Текст книги "СМЕРШ - 1945. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 7

Голос был женский.

Вот это, честно скажу, выбило меня из колеи основательно. Секунды на полторы, но выбило.

Ещё в момент, когда прозвучал щелчок, я мысленно успел перебрать все варианты, кто может сидеть в этой деревне. Дезертиры. Фольксштурм. Отставшие от части солдаты. Полевая жандармерия, чтоб ей провалиться. Даже, чем чёрт не шутит, наша разведгруппа, от которой нам прилетело бы первым делом.

Женщина в этот список не входила вообще. Причём молодая. По голосу – совсем ещё девчонка.

Мозг заработал в рабочем режиме, анализируя ситуацию.

Девчонка нервничает и почти кричит. Это самое главное. Человек, который готов стрелять, не орёт. Он стреляет. Крик – это попытка договориться, а договариваться пытаются те, кто не может или не хочет нажать на спуск. Либо не умеет вовсе.

Второе. Что именно она кричит.

Не «руки вверх», не «бросьте оружие», не «стоять». Она требует убрать руки от пацана. То есть цель не мы, а мальчишка. Мы для неё вообще чисто препятствие.

Третье. Если бы во дворе сидела группа, командовал бы мужчина. И командовал бы совсем иначе – коротко, по существу.

Четвёртое, и оно ставит точку. Девчонка вылезла одна. Против четверых вооружённых мужиков в немецкой форме. Ради восьмилетнего пацана. Так поступают только в одном случае, когда, кроме этого пацана, у тебя больше никого не осталось.

Значит, их двое. Девушка и мелкий. Больше в Гросс-Тифенбахе никого нет.

Проверить я это, разумеется, не мог, но был уверен процентов на девяносто. В нашем положении – вполне рабочая цифра.

Медленно, чтобы не спровоцировать девчонку, снял автомат с колен. Взял правой рукой, чуть отвёл в сторону – жест, понятный на любом языке. Мол, всё, кладу оружие, не нервничайте.

Выдержал паузу буквально в одно мгновение, потом начал действовать.

Выпрямился, разворачиваясь на месте, левой рукой сгрёб пацана за шиворот, вытолкнул его перед собой, как щит. Ствол МР-40 упёрся ему точно между худых лопаток.

Всё вместе заняло полторы секунды. Может, две.

Теперь я стоял лицом к тёмному двору, прикрытый ребёнком, палец держал на спусковом крючке.

Карась дёрнулся на сиденье так, будто его током ударило. Капитан явно собирался сказать что-то очень содержательное. Но вовремя остановился, вспомнил, кем является по легенде. Так понимаю, Карася сильно впечатлило моё решение прикрыться ребёнком. Естественно, впечатлило в негативном ключе.

К сожалению, у меня не было ни времени, ни возможности объяснить напарнику свои мотивы. Я не прикрываюсь, потому что прикрываться незачем. Девчонка стрелять не будет. Она берёт нас на понт. Однако пока в её руках оружие, лучше не рисковать. На нервах она реально может пальнуть, сама того не желая. По сути, я всего лишь отвечаю на её спектакль. Естественно, никто не собирается убивать восьмилетнего пацана. Война меняет людей, но не настолько. Никогда не смог бы причинить вред ребёнку.

А вот Светлов не сдвинулся ни на сантиметр. Он замер, уже привычно сложив руки за спиной, и пялился в темноту. Даже не потянулся к кобуре с пистолетом.

Девчонка обнаружилась в воротах ближайшего двора. Одна створка была распахнута настежь, вторая прикрыта, и вот из-за этой второй она и высунулась. Не вышла на улицу, но и за укрытием не осталась. Торчала боком в проёме, выставив на всеобщее обозрение плечо, половину корпуса и руки со стволом.

Конспиратор из неё, прямо скажем, хреновый.

Створка кованая, решётчатая, никакой защиты она не даёт вообще – с тем же успехом можно прятаться за забором из штакетника. Соображай девчонка хоть немного, спряталась бы за кирпичный столб ворот и разговаривала оттуда. Или вообще не разговаривала бы, а стрельнула пару раз в воздух для острастки. После такого можно уже и условия диктовать.

Хорошо, что эта особа совершенно не опытна в подобных делах.

– Aus der Deckung! (Выйти из укрытия!) – громко рявкнул Митя.

Всё правильно, он же у нас типа главный. Будет странно, если приказы начну отдавать я или вообще Карась.

– Оружие на землю! Считаю до трёх! Раз! – голос Светлова разнёсся по улице.

Тёмный силуэт в воротах шевельнулся. Будто неуверенно переступил с ноги на ногу.

– Отпустите Пауля! – крикнула девчонка.

Ага. Значит, пацана зовут Пауль. Уже что-то.

– Два! – невозмутимо продолжал считать Светлов. – После «три» унтер-офицер убьёт твоего сопляка.

Карась громко выдохнул сквозь зубы. Думаю, Мишка готов был сейчас придушить нас обоих, и меня, и Светлова. Причём если на мой счёт у капитана ещё имелись сомнения – вдруг я просто в моменте сошёл с ума и на самом деле пацану ничего не сделаю, – то по поводу комсомольца у напарника таких мыслей точно не было. От Светлова можно ожидать чего угодно.

– Это я вас убью! Отпустите Пауля! – отчаянно выкрикнула девушка.

Голос сорвался. Она была на грани истерики, и вот это уже плохо. Человек в истерике непредсказуем.

– Три, – отчётливо произнёс Светлов.

И в этот момент прямо за чёрной фигурой появилась ещё одна. Знакомая. Появилась совершенно бесшумно, как из-под земли.

Сидорчук. Он успел отойти недалеко, когда всё началось, услышал, что происходит, развернулся и тактично зашёл девчонке с тыла, через двор.

Рассмотреть в деталях, что именно происходило между этой парочкой, было сложно. Расстояние до двора метров сорок, темнота, да ещё и створка ворот наполовину закрывает обзор.

Но даже при таком раскладе я понял, что сделал старшина. Он вынырнул, схватил ствол оружия, резко увёл его вверх. Потом женский силуэт качнулся назад. Так понимаю, Сидорчук свободной рукой дернул девчонку за шиворот на себя. Приём нехитрый, но безотказный: человек теряет опору и думает уже не о сопротивлении, а о том, как бы не сесть задницей в грязь.

Раздался испуганный вскрик, потом металлический щелчок. Судя по всему, Ильич отнял ружье, переломил его. Следом прозвучало ещё несколько характерных звуков – старшина вытряхивал патроны.

– Идём, милая, – раздался наконец спокойный голос нашего водителя. Говорил он на немецком. – Всё будет хорошо, тебе никто не навредит.

Через несколько секунд Сидорчук вывел девушку со двора, они двинулись в нашу сторону. Старшина держал спутницу за плечо, так, чтобы она не смогла убежать или не вздумала, чего доброго, драться. Ружьё нёс под мышкой, стволом вниз.

Я тоже отпустил автомат и сделал шаг назад. Пацан обернулся, посмотрел на меня с недоверием, а потом рванул с места. Понёсся навстречу девушке. Подбежал, вцепился в её куртку обеими руками.

Через полчаса мы знали про эту парочку всё.

Пацана действительно звали Пауль. Пауль Ланге, если более точно. Ему действительно было восемь лет.

Девушку звали Марта. Ей в конце зимы исполнилось восемнадцать. Хотя я бы дал меньше. Слишком она казалась мелкой и худой. Теперь, при ближайшем рассмотрении, стало видно, что мужская куртка на ней болтается, как на вешалке, а сапоги велики размера на три. Волосы тёмные, собраны кое-как. Лицо перепачканное. Ну и злая, конечно, как чёрт.

Отец – Йохан Ланге. Врач. Единственный на всю округу, обслуживал Гросс-Тифенбах и ещё три деревни. Практика перешла к нему от собственного отца, дом стоит на этой же улице, третий от площади.

Мать умерла в тридцать девятом, от лихорадки.

Марте пришлось заниматься и хозяйством, и братом, и помогать отцу с приёмом больных. Кипятила инструменты, накладывала повязки, ассистировала в незначительных операциях, когда можно было обойтись своими силами, без поездки в город.

Неделю назад отца забрали. Пришёл местный крайсляйтер с двумя фольксштурмовцами. Объявил, что доктор Ланге мобилизован. Врачи требуются на передовой.

Отец пробовал возражать. Боялся оставлять двоих детей одних, когда того и гляди скоро появится советская армия. Ему объяснили, что в такое время личные обстоятельства никого не интересуют.

Когда уходил, сказал детям: ждите, я вернусь. Обязательно ждите.

Но через три дня местные приняли решение уходить из деревни. На запад, к Пренцлау. Ночью собрались, утром двинулись. Марта и Пауль остались.

– Почему? – спросил я девчонку, когда она замолчала.

Марта посмотрела на меня так, будто я идиот и на полном серьезе интересуюсь, почему вода мокрая.

– Отец сказал ждать здесь.

В её голосе звучала такая уверенность, что мне стало даже как-то не по себе. Причём не только мне. Мы все переглянулись. Я, Светлов, Карась, Сидорчук.

Попробовал зайти по-другому. Мягче, спокойнее, как объясняют очевидное ребёнку.

– Марта, послушай. Когда твой отец говорил эти слова, он не знал, что все жители уйдут. Никто этого не знал. Он думал, вы будете ждать его дома, среди своих, а не одни в опустевшей деревне. Ты понимаешь, что это очень опасно?

Девушка молчала секунды три. Потом произнесла – ровно, упрямо, точно так же, как в первый раз:

– Он сказал дождаться.

Вот и весь разговор.

И как ей сказать, что доктор Йохан Ланге скорее всего не вернётся? Либо это произойдёт через два-три месяца. А за два-три месяца с самой Мартой может случиться что-то плохое. Ей повезло, что она нарвалась на нас. А если бы это были какие-нибудь отморозки?

Повисла пауза. Долгая, неудобная. Марта стояла, прижав к себе Пауля, и смотрела в брусчатку. Ждала.

Тут надо честно сказать одну вещь. Про себя, про отца, про деревню и про всё остальное девчонка рассказала нам не потому, что вдруг прониклась доверием. И уж точно не потому, что мы ей понравились. Четверть часа назад один из нас держал автомат у спины её брата, а второй вслух отсчитывал секунды до выстрела.

Она говорила, потому что боялась. Не меня, не Сидорчука и не Мишку, советского офицера, пусть даже пленного.

Она боялась Светлова.

Комсомолец за всё это время не повысил голос ни разу. Не тронул её пальцем, не пригрозил, не сказал ни единого лишнего слова. Просто стоял, заложив руки за спину, и задавал вопросы ровным, вежливым, абсолютно пустым тоном.

Этого хватало. Марта отвечала быстро и подробно, будто боялась, что за паузу с неё спросят отдельно.

Вот что делает с человеком мундир с двумя буквами на рукаве.

Светлов помолчал, а потом произнёс – так же спокойно, без выражения:

– Ты можешь нам помочь, девочка.

Марта вскинула голову, посмотрела на нашего штурмбаннфюрера с недоверием, изрядно приправленным страхом.

– Помочь? – переспросила она глухо.

– У нас раненый, – Митя кивнул в сторону «Опеля». – Советский офицер. Он представляет ценность и должен доехать до места назначения живым. Но его состояние оставляет желать лучшего. Твой отец был врачом. Ты помогала ему. Значит, кое-что умеешь.

Всё, что говорил Светлов, вообще ни разу не было похоже на просьбу. Митя просто поставил девчонку перед фактом.

Марта перевела взгляд на меня, словно молча спрашивала: «Этот офицер не шутит?» Потом снова посмотрела на комсомольца.

– Пленный, – растерянно повторила она. – Русский?

– Тебя это не касается, – отрезал Митя. – Ты сделаешь всё, что нужно, аккуратно и хорошо. После этого мы уедем. Тебя и мальчика никто не тронет.

Светлов многозначительно замолчал. Пауза вышла ровно такой длины, чтобы Марта успела прикинуть, что будет, если она откажется. Судя по тому, как дёрнулся её подбородок, картинка девчонке не понравилась.

– Мне нужна вода, – тихо сказала она. – Чистая. И свет.

– Вода есть, – отозвался я. – Свет организуем.

Сидорчук уже вернулся с площади. После того как всё устаканилось, он снова отправился за водой, повторно. Притащил флягу и котелок, наполненные до верха. Девчонка нас, кстати, заверила, что с колодцем никто ничего не делал. Старшина поставил свою ношу на землю, вопросительно глянул на меня. Я коротко кивнул на девушку: мол, теперь всё с ней. Ильич сообразил, принёс из машины запасной бинт, фонарь.

Карася усадили на подножку, Марта устроилась напротив. Для того чтобы ей было удобно, Ильич приволок какой-то чурбак. Где только нашёл его? Теперь лица капитана и немецкой девушки оказывались на одном уровне, и раненую руку было удобно держать на весу.

Мишка играл пленного как надо: смотрел исподлобья, набычившись. Ни слова, ни лишнего движения.

С полсекунды они пялились друг на друга.

Для Марты Карасёв был враг. Это читалось у неё на лице – брезгливость, отвращение, желание отойти подальше. Потом девчонка посмотрела на грязную тряпку, коей теперь выглядела перевязь, поморщилась. Уже в следующую секунду что-то в ней изменилось.

Немка отбросила брезгливость, как отбрасывают лишние мысли перед важным делом. Дочь врача взяла верх над испуганной девчонкой.

– Держите фонарь ближе, – велела она, не оборачиваясь. – И не дёргайте.

Ильич подставил свет. Марта размотала повязку – осторожно, слой за слоем. Дошла до раны, наклонила голову, всмотрелась. Увидела заложенную в рану марлю и чуть нахмурилась.

– Это делал врач, – сказала она, скорее себе, чем нам. – Рану раскрывали, оставили турунду, чтобы шло наружу. И меняли недавно. – Она подняла глаза. – Зачем тогда вам моя помощь?

– Менять велено каждый день, – ответил Светлов. – У нас не было такой возможности. К тому же… повязка испачкалась, а потом у пленного началась лихорадка. Я решил удостовериться, что советская сволочь доживёт до конца пути и не сможет избежать наказания. Поправь, что нужно, и перевяжи заново.

Марта помолчала секунду. Потом кивнула – коротко, деловито.

– Хорошо. Только у меня нет ни спирта, ни лекарств, – пробормотала она с досадой.

– Вода есть. И порошок. – Я протянул ей пакетик стрептоцида, который предварительно забрал у Карася.

Девушка взяла, повертела в пальцах, снова кивнула сама себе. Затем обмыла кожу вокруг раны, промакнула, осторожно подтянула турунду. Действовала она достаточно умело, споро. Сразу видно – навыки у неё действительно имеются.

Мишка в какой-то момент дёрнулся, коротко втянул воздух сквозь зубы. Марта на мгновение замерла – и следующее движение сделала мягче. Медленнее. Будто извинялась за причинённую боль.

– Терплю, – буркнул Карась. По-русски. Тихо, без злости. – Нормально всё. Работай.

Марта, конечно, не поняла ни слова, но интонации считала правильно. На секунду подняла глаза.

Мишка тоже смотрел на девчонку.

Я вдруг внезапно понял, что в его взгляде появилось что-то особенное. Интерес, наверное. Симпатия. Эта худенькая немецкая девушка каким-то удивительным образом зацепила капитана. Причём зацепила всерьёз.

Карась не пытался заигрывать, не распускал павлиний хвост, даже не подмигнул ни разу, но при этом я видел по напарнику, что ему до одури хочется обнять Марту, погладить по голове, успокоить. Такое поведение для Карасёва совершенно не свойственно.

Ещё мгновение капитан смотрел на Марту, потом всё-таки отвернулся. С досадой и разочарованием. Уж кто-кто, а Карась прекрасно знает: у них нет и вообще ни при каких условиях не может быть будущего.

Марта присыпала рану порошком, заложила повязку заново – рыхло, не втугую, как и полагается при такой ране. Узел затянула точно там, где надо.

– Вы его довезёте, – сказала она, поднимаясь на ноги. – Лихорадка скорее всего была итогом усталости. Нагноения нет, это самое главное. Только менять повязку надо каждый день. И руку не нагружать.

Ровно то, что Мишке уже говорили. Я усмехнулся. Знала бы девчонка, что повторяет слово в слово рекомендации советского военврача.

Марта сделала шаг назад, потом посмотрела на меня – прямо, без прежнего страха, с каким-то трезвым любопытством.

– Вы говорите не так, как мы, – сказала она. – И не так, как господин штурмбаннфюрер. Откуда вы родом?

Вопрос был простой, но очень неудобный.

Девчонка оказалась слишком внимательной, зацепилась за акцент. Подметила то, что ей, как бы, подмечать точно не нужно. Лишнее доказательство – когда будем проезжать пост, мне лучше рта не открывать. Даже у Сидорчука немецкий звучит в разы лучше.

– Данциг, – ответил я спокойно, не задумываясь. По крайней мере, надеюсь, всё выглядело именно так. – Отец у меня немец, мать полька. Дома говорили и так, и эдак. Поэтому появился определённый акцент.

– А… – Марта кивнула.

Вроде бы поверила. Или сделала вид.

Она хотела ещё что-то спросить, но её перебил Светлов.

– Спасибо, фройляйн, за помощь, – голос лейтенанта звучал совсем не благодарно. Затем он повернулся ко мне: – Унтер-офицер Лемке, с каких пор вы отчитываетесь перед гражданскими о месте своего рождения?

Я вытянулся, придал своей физиономии испуганный вид.

– Виноват, герр штурмбаннфюрер!

– В машину, – приказал Светлов. – Пленного усадить и снова приковать наручниками. Мы опаздываем.

Марта хмуро посмотрела на Митю, отошла в сторону. Её страх перед офицером СД никуда не делся, но, даю руку на отсечение, в этом страхе появилось лёгкое, ещё не до конца осмысленное сомнение. Девчонка интуитивно чувствовала подвох во всей нашей арийско-немецкой картинке. Что-то её смущало не только во мне, но и в «штурмбаннфюрере». К счастью, она до конца не понимала, что именно. К счастью для нас всех. Включая саму Марту.

Девушка прижала к себе Пауля, который всё время, пока она занималась перевязкой, крутился рядом. Потом вообще отвернулась.

Я кивнул Ильичу. Старшина уже держал наготове грязные тряпки – ту самую косынку, которая выполняла роль перевязи, и старый бинт. Тут Марта не выдержала, снова уставилась на нашу дружную компанию.

Дальнейшее она наблюдала молча, с лёгким недоумением. Мы аккуратно обмотали свежую, чистую повязку сверху драным, заскорузлым от глины лоскутом. Потом повесили левую конечность Карася на старую перевязь.

Сидорчук усадил Мишку на место, пристегнул наручники.

Марта наблюдала за всем этим молча и явно не понимала смысла наших манипуляций. Только что она сделала как надо, а эти военные коновалы тут же всё испортили.

– На всякий случай, чтобы грязь не попала снова, – объяснил я.

Мог бы ничего не говорить, конечно, просто слишком уж растерянный был у немки взгляд.

Она молча кивнула. Мол, да, конечно. Вам виднее.

Уже почти двинулся к машине, но в последний момент резко крутанулся на месте и подошёл к девчонке. Пауль вжался в её бок, глядел исподлобья.

– Уходите отсюда, – сказал я тихо. – Оба. Сегодня же. Здесь скоро будет куда опаснее, чем сейчас. Не жди отца в пустой деревне. Бери мальчика и ступайте на запад, к людям.

Марта вскинула подбородок. В её глазах мелькнуло то самое упрямство, с которым она рассказывала свою историю.

– Отец сказал ждать здесь, – повторила она снова. Прямо как заезженная пластинка, ей-богу.

– Унтер-офицер! – снова окликнул Светлов, уже из машины.

– Иду, герр штурмбаннфюрер.

Я направился к «Опелю». У дверцы обернулся в последний раз. Марта так и стояла посреди тёмной улицы, худая, в мужской куртке с чужого плеча, прижимая к себе брата. Смотрела нам вслед.

Мотор кашлянул, схватился. Сидорчук вырулил обратно на улицу, и деревня Гросс-Тифенбах поплыла назад, растворяясь в темноте вместе с колодцем, липой и двумя маленькими фигурками.

– Шею свернёшь, – сказал я тихо Карасю.

Тот действительно ухитрился вывернуться так, чтобы смотреть в окно.

Мишка молча глянул на меня. Я снова увидел в нём что-то новое, непривычное.

Он переживал за немку, которая осталась в деревне. Реально переживал. Не как за случайного человека. В этом переживании было много личного. Если бы не знал Карасёва так хорошо, подумал бы, что бывший марвихер, человек, который ухитрился не сесть в тюрьму до войны, а во время неё стать контрразведчиком, влюбился с первого взгляда.

– Надеюсь, с ними всё будет хорошо, – ответил капитан.

Он сказал «с ними», но я отчётливо услышал совсем другое – «с ней».

В общем-то, если откинуть тот факт, что Мишка вдруг начал вести себя так странно, в остальном он был прав. Боюсь, и Марта, и Пауль вряд ли доживут до мирного времени, если не передумают и не послушают совета, который я им дал.

Самое хреновое, что помочь мы им ничем не можем.

Взять с собой? Исключено.

Сейчас девчонка запомнит только группу военных, которая везла пленного. Ну, может, в её голове ещё отложится моё происхождение. Остальное сотрётся через час. В случае, если запихнём в машину и довезём до города, всё будет выглядеть совсем иначе. Во время пути девушка заметит ещё какие-то нюансы или детали. Нам такое точно не надо.

Но с другой стороны, то, что мы оставили их в этой чёртовой деревне…

– У нас не было другого выхода, – высказался вдруг Светлов. Естественно, по-немецки.

При этом он даже головы не повернул. Так и смотрел вперёд, вздёрнув свой почти что арийский подбородок.

– Выход есть всегда, – тихо произнёс Карась.

Но ему уже никто не ответил.

Глава 8

К Ангермюнде мы добрались часам к четырём утра. Ну как добрались? Доскакали по ухабам. Просёлок после Гросс-Тифенбаха оказался ничуть не лучше, чем до него. Когда «Опель» выехал на дорогу и влился наконец в поток транспорта, двигавшегося на запад, мы все дружно выдохнули. Даже Светлов.

Здесь тоже автомобили шли плотно, но это уже была в основном немецкая армия. Грузовики, тягачи, буксируемые орудия. По обочине топала пехота фрицев – серые, сгорбленные фигуры, совсем не похожие на тех уверенных, наглых захватчиков, которые в июне 1941-го напали на Советский Союз.

Между ними, вклиниваясь где получится, протискивались единичные гражданские подводы. Их было значительно меньше. Держались они робко, жались к краю. Понимали, кто на этой дороге в приоритете. А главное – никаких коров!

Впереди, там, где должна находиться станция, темнота была гуще обычного. Только раз, потом другой, небо на западе распорол длинный белый луч – зенитный прожектор пошарил по облакам и погас. Далеко в стороне, низко над горизонтом, тлело красноватое зарево. Догорало то, что оставила после себя авиация в один из прошлых налётов.

Наша цель пряталась именно там, в этой черноте. Огромное хозяйство, которое работает круглые сутки и при этом старательно притворяется, будто его нет. Стандартная тактика во время войны. Освещённый ночью узел – это мишень, обведённая для бомбардировщика жирным кругом.

Сидорчук сбросил скорость, пристроился в хвост тягачу. Деваться всё равно было некуда – поток двигался единой массой, со скоростью пешехода. Радовало одно – он хотя бы не стоял на месте.

– Нам предстоит первая серьёзная проверка, – тихо сказал я по-немецки.

Мишка завозился, вытянул шею, глянул в окно.

– Ясен хрен, тут по-другому и быть не может, – буркнул капитан. – Ангермюнде – основательный железнодорожный узел. Не полустанок в чистом поле, а нормальная узловая станция, где сходятся несколько веток. Через такие немцы сейчас тащат на запад всё, что успевают вывезти. Заводы, архивы, людей, награбленное. Значит, и порядки здесь другие. Не то что на шоссе, где полевые жандармы шерстят колонну в поисках дезертиров. Будут проверять всерьёз.

– Это что-то меняет? – отозвался с переднего сиденья Светлов. – Мы обсуждали все сложности заранее. Одно дело – проскочить дозор в поле. Другое – соваться на станцию, забитую войсками, комендатурой и особыми командами. Здесь удостоверением не отмашешься так легко. Они эти удостоверения видят каждый день.

Митя высказался и замолчал. Пожалуй, это была его самая длинная речь с момента, как мы покинули Управление. Так понимаю, комсомолец подссывает ничуть не меньше нашего. А мы, чего уж скрывать, все подссываем. Потому что операция реально выглядит как одна большая афера.

– Подъезжаем к посту, – доложил Сидорчук.

Я вытянул шею, посмотрел вперёд.

Метрах в двухстах от машины, ровно по прямой, дорога сужалась. Поток транспорта буквально вливался в горловину, где стоял шлагбаум – обычная полосатая жердь на противовесе, перекрывающая проезд. Слева от неё виднелся приземистый домик. Бывшая будка путевого обходчика или что-то в этом роде. В окнах горел свет, слабый, приглушённый. Рядом стояла бочка с намалёванным фашистским крестом. В бочке тлели угли. Вокруг неё грелись несколько фрицев.

Двое жандармов не спеша проверяли машины и обозы. Каждого останавливали, светили фонарём, затем требовали документы для изучения. Кого-то пропускали сразу, кого-то отгоняли на площадку, расположенную сбоку от дороги. Видимо, для уточнения информации или более тщательной проверки. На пятаке уже скопилось с десяток машин и подвод.

– Всем быть максимально готовыми, – негромко сказал Карась. – Лемке и Риббех молчат, как договаривались. Говорит штурмбаннфюрер. Я делаю вид, что вот-вот отдам концы. – Мишка хмыкнул. – У меня самая лёгкая роль. Валяйся себе на сиденье да громко испускай стоны.

Капитан помолчал мгновение, а потом совсем другим тоном добавил:

– Если что-то пойдёт не так, будьте готовы применить силу.

Сидорчук молча кивнул. Светлов вообще не ответил.

С Митей снова начали происходить метаморфозы. Он изменился. Спина выпрямилась, подбородок пошёл вверх, лицо застыло в той брезгливо-равнодушной маске, которую мы уже видели после дамбы. В машине теперь сидел штурмбаннфюрер Отто Раабе. Эсэсовец, который делает всем вокруг одолжение уже тем, что снизошёл до разговора.

Минут через пятнадцать наш «Опель» дополз до самого поста. Тягач впереди пропустили, он, взревев, укатил за шлагбаум. Настала наша очередь.

Сидорчук остановился в нескольких метрах от шлагбаума. Заглушать мотор не стал, оставил работать на холостых.

Тут же возле автомобиля нарисовался жандарм. Немолодой, с фонарём и неизменным горжетом на цепи. За ним, чуть позади, маячил второй, помоложе. Оба фрица держали автоматы наготове, на тот случай, если что-то пойдёт не так.

Судя по всему, эти двое контролируют шлагбаум и первый досмотр. Всё, что сложнее приказа «стой, покажи документы», уже не их ответственность – для более сложных и серьёзных случаев в домике сидит дежурный офицер комендатуры. Жандармы просто фильтруют поток транспорта и решают, кого можно пропустить, а кому надо наведаться к дежурному.

– Ausweise (Документы), – потребовал первый, поднимая фонарь.

Коротко, без пояснений и пока без дополнительных вопросов.

Одновременно луч его фонаря прополз по кабине. Остановился на Сидорчуке, потом переместился на Светлова. Естественно, митину форму фриц разглядел. Он завис на мгновение, будто сомневался, как лучше поступить – сразу отойти в сторону и пропустить тачку с эсдэшником или всё-таки действовать по уставу.

Сомнения жандарма испарились ровно в тот момент, когда свет фонаря ушёл назад и наткнулся на Мишку.

Светлов не стал ждать, пока фриц осознает открывшуюся перед ним картину – советскую форму на пленном и наручники, пристёгнутые к стойке. Митя опустил стекло, высунул руку с раскрытым удостоверением.

– Штурмбаннфюрер Раабе, Шестое управление, – произнёс он ровно, без какой-либо эмоции. – В машине находится важный арестант. Пропускайте.

Жандарм посветил в удостоверение – Светлов милостиво позволил изучить документ, – пошевелил губами, читая текст. Потом еле заметно поморщился, предчувствуя, какую реакцию у офицера СД вызовут его следующие слова, и с какой-то виноватой интонацией заявил:

– Никак нет, герр штурмбаннфюрер. Приказано транзитные документы на арестованных предоставлять дежурному для проверки. Исключений нет ни для кого, герр штурмбаннфюрер.

– Дежурному? – переспросил Светлов таким тоном, будто намеревается плюнуть жандарму прямо в рожу.

Тот на всякий случай даже немного отстранился.

– Да, простите, герр штурмбаннфюрер. Дежурный по контрольному пункту сидит вон там. – Фриц махнул рукой в сторону домика. – Проверка займёт пять минут, не больше. Формальность. Сами понимаете. Сейчас требуется максимальная бдительность.

Фриц не сказал вслух, что означает это уточнение «сейчас». Но суть его фразы и без того была понятна. Сейчас – это когда советская армия наступает вермахту на пятки. Когда за любым кустом могут сидеть диверсанты.

Светлов хмыкнул, помолчал ровно столько, чтобы жандарм ощутил всю глубину своей ничтожности. Потом кивнул и высокомерно-ублюдочным тоном произнёс:

– Формальность так формальность.

При этом Митя ухитрился вложить в короткую, безобидную фразу ещё один смысл – типа, как можно сомневаться в немецкой армии и бояться каких-то там русских.

Светлов сунул удостоверение в карман, демонстративно взял в руку командировочные бумаги на пленного, толкнул дверь и выбрался из машины. Жандарм еле успел отскочить, чтобы его этой дверью не приложило.

Наш штурмбаннфюрер одёрнул китель, поправил фуражку. Затем, не оглядываясь на нас, двинулся к домику – прямой, надменный, уверенный в каждом шаге.

Жандарм пошёл следом, чуть приотстав, как положено при старшем по званию. Второй, тот что помоложе, остался возле шлагбаума.

Я смотрел в окно, пялясь прямо в митину спину. Пока всё идёт штатно. Ровно по тому сценарию, который мы проигрывали в Управлении. Оставалось дождаться, когда Светлов вернётся, и быстро свалить отсюда подальше.

Комсомолец дошёл до домика, поднялся по двум кривым ступенькам, скрылся за дверью вместе с жандармом. Внутри тут же обозначилось движение – свет в окне качнулся, будто кто-то встал и заслонил лампу. Видимо, дежурный принял бумаги, теперь будет их сверять.

Я откинулся на спинку сиденья, положил MP-40 поудобнее, скользнул взглядом по площадке. Просто по привычке оценивал ситуацию и весь расклад. Смотрел, кто где стоит, кто чем занят, откуда в случае чего могут прилететь проблемы. Очень надеюсь, что всё пройдёт гладко, но Мишка прав – надо быть готовыми ко всему. Заодно прикинул вероятность: сможем ли мы быстро сорваться с места и уехать.

Выходило, что вряд ли. Прорыв с боем – это когда есть куда прорываться. Не наш случай.

Впереди – шлагбаум. Снести его «Опелем» – плёвое дело, только за ним виднеется ещё один хвост. Это те, кто прошли пост и теперь пытаются выбраться на более широкий участок дороги. Сразу упрёмся в чей-то борт.

Назад тоже не получится сдать. Там стоит колонна. Впритык, бампер в бампер. Развернуться негде.

По бокам такая мешанина из грязи, что в первые же секунды встанем намертво по самую ступицу. Есть, конечно, небольшой лесок слева, но до него хрен доедешь за одну секунду.

С людьми тоже арифметика получается поганая.

Возле костерка греются несколько жандармов. Ещё один торчит у шлагбаума, лениво поглядывая по сторонам. Чуть дальше, на расстоянии нескольких метров от домика, кто-то курит.

Эти похватают оружие так быстро, что не успеем крикнуть «Ура!». Плюс те, кто в домике. Итого – обстрел из пяти-шести стволов нам гарантирован. Если считать только автоматы. Уверен, тут где-то должен быть заныкан и пулемёт.

Даже если каким-то чудом снесём шлагбаум и ухитримся проскочить затор – тоже выйдет хрень полная. За постом не чистое поле, а сам узел. Станция, набитая войсками под завязку. Одна сигнальная ракета или телефонный звонок с поста – и за нами сорвётся чёртова куча фрицев. Получится не прорыв, а короткая, некрасивая смерть.

К тому же под нашими с Мишкой задницами, так-то, спрятаны двадцать кило тротила. Думаю, всё закончится очень быстро. Нас просто раскидает по Ангермюнде кровавыми ошмётками после первой же очереди, которая прошьёт кузов.