Текст книги "Русь (Часть 1)"
Автор книги: Пантелеймон Романов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)
Митенька Воейков, опасливо оглядываясь, прошел мимо собак, привязанных по обеим сторонам ворот и яростно скакавших на цепи, так что казалось, они задушатся цепью. Потом вступил по узенькой дощечке через красноватые с радужной пленкой лужи застоявшихся воню-чих помоев. Когда дощечка кончилась посредине двора, он увидел, что дальше путь лежит по кирпичам, отдельно накиданным в грязь, так что нужно было изловчиться и попасть прыжком ногой на кирпичи. Если же посетитель или сами хозяева шли ночью, то, раз сорвавшись с этой дощечки, шлепали уж дальше прямо целиком на огонь.
Когда Митенька, выделывая руками разные фигуры, чтобы удержать равновесие и не завязнуть в этом болоте, подходил к грязному дощатому крыльцу, навстречу ему вышел сам хозяин с низко и просторно свисавшим передом жилета с толстой серебряной цепочкой от часов.
У Митеньки Воейкова мелькнула мысль, – что сделать раньше: попросить денег или заговорить об Обществе. Если сначала заговорить об Обществе, то Житников подумает, что это был только предлог для просьбы о деньгах. А заговорить сразу о деньгах было слишком бесце-ремонно и не хватило бы духа. И он решил поставить этот вопрос во вторую очередь, как он всегда поступал со всем тяжелым и неприятным.
– Милости просим! – сказал Житников таким тоном, каким купец встречает почетного именитого покупателя. И Митенька Воейков, благодаря этому тону почтения, сейчас же почувствовал такую уверенность в себе и спокойствие, какое чувствует богатый покупатель, подходя к лавке.
Но это хорошо было при других обстоятельствах, а не теперь, когда он шел просить денег. И, взявши как-то невольно, под влиянием этой угодливой почтительности, спокойно-снисходи-тельный барский тон, он вдруг почувствовал, что ему теперь будет еще более неприятно и неудобно перейти к вопросу о деньгах. Житников подумает про него: "Вот щелкопер, дворяни-нишка: пришел денег просить, а фасон такой распустил, что просто беда".
Житников, расподдав по дороге забравшихся в сени кур, как бы отмечая этим еще более свое уважение к посетителю, провел его в горницу. Он усадил гостя, а сам некоторое время стоял перед ним, гостеприимно потирая руки, потом осторожно присел напротив на кончик кресла, так что его толстые колени согнулись под острым углом, и завел разговор о хорошей весне, ласково улыбаясь гостю.
– Павел Иванович поручил мне пригласить вас быть членом организуемого им Общества, первое собрание которого будет 25 мая, – сказал Митенька Воейков. – Он хочет, чтобы в нем были представлены по возможности все слои населения. И я к вам, собственно, пришел за этим.
Лицо Житникова сразу потеряло ласковость и стало настороженно-серьезно, как бывало у него, когда затрагивался вопрос, неизвестно чем ему грозивший – может быть какими-нибудь взносами, а, может быть, опасностью быть замешанным.
В запертой комнате кто-то беспокойно зашевелился, потом икнул с упоминанием имени божия, и вслед за этим послышался раздраженный сердитый шепот.
Митенька понял, что там сидят спрятавшиеся от него старухи и, вероятно, будут подслу-шивать все, что он ни скажет.
Когда выяснилось, что взносов не нужно никаких, а Общество разрешено законом, лицо Житникова стало опять спокойно и ласково. Он заговорил об урожае, о делах.
Митенька Воейков слушал, что говорит Житников, смотрел на его седую окладистую бо-роду, красное лицо и странно черные густые брови, сам отвечал ему, но никак не мог победить напавшей на него нерешительности и сказать, что ему нужны деньги.
Житников уже кончил об урожае, он с минуту, ласково улыбаясь, смотрел гостю в лицо, поглаживая свои колени, очевидно ожидая, что гость что-нибудь скажет или уйдет. Но Митенька Воейков чувствовал, что не может сдвинуться с мертвой точки. Уйти почему-то не мог, а сидеть молча и смотреть на Житникова тоже с улыбкой, как и он, – было бы идиотски глупо.
– Это у вас с Афона? – спросил он про божественную картину в святом углу.
Житников, взявшись толстыми руками за ручки кресла, поспешно повернулся по указан-ному направлению, как бы готовясь пойти и снять картину, в случае если бы гость пожелал рассмотреть ее поближе. И сказал с почтительной поспешностью:
– С Афона-с...
– А эта фотография – ваша?
– Да-с, это давнишняя. Когда еще в городе жили, – сказал Житников с виноватой улыб-кой, говоря о карточках, как о баловстве.
– Весна хорошая, – сказал Митенька.
– Хорошая-с! – торопливо, почтительно и серьезно согласился Житников.
– Вот, может быть, и лето хорошее будет.
– Давай бог, – сказал Житников еще серьезнее, как о предмете, заслуживающем совсем другого отношения.
Минута прошла в молчании.
– Конечно, важно еще, какая осень будет, – сказал Митенька, чувствуя, что он потерял руль и его несет неизвестно куда неведомая сила.
– Совершенно верно! – с той же поспешностью согласился Житников. Оставалось только высказать предположение о зиме, но Митенька сам вдруг почувствовал, что это будет слишком. И вдруг, точно бросаясь в холодную воду, весь покраснев, сказал, что, между прочим, ему нужно срочно сто рублей, а у него все крупные деньги. О крупных деньгах сказалось как-то само собой. Он не думал, что он это скажет.
– Разменять прикажете? – сказал с еще большей поспешностью и почтительностью Житников.
– ...Нет, я не захватил с собой... – сказал Митенька, чувствуя, как у него под волосами становится горячо. – Вы мне дайте сейчас, а я как приду домой, так пришлю с Митрофаном... или вечером сам...
Житников выслушал, молча встал и ушел в соседнюю комнату. В запертой комнате кто-то опять заворочался и еще более сердито заворчал. Житников молча принес деньги и подал гостю пачку красненьких бумажек.
– Перечтите-с, – сказал он уже серьезно и без ласковой почтительности, когда Митенька хотел было, не считая, сунуть деньги в карман.
– Я вам сегодня же пришлю... самое позднее – завтра утром, – сказал Митенька, сам не зная, почему он это сказал, так как было очевидно, что он не сможет вернуть их так скоро.
Мучительнее всего для него, как для человека высшей ступени сознания, было видеть, как Житников так же почтительно, но уже совершенно молча проводил его до двери.
Утешение было только в том, что мнение людей с низшей формой сознания не должно было иметь для него никакого значения.
– А кроме того, – сказал себе Митенька, – с началом новой жизни у меня и в этом отно-шении все раз навсегда переме...
Но последнее слово замерло у него на губах, когда он подошел к воротам своей усадьбы и взглянул во двор.
XVIII
Митрофан, почувствовав свою вину, постарался загладить ее, приложив к делу двойную энергию, и в четверть часа согнал всех мужиков в усадьбу, сказав им, что барин дожидается и сердится.
Мужики сверх ожидания собрались все необыкновенно быстро, даже те, которых и не звали, потому что чувствовали за собой грехи. И каждый думал, что другие не пойдут, – потому что дружно сговорились не ходить, если будут звать, – а он один придет, и барин простит его за покорность. Поэтому чем больше приходило народу, тем с большей досадой пришедшие раньше думали: "Вот окаянные-то, все приперли, спасибо, что я пошел, а то понадеялся бы на них и свалял бы дурака, остался бы один дома, когда вся деревня тут. Вот тут и понадейся так-то на них, что не выдадут".
Мужики, собравшись, сначала некоторое время стояли полукругом перед балконом, ожи-дая, что сейчас стеклянная дверь раскроется и выйдет хозяин. Все были молчаливы и недоволь-ны. Но недовольство, очевидно, относилось не к помещику, призвавшему их, конечно, не для приятной беседы, а к тем членам общества, благодаря которым они очутились здесь.
Простояли полчаса. Никто не выходил. Мужики стали присаживаться, кто на ступеньки, кто на чурбачок, кто прямо на траву.
Иван Никитич, как аккуратный человек, скромно сидел в сторонке, курил трубочку и не высказывал никаких мнений, так как со всеми помещиками был в хороших отношениях, как с сильными и нужными людьми. И поэтому, когда приходил в усадьбу вместе с мужиками по поводу какой-нибудь провинности, то всегда молча садился в стороне, чтобы сразу было видно, что руку мужиков он не держит, а если и пришел вместе с ними, то только потому, что все-таки он член общества и его отсутствие здесь могло бы быть дурно истолковано его односельчанами.
Подождали еще немного и пошли спрашивать Митрофана.
– Ай еще не выходил? – спросил удивленно Митрофан.
– Не видать, – сказали мужики.
– Должен сейчас выйти. Пойду посмотрю.
Он вошел в дом, но сейчас же вернулся.
– Что за оказия! Он сейчас только тут был на дворе.
Мужики оглянулись кругом по двору.
– А сердитый был? – спросил староста.
– Да, ничего себе... – сказал Митрофан. – Телята свои подвернулись под руку, так, батюшки мои, сколько крику было.
– На чем бы злость ни сорвать, только б душу отвести, – сказал кто-то.
– То-то вот, сидели бы посмирней, вот бы и не звал никто.
– Давно дюже в гостях не были, – сказал Сенька.
– Может, еще не выйдет.
– Сам позвал, да не выйдет, чай, у человека голова на плечах, а не лукошко.
– Значит, задержался, зря не стал бы народ томить, – сказал Федор после некоторого молчания, как всегда стараясь найти какое-нибудь оправдание факта, минуя вину самого человека.
– Небось пилюлю готовит, – сказал Андрей Горюн, – они все так-то, держит, держит народ, а потом и подвезет. Нас уж кто только не обувал.
– Пилюлю, говорят, готовит, – сказал тихо маленький Афоня, повернувшись к своему приятелю, длинному молчаливому Сидору, который выслушал это молча, медленно моргая глазами.
Фома Коротенький с палочкой ходил около дома и, приподнимаясь на цыпочки, заглядывал в окна.
– Ничего не видать, – сказал он шепотом, повернувшись к тем, кто смотрел на него.
Все недовольно молчали. Митрофан стоял около кухни (обычное местопребывание его в свободное время), курил трубку и, сплевывая, оглядывался иногда по двору и к воротам, отсло-няясь спиной от притолоки, и даже пожимал иногда плечами. Это становилось странным.
Митенька Воейков, идя от Житникова после часовой беседы с ним, морщился при досадных и позорных воспоминаниях о подробностях этой беседы. Потом, войдя в ворота своей усадьбы и наткнувшись глазами на огромную толпу мужиков, окружавших его балкон, оторопев, замер на месте. У него вдруг упало и испуганно забилось сердце. Почему-то мелькнула нелепая мысль, что они пришли его убить. Он с замирающим сердцем напрягал всю силу своего соображения и не мог никак придумать, зачем они могли прийти к нему в таком количестве. Потом вдруг вспомнил, что он сам же велел их позвать. Но он вовсе не подозревал, что Митрофан сгонит сюда целую деревню.
Митенька свернул с дороги и, обойдя через сад, зашел со стороны черного хода, откуда мужики не могли его видеть.
Увидев Митрофана, выжидательно посматривавшего в сторону ворот, он поманил его пальцем, стоя за углом дома. Митрофан, увидев хозяина, вскинулся к нему руками, как это делают, когда находят того, кого считали без вести пропавшим, и торопливыми плывущими шажками подбежал к нему.
– Ты что, с ума сошел? – сказал Митенька шепотом.
– А что? – удивленно спросил Митрофан.
– Да всю деревню-то пригнал...
– Для разговору пришли, – сказал Митрофан. – Вы сами приказывали.
– Да ведь я тебя просил двух-трех человек привести, а ты...
– Чем больше, тем лучше, – отвечал Митрофан.
– Самый злейший недоброжелатель никогда не додумается сделать того, чего ты каждый раз ухитряешься настряпать, – сказал расстроенно владелец. Что я с ними буду делать? Ну, пойди к ним, скажи, что меня задержали, я сейчас выйду.
Митенька почему-то бегом пробежал на черный ход, в потьмах сеней наткнувшись на пустое ведро, которое загремело и покатилось. Мысленно послав к черту и ведро и Настасью, он вошел в кабинет. Нужно было наскоро сообразить, о чем говорить с народом.
Делать это ему приходилось первый раз в жизни. Хотя он вырос в деревне, около этого народа, пользовался трудами рук его, а потом вся юность его была высшим служением этому народу и искуплением перед ним своей исторической вины, но, несмотря на это, Дмитрию Ильичу никогда не приходилось близко соприкасаться с народом и говорить с ним.
При встрече с знакомыми мужиками у него, правда, находилось в запасе несколько фраз и вопросов, которые давали возможность поддержать дружеский соседский разговор минут на пять. Вопросы эти касались большею частью обычных тем: состояния погоды весной, летом и предполагаемого урожая. Иногда, – впрочем гораздо реже, – разговор принимал другой харак-тер, если мужичок жаловался на какого-нибудь помещика, обидевшего его. Тогда Митенька всегда принимал сторону мужичка и говорил, что все помещики эксплуататоры, пьющие кровь из народа, и что народ только тогда начнет жить и развиваться, когда сбросит их с своей шеи.
Иногда такой разговор возникал при встрече с незнакомым мужичком.
– А вы, стало быть, не помещик? – спрашивал мужичок.
– Какой же я помещик, – говорил Митенька, – что угодно, только не помещик.
– А откуда сами-то будете?
– Да вон, из усадьбы, – отвечал Митенька.
– Из Воейковской... так как же не помещик?.. – говорил мужичок и сейчас же замолкал, как замолкает проштрафившийся человек. А Митенька, покраснев до корней волос и растеряв-шись, тоже не знал, что сказать. "Как им объяснить, чтобы они поняли раз навсегда, что я не помещик, никто..." думал он, морщась иногда после такой беседы. Затруднение было оттого, что слишком низка была ступень сознания народа, чтобы понять его, Дмитрия Ильича. Причем у него всегда было чувство вины перед мужиком еще и за то, что умственный труд его, культур-ного человека, был, несомненно, легче физического труда мужика, не только легче, а был прямо баловством в сравнении с тем напряжением сил, какое делал мужик. И Митенька иногда неволь-но делал утомленное лицо, если встречался с кем-нибудь за садом во время своего уединения и умственной работы, чтобы не думали, что это ему достается легко. Но лицо еще можно было сделать утомленным, а дворянские руки, не знавшие никогда работы, трудно было в момент такой неожиданной встречи превратить в трудовые и мозолистые.
В последнее время он избегал всяких бесед даже один на один, так как чувствовал некото-рую робость и тревогу, что, если разговор затянется, вопросы о весне, урожае иссякнут и ему не о чем будет больше спрашивать. Это чувство было похоже на то, какое он испытывал на балах, когда боялся, что не найдет, о чем говорить со своей дамой.
А теперь вдруг Митрофан ему удружил, согнав целых две слободы мужиков. Конечно, он культурный, интеллигентный человек, соль земли, ее мозг, и ему было что противопоставить их слепой силе. И к тому же в новой полосе жизни ему легче было защищать перед ними свое право на жизнь, право, которого у него не было в старой жизни с ее отречением от личного блага во имя блага большинства. Теперь он прямо мог сказать, что он такой же человек, как и они, что он тоже хочет жить, иметь свое место на земле. Хотя его место было несколько больше, чем у них, даже взятых в совокупности, но это не его вина, а вина государства и исторических условий.
– С чего же начать? – спросил себя Митенька, потирая лоб. – Может быть, так и начать с исторических условий, в которых развивается общество, а потом...
– Я им объяснил, – сказал Митрофан, просунувшись боком и плечом в дверь.
Митенька с досадой оглянулся на него.
– Хорошо, хорошо, не мешай. – И вдруг увидел, что потерял нить мысли. Пошершавив по своей привычке в затруднении макушку ладонью, он выглянул из-за шторы на собравшийся народ и на цыпочках отошел.
– Да почему их все-таки так много?
– Две слободы согнал, – сказал Митрофан, высморкавшись в сторону и утерев нос рукой.
– С ума сошел, – сказал Митенька, – ты бы еще в соседнюю деревню сбегал, оттуда привел.
– Чего?..
– Так, ничего... усерден, когда не надо.
Митрофан, пожав плечами, сделал руками такой жест, который говорил, что на этого человека сами святые угодники не угодят, и отошел к притолоке.
Митеньку вдруг охватил страх при мысли, что он выйдет к мужикам и забудет, с чего на-чать. Он с лихорадочной торопливостью стал перебирать в уме, какое будет начало, и с ужасом человека, которого огромное собрание ждет уже давно для доклада, а у него все перепуталось в голове, – увидел, что он действительно не знает, с чего он начнет. Он торопливо схватил бумажку, чтобы наскоро набросать приблизительный конспект.
– "А" большое – человеческое общество, "а" маленькое – исторические условия, "б" маленькое – разнородность интересов и необходимость соглашения, контакта и компромисса, "в" маленькое – индивидуум... – Он хотел еще что-то написать, но остановился. – Это уже будет "Б" большое, сказал он себе, пожав плечами. – Все это заранее нужно было обдумать! теперь вот все спуталось в какой-то клубок: "Б" большое, "б" маленькое... и при чем тут эти "б" и на каком языке с ними говорить? Поймут они тебе и компромисс и контакт...
Оглянувшись с отчаянием затравленного человека, он увидел, что Митрофан все еще стоит у притолоки и часто заглядывает назад в дверь. Митенька вскочил, пошершавил макушку, хотел что-то сказать Митрофану, но, махнув рукой, сел и опять сейчас же встал. У него мелькнула мысль, что выходить сейчас к народу и противопоставлять ему свою моральную силу, не приго-товивши конспекта, было нелепо и грозило кончиться скандалом и позором. Тем более что под влиянием мысли, что мужики ждут, а Митрофан торчит над душой у притолоки, у него малень-кие буквы окончательно перепутались с большими.
Остановившись посредине комнаты и бросив какой-то странный взгляд на раскрытое в сад окно, он сделал было к нему неожиданно быстрое движение, но оглянулся с досадой и ненавис-тью на Митрофана и остановился.
Митрофан, глядя с выжидательным вниманием на барина, ждал, – как ждет подмастерье мастера, находясь с ним в его святая святых, куда закрыт доступ всем непосвященным, – ждал, когда все приготовления будут окончены и мастер выйдет к народу. Но вместо этого мастер вдруг решительно подошел вплотную к Митрофану и сказал:
– Вот что!.. Мне сейчас некогда с ними разговаривать, мне нужно идти к Елагину, снести ему деньги. Я вернусь часа через два.
– На лошади можно...
– Не перебивай, когда говорят. А ты пойди передай им, что я хочу жить с ними по-соседски, не буду на них подавать жалобы, потому что принципиально против всяких жалоб, лишь бы оставили меня в покое.
– В покое?.. – сказал Митрофан, взявшись за бороду, потом вскинув глаза на барина. – Это можно. Так, значит, и сказать, что жалобу не будете подавать?
– Так и сказать, – повторил Митенька, – только как-нибудь там своими словами, чтобы они поняли.
– Это можно, – сказал Митрофан и, захватив со стула шапку, пошел к народу.
– Да! потом позови сейчас же плотников, начинай с ними ремонт, а я вернусь и укажу, что дальше делать.
– Это можно, – сказал Митрофан и ушел.
А Митенька через черный ход, споткнувшись опять на то же ведро, проскользнул в сад, оглядываясь и пригибаясь под ветки яблонь. А оттуда – в поле по пашне на дорогу, которая мимо Левашовых вела к усадьбе баронессы Нины Черкасской, где жил Валентин. Но потом остановился, вдруг сообразив, что он попадет к обеду, решил лучше пойти завтра утром. Поэтому, посидев с полчаса под яблоней, чтобы не попасть на мужиков, Митенька опять пробрался в дом.
XIX
Ирина после бала долго не ложилась спать. У нее было счастливое взбудораженное состо-яние, когда она перебирала все подробности и мелочи бала. Казалось, у нее сейчас еще стоял в глазах блеск огней, отсвечивавших на белых мраморных колоннах и на паркете, полумрак в коридорах, куда неясно долетали звуки музыки, возбужденные молодые лица, ищущие встреч глазами, и заряженные тем приподнятым оживлением, какое обыкновенно бывает на балах в молодости, когда почти каждый ни в кого определенно не влюблен, но взволнован предчувст-вием и желанием любви среди множества лиц, женских причесок, фраков, галстуков.
И все эти образы и картины в возбужденном бессонной ночью мозгу вставали так ярко, что, казалось, она слышала звуки и радовалась, когда какая-нибудь новая подробность живо и ярко вставала у нее перед глазами, как будто в эту ночь ею было пережито необыкновенное счастье.
После этого бала в день именин, – у нее как что-то особенное, необыкновенное, – осталось картина ужина на рассвете и разъезд гостей, когда она с веткой сирени стояла на подъезде. А потом прошла по опустевшему, как бы сонному залу, где оставалось все не прибрано и стояли отодвинутые в беспорядке стулья, а косые пыльные лучи, проходя сквозь верхние окна хоров, увеличивали еще больше пустоту зала, где за несколько часов перед этим был блеск ночных огней и гром музыки.
Ей не хотелось ложиться спать, чтобы подольше удержать в себе это необыкновенное настроение, которое она никак не могла уловить и объяснить себе, в чем оно заключается. Ей хотелось воспользоваться случаем, провести одной все это раннее весеннее утро с длинными тенями в усадьбе, с утренним свежим щебетанием птиц. Над лугом за рекой еще стелился утренний туман, искрясь сквозь него, неясно синели дали, и утреннее безоблачное небо было свежо, ясно, и хотелось дышать глубоко и впитывать в себя эту радостную, бодрую свежесть.
Она знала, что долго будет жить воспоминанием об этой ночи и ужине на рассвете. Ирина знала, что ни в кого она влюблена не была, но ей нужно было лицо, на которое бы реально была направлена ее влюбленность.
И она избрала таким лицом Митеньку Воейкова, как человека нового в их кругу, немножко смешного своей тужуркой, кисточкой волос и некоторой робкой растерянностью, какую испы-тывают люди, редко бывающие в обществе. Ей нужен был как раз такой, без внешнего лоска и открытой самоуверенности, без готовых светских фраз, которые скучны и не затрагивают, не возбуждают никакого чувства. Нужен был такой, на которого она могла бы как бы украдкой взглядывать и каждый раз убеждаться, что его глаза тоже украдкой смотрят на нее... Ей нужны были эти молчаливые встречи глаз, при уверенности, что он не решится к ней подойти и не нарушит этим тайного очарования их скрытого от всех общения, возникшего между ними.
И так как эти воспоминания, эти картины раннего утра и сонной усадьбы, – когда она бродила одна после бала, – ей были по-новому дороги, то она в первое время как-то замкнулась и избегала вечно не прекращающегося смеха и оживления, которые были там, где находились Маруся и Вася. Ей казалось оскорбительным, если бы она после того вечера на другой же день стала веселиться, смеяться и танцевать. Она инстинктивно берегла в себе редкое и дорогое, точно боясь его заглушить и обесцветить частым повторением.
Она в таком настроении любила уходить на скамеечку перед закатом и сидела там, подпер-ши подбородок рукой, облокоченной на колено, глядя прямо на низкое опускающееся солнце, которое обдавало ее лицо и волосы прощальным теплом. Или уходила в зал, где стоял рояль, перебирала клавиши, долго повторяла одни и те же звуки и прислушивалась к ним.
В эти минуты она жила, – как ей казалось, – своей особенной, непонятной и недоступной ни для кого жизнью.
Иногда Николай Александрович, проходя мимо в своей домашней бархатной куртке со шнурами и увидев Ирину, сидящую одну, подходил к ней и, лаская ее своей стариковской сухой рукой по щеке, говорил:
– Аринушка, ты что здесь опять притихла, как монашенка?
Ирина молча виновато-ласково улыбалась и, поймав, целовала большую отцовскую руку.
– Мне хорошо... – говорила она, краснея.
– Ну сиди, сиди, – говорил Николай Александрович и, фыркая через усы и поглаживая их, шел по комнатам, как бы оглядывая, все ли в порядке; подходил к окну и, отодвинув штору, смотрел в сад.
Это было самое благополучное время семьи, когда все были здоровы, все были дома. Роди-тели были счастливы мирной догорающей старостью среди молодого выводка семьи, радушия и дружбы соседей.
Казалось, что этой семье ничто не угрожает в ее мирном деревенском углу и что придет время, когда старички, дожив до глубокой старости, мирно заснут вечным сном на руках дочерей и внуков...
XX
Через три дня после бала Ирина проснулась рано и, лежа в своей комнате с открытыми глазами, смотрела на стену, на которой дрожал утренний узор от пробивающихся сквозь ветки сада лучей солнца.
Она видела странный и приятный сон. Еще в полусне она старалась не забыть его. И ей казалось, что она запомнила его. Но когда она проснулась совсем, от нее ускользнули все подро-бности и она помнила только что-то неопределенное, смутное, где самое главное и приятное было то, что она летала по воздуху, но не на крыльях, а одним внутренним усилием. При этом она испытывала такое острое и такое ясное наслаждение, что оно оставалось у нее несколько времени даже после пробуждения. И она, лежа, старалась еще и еще возобновить или продол-жить это ощущение.
Под влиянием ли сна или просто случайно, она чувствовала себя необычайно легко. Взяв простыню и полотенце, она пошла купаться и на бегу обняла в коридоре и закружила няньку, схватив ее сзади.
– Ой, ну тебя, испугала до смерти... – сказала нянька, улыбаясь на свой испуг.
Ирина выбежала в сад. Блеск солнца, свежесть, прохлада в сырых уголках сада обрадовали ее, как неожиданность. Она была в том счастливом состоянии, когда ко всем людям чувствуется расположение, беспричинная любовь, хочется окликнуть, поздороваться и сказать что-нибудь приятное.
Она искупалась в свежей холодной утренней воде, потом прошла по бугру посмотреть, как бывало в детстве, цветет ли под рожью полевая клубника. И до сих пор ей нравилось забираться в густую, сыроватую от росы траву, и, разбирая ее руками, отыскивать большие белые или розо-вые с наплывами ягоды клубники.
Ирина даже заметила то место, где клубника цвела особенно сильно, около дикой груши, – и, покрыв голову от жаркого солнца сырым полотенцем, пошла по меже между рожью к парку.
Когда она входила в прохладную тень боковой липовой аллеи, мимо которой, по другую сторону сухой канавы, проходила проезжая дорога, она вдруг увидела мелькнувшую за деревья-ми на дороге белую фуражку. Вскочила на канаву и, раздвинув руками ветки орешника, неожи-данно встретилась глазами с Митенькой Воейковым, которого она мгновенно узнала.
– Вы?.. – вскрикнула она весело, почти обрадованно, и перескочила через канаву, забыв снять с головы полотенце. Она подбежала к нему так просто, как будто они были давно знакомы. Она подбежала бы ко всякому в этом настроении с такой свободой и открытостью. Но с лицом и всей фигурой Митеньки у Ирины, кроме этого, связывалось впечатление о том чудесном вечере и ужине на рассвете.
– Как странно... Вы-то откуда взялись? – сказал Митенька, успев подхватить при прыжке ее руку и держа ее в своей.
– Я купалась. А вы?
– Мне вздумалось пройти пешком к Валентину Елагину, – сказал Митенька.
Они смотрели друг на друга с радостными улыбками, в которых было почти недоумение, – отчего так просто и хорошо они встретились, как свои. Как будто они, стеснявшиеся и даже избегавшие друг друга вначале, теперь сблизились за то время, какое не виделись.
– Как хорошо, – сказал Митенька.
– Удивительно! – ответила с веселым недоумением Ирина.
– А бал помните? – спросил Митенька, когда они, перепрыгнув через канаву, пошли по испещренной утренними тенями дорожке.
– Да как же нет! – сказала с порывом Ирина. – Я все помню, все до мелочей, – приба-вила она, крепко сжав руки и сощурив глаза, как бы и теперь вглядываясь в подробности воспоминаний о бале.
– И рассвет?..
– Так вы тоже это заметили? Именно – и рассвет!..
– И ветку сирени?..
Ирина подняла брови, как при упоминании о предмете, о котором она как раз и не помнит.
– Ах да! У меня была ветка сирени.
– Ветка белой сирени... – сказал Митенька. – Нет, это удивительно, что ведь здесь совсем нет какой-то глупой влюбленности, – сказал он, – а это... это что-то так просто и хорошо, что – чудо!
– В том-то и дело! – сказала Ирина, кивнув с улыбкой головой, как будто в этом именно и была приятная странность этой встречи.
– Это все началось со сна... Я видела сон, – прибавила она, засмеявшись при виде удив-ленного лица, какое сделал Митенька, не поняв в чем дело.
– Какой сон?
Ирина рассказывала, идя по дорожке и оживленно повертываясь на ходу к Митеньке Воейкову.
– А! Это ощущение я знаю... Нет, но как странно, – сказал он, остановившись и с удивлением вглядываясь в лучистые большие глаза Ирины, которая несколько наивно и удивленно раскрыла их, еще не понимая, про что он говорит.
– Что странно?
– А вот то, что сейчас. Ведь мы уже не незнакомые чуждые друг другу люди, ведь совсем нет, а между тем мы видим друг друга только второй раз, в общей сложности пятнадцать минут говорим, значит, мы должны бы быть совсем чужие, только раскланяться издали и разойтись, вот что мы должны были бы сделать.
– Конечно!.. – сказала Ирина, засмеявшись и сверкая блеском своих оживленных глаз и свежим возбужденным румянцем щек.
– А это потому, что наша встреча совпала у меня с поворотом жизни на новый путь... Если бы не было этого поворота, я не узнал бы этого настроения и всего, что сейчас, потому что я избегал тогда людей, не поехал бы на именины и... пропустил бы рассвет. Я теперь встретился с людьми, и все оказалось совсем, совсем не так, как я представлял себе.
Ирина слушала его, перестав улыбаться и с видимым напряжением мысли, как бы старалась понять внутренний смысл его слов.
– Вы в новой полосе жизни? – спросила она нерешительно.
Митенька молча кивнул головой.
– И вам в той... в старой жизни, казалось бы, что в этом... вот в том, что сейчас у нас, есть что-то нехорошее, что помешает? – говорила уже смелее и решительнее Ирина, как бы напав на след.
– Именно – нехорошее и помешает, – сказал Митенька, удивившись ее чуткости.
– И что же оказалось?..
– Оказалось вот что!.. – ответил Митенька, взяв обе руки Ирины и держа их в своих руках. – Что это так хорошо, так просто и у нас совсем не то, что у других.
– Ну конечно, – сказала Ирина, – совсем не то! Я и рада именно этому. Я терпеть не могу этих ухаживаний, как будто на меня никак иначе смотреть нельзя. И это так скучно, потому что всегда у всех одно и то же.
– Вот это-то и противно, – заметил Митенька. – Поэтому я к вам и не хотел тогда подхо-дить, мне казалось, что вы скажете мысленно: "И этот туда же".
Ирина весело рассмеялась.
– А я как раз потому и обратила на вас внимание, что меня немножко злило ваше равно-душие, что вы ходите один и не обращаете ни на кого внимания.
– Так я ни на кого и не обращал внимания? – спросил Митенька, испытующе посмотрев в чистые глаза Ирины, и увидел, как ее щеки быстро залились легким румянцем. Но она не опус-тила глаз и весело, открыто смотрела на него, как бы говоря своими глазами, что иначе это и быть не могло. И когда вышло наружу то, что тогда было тайной каждого из них, а теперь раскрылось, как маленькое признание с обеих сторон точно в какой-то невинной хитрости, от этого обоим стало только еще лучше.
