и показываете музей и всё хорошее… А обо всем скверном, которого у нас до чёрта, всегда молчите и замазываете…

– Постой. Во-первых, сегодня корреспондент пришел в мое отсутствие, а, во-вторых, где ты нашел плохое, что тебе не нравится?

По залу, весело разговаривая, прошли Иошка, Фока и третьеклассник Душка. Фока взглянул на толпу и улыбнулся…

– А Саша наш опять агитирует; теперь, кажется, добрался уже до Викниксора…

– Он неисправим! – пожал плечами Иошка.

– Разве это допустимо? – горячо говорил Сашка.

– И разряды, и "летопись", и изоляторы, и оставление без обедов, и многое другое… Что вы там тычете гостям музеи и журналы, почему вы не покажете им изолятор?

– Слушай, можно говорить, но нужно и следить за тем, что говоришь. И летопись, и разряды, и изолятор – это система… Наказания в дефективной школе необходимы – это истина непреложная…

– Допустим… Пусть наказания нужны… Но ведь в школе произвол, каждый воспитатель делает то, что он захочет…

– Каждый воспитатель действует на основании инструкции.

– А где она? – вырвалось неожиданно у Химика. Инструкция ваша?

– Инструкция в канцелярии, и показывать ее каждому сопляку мы не находим нужным. Но мы действуем, руководствуясь ею…

– Хорошо, – продолжал Сашка, – у вас есть общая инструкция, но ведь все-таки воспитатели, и руководясь ею, могут делать всё, что им вздумается. Вот, например: идет шкидец и держит руки в карманах; один воспитатель и внимания на это не обратит, а второй возьмет и запишет: "нет такого закона – скажет, – чтобы руки в карманах держать". Или на подоконник сядет кто, – один воспитатель не запишет, а второй, запишет. "Это непорядок, – скажет, – я на основании инструкции должен за порядком следить, а раз его нарушают, должен записать" – и запишет; и прав… Нет, Виктор Николаевич, школьного основного закона у нас нет… А помните, вы же сами на древней истории, когда мы про Дракона и Ликурга учили, вы сами сказали, что закон, даже самый суровый, самый жестокий, лучше беззакония…

Когда Сашка говорил, в зале стало совсем тихо, и только слышался его одинокий, взволнованный голос… Викниксор молчал и был казалось, тронут горячностью шкидца.

Но перемена уже успела кончиться и дежурный начал звонить на урок.

Викниксор опустил свою ладонь на Сашкино плечо.

– Хорошо… Я буду помнить всё, что ты сказал. Мы обсудим на педсовете вопрос об основном законе, о школьной конституции… И это хорошо, что ты горячился и высказал. Не забывай так делать и дальше… А теперь, – возвысил он голос, обращаясь к остальным, – идите в классы…

3

В представлении Химика халдеи были породой людей, которая действует всегда противно природе и здравому смыслу. И он, казалось, знал наверняка, как должен поступить халдей Викниксор при разговоре с Сашкой: сначала обругать, потом закричать, вцепиться в загривок и поволочить в изолятор. Так делали все. И заведующий «Пешка» из детдома «Красный Молот», и заведующий генерал с Миллионной, и профессор Подольский в своем морально-социальном институте.

Викниксор так не сделал… Он не кричал на шкидца, а, наоборот, пообещал всё запомнить и обсудить на педсовете. Он не потащил его в изолятор, а одобрил и похлопал по плечу. Он выслушал его и был взволнован.

Химик за свою жизнь стал двужильным человеком, и никакие чувства, а тем более халдейские, не могли прошибить его. А между тем, когда шедший с ним рядом Лепешин пробормотал с самым искренним недоумением, что ведь Викниксор-то оказывается парень что надо, Химик поддержал своего друга.

Они весь день порывались сходить к Сашке и поговорить с ним и о конституции, и о Викниксоре, но, как на зло, Лепешину подошла очередь дежурить по классу, а к Химику придрался извечный его враг Амёбка и велел стоять после уроков в наказание. Потом был ужин и опять уроки, и только после вечернего чая смогли ребята попасть к Сашке.

И тут им не повезло: Сашка в музее был не один; рядом с ним у топящейся печки сидели Иошка и Душка, а на диване, привольно расположившись и не боясь измять свой новый коричневый костюм, курил Фока.

– Входите, входите, – крикнул Сашка, видя, что Химик и Лепешин хотели уже повернуть обратно. – У меня ведь сегодня званый вечер. Я вам утром и сказать не успел, чтобы вы меня поздравили… Мне сегодня стало 16 лет.

– Ну? – неизвестно отчего обрадовался Химик. – Ишь ты как… поздравляю.

– Поздравляю, – тихо сказал Лепешин и покраснел.

Самым неприятным для Лепешина было присутствие в музее Душки. Этот красивенький и похожий на куклу шкидец с синими женственными глазами и нежным лицом, – "Херувимчик" и "Душка" по прозванью всех окрестных марух и торговок семечками, сердца которых он покорял одним взглядом, – был самым отвратительным из шкидских ростовщиков. Он осторожно и с чисто паучьей вежливостью опутывал своих должников, нагонял и выколачивал огромные проценты, действуя где сам, где через подставных лиц, не стесняясь пускать в ход и ругань, и кулаки, и фискальство… Неизвестно, как он попал в Иошкину компанию, которую с легкой Сашкиной руки называли "золотой молодежью".

Может быть, привлекало присутствие блестящего, аристократичного Фоки; может быть, надоела своя ростовщическая брашка…

Как-то не верилось, глядя на него, что юноша с таким чистым и нежно-откровенным лицом мог изо дня в день подличать и заниматься грязными делами. Именно эта двойственность и свела с ним Иошку. Тот любил все необычное, странное и ненатуральное. Он часто подолгу и откровенно, во всех омерзительных подробностях расспрашивал Душку, – которого прозвал Дорианом Греем, – о его должниках, ссудах и процентах, хотя чаще всего тот просто отвечал: "Деньги не пахнут".

Сейчас Душка даже показался Лепешину еще более неприятным, чем обычно… Он видел, как этот шкидец затащил в уборную и колотил там своего одноклассника Федорку, вконец проигравшегося картежника, который безнадежно задолжал ему рубль… Душку боялись, хотя ни силой, ни храбростью он похвастаться не мог, а поддерживал уважение к себе хвастовством и рассказами шпанских историй, где обязательно участвовал он и трупы, ножи, шпалера, кровь… Его даже и звали за это: "два ножа и сбоку пушка".

– Ты определенно неисправим, Сашка, – раскачиваясь на стуле и кривя свой большой и некрасивый рот, насмешливо говорил Иошка: – я слышал, что ты договорился с Викниксором до конституции… Ну, что ж, бог в помощь, в добрый час. А всё-таки ты идиот, прости меня. Кого ты у нас насмешишь этой допотопщиной? Хочешь, расскажу тебе про нашу шкидскую демократию… Про остракизм наш знаешь? Приходит к Викниксору делегация, говорит: желаем искоренить воровство, созвать собрание, чтобы каждый подал записку с фамилией. Чья фамилия пять раз повторится, тот огребает лавру или реформаториум, знаешь это?.. Ну так вот: против меня пятнадцать человек собралось. А Женька?.. Купил себе за пуд хлеба должность старосты по кухне…

– Постой, – перебил Сашка. – Ведь ты говоришь о том, что есть сейчас, а я хочу, чтобы этой мерзости не было. Основной закон, устав школьный нам нужен сейчас как воздух… А демократия наша… её надо направлять… Ею будет руководить группа передовых ребят, коллектив в роде юнкомовского.

– Да ты, ей-богу, чудак! – расхохотался Иошка. – Он хочет организовывать Юнком, а… Что вы на это скажете, банкир?…

– Чёрта с два, – хрипло ответил Душка. – Разгонят их, как и раньше разогнали. Нашли с кем дело иметь – с Викниксором, задрыгой чертовым…

– Нет, отчего же, – тряхнув белокурой головой и швырнув окурок, отозвался с дивана Фока. – Организация, вообще, вещь хорошая, только её организовать уметь надо, со смыслом… Подпольная, например, организация. Вот как у нас в школе было общество "любителей выпить и закусить", лига "Железный крест" или еще "Союз святого Георгия-победонссца".

– Погоди ты со своими фашистиками, – улыбнулся Иошка. – Знаем ведь дела ваши: малышей чернилами пачкать да учителям смертные приговоры выносить.

– Ну нет, у нас и серьезное было… Например, борьба с еврейско-комсомольским засилием, борьба против революционных кампаний…

– И организация еврейского погрома, – саркастически подхватил Сашка. – Знаю, знаю… Сам ведь хвастался, как накануне Пасхи вывесили плакат: "Всем, всем, всем… Только у нас в ночь с субботы на воскресенье еврейский погром… Монопольно на весь Петроград"… Здорово…

– Подумаешь, – протянул Иошка: и пошутить уж нельзя… По-твоему, всем надо сидеть по музеям и греться у печки… Вообще, знаешь ли, у вас есть нехорошая манера все преувеличивать… Поколотят где нибудь жидка – "еврейский погром", разнесут ларек – "бунт", изволохают мильтона – "бандитизм"…

"Ничего себе рассуждает, – подумал Химик: – а еще председателем Юнкома был!.."

– Ты говоришь о ненормальностях, – загорячился Сашка, – и по своему обыкновению передергиваешь и съезжаешь на другое… А я все-таки скажу, что если у нас будет школьный устав, все эти ненормальности исчезнут. Наша школьная конституция…

– Конституция… – Ой, уморил!.. Нашли халдеи дурака, который поверил им… А помнишь раз в третьем классе о конституции говорилось… Тоже Викниксор обещал подумать и обсудить. Верно – думали и рассуждали, только вместо конституции решили открыть второй изолятор… Получите, мол, пока каталажку, а об законах поговорим после…

Лепешин сидел и, расширив свои большие мечтательные глаза, жадно прислушивался. И только в мозгу неотступно почему-то вертелось название книжки "Оцеола, вождь семинолов".

Химику, наоборот, было скучно; он посидел, поболтал ногами и, заметя на столе книжку, взял ее… Стихи… Интересно.

 
Шуми, шуми с крутой вершины,
Не умолкай, поток седой,
Соединяй протяжный вой
С протяжным отзвуком долины…
 

– Ну ладно, – поднимаясь, проговорил Иошка: – сделали мы тебе именинный визит, поздравили, поговорили, а теперь и погулять хочется… Пойдем…

– С удовольствием, – быстро и радостно отозвался Сашка. – Со вчерашнего дня не был на улице… Смотрите, что это такое?.. Химик зачитался Боратынским… Нравится тебе?…

– Нравится… Красиво написано…

– Так ты возьми… почитай еще… Да иду, иду – не тяните…

* * *

"А чёрт его знает, – размышлял над Боратынским Химик. – «А ведь и Сашка к ним в компанию втянется; ну факт, что втянется, раз гулять пошел…»

И вздрогнул.

– Хорошие ребята, – говорил рядом Лепешин, – Прямо фартовые даже.