Текст книги "Русь (Часть 1)"
Автор книги: Пантелеймон Романов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
– Да, – отвечала рассеянно, перестав улыбаться после его предыдущих слов, Ирина. Она остановилась при входе в комнату, повернула голову к окну и, сощурив глаза, смотрела вдаль, точно вдумываясь в его слова. Два темных локона, слегка вьющихся, как и тогда, на балу, спускались у нее около щек. Митенька смотрел на них и старался почувствовать, как они, эти локоны, были недоступно-далеки для него тогда и как они близки теперь!.. Наверное, более, чем для кого-нибудь другого.
– А я – думала... – тихо сказала Ирина, не поворачивая головы от окна и как бы вдруг грустно притихнув.
Митенька испугался, что он своей искренностью достиг совершенно обратного тому, чего желал, и поспешно прибавил:
– Нет, конечно, и я думал, но не так, как... не так! – сказал он с усиленным ударением, надеясь этим выразить желательный для Ирины смысл.
– А как? – спросила она все так же тихо и не поворачивая головы. – Ну, какие же глупости я спрашиваю, – быстро спохватилась она, не дожидаясь ответа. – Идемте в сад.
Митенька взял ее руку и прежде, чем идти, посмотрел ей в глаза и крепко сжал ее руку, как бы вместо слов отвечая этим движением, открытым и сильным, на ее вопрос о том, как он думал о ней. И они, скользя по паркету, побежали обратно по тому же ряду комнат, потом вниз по лестнице, причем Митенька шагал редко, через одну и две ступеньки, а Ирина быстро пере-бирала каждую ступеньку своими острыми туфельками и смеялась, боясь запутаться и упасть.
У нее, как легкое облачко, сошло с лица то тихое сосредоточенное выражение, какое налетело было на нее от его слов, и она опять весело смеялась.
– У меня сейчас такое чувство, что если бы это было допустимо, я свободно бы говорил вам ты, – сказал Митенька, когда они, запыхавшись от быстрого бега с лестницы, шли по широ-кой, убитой кирпичом дорожке главной аллеи.
– У меня совершенно то же! – скачала с радостным удивлением Ирина.
Они шли, и оба удивлялись тому, что открывали в себе как раз то, что с общепринятой точки зрения было бы дико, недопустимо, но им сверх ожидания казалось так просто и естест-венно, что было радостно и приятно сознавать это. И Митенька Воейков невольно подумал, что ни один из светских молодых людей, наверное, никогда не был с Ириной так прост и близок, как он.
И, когда к волосам Ирины пристала паутинка, Митенька, остановив ее, молча снял паутину, а девушка стояла перед ним доверчиво, и только немного испуганно ожидая, не червяк ли ей попал в волосы. Ему даже хотелось найти у нее на платье какую-нибудь соринку, чтобы еще раз так просто прикоснуться и увидеть с ее стороны такую же простоту и странную близость отно-шений, которая проявлялась в этом уверенном товарищеском прикосновении без обычных при этом просьб о разрешении и извинений. И это с девушкой высшего круга, которую он видит только в третий раз.
Хотя соринки никакой не оказалось, Митенька все-таки стряхнул что-то невидимое с ее плеча. И опять больше всего было приятно то, что Ирина относилась к этому с доверчивой товарищеской простотой, и ей, очевидно, в голову не приходила мысль о том, что в этом может быть что-то нехорошее с его стороны. Митенька даже чувствовал наслаждение от сознания чистоты своих отношений.
– Я хочу вас спросить... – сказала Ирина, как бы несколько нерешительно, остановившись при этом на дорожке, и лицо ее вдруг стало серьезно и сосредоточенно.
– О чем?
– У вас в вашем главном все так же хорошо, как и тогда, когда мы виделись с вами утром в парке у дороги?
– Не так же, но лучше, – сказал Митенька.
– Так что новая жизнь идет?
– У меня уже начинается новая, новая жизнь.
– Как – новая? – переспросила Ирина, и выражение лица ее вдруг переменилось и стало тревожным.
– Совсем новая! – ответил Митенька весело, как бы забавляясь ее тревогой.
– Но скажите, в чем же дело?
– Я скажу вам, когда все выяснится, – ответил Митенька все тем же тоном сильного человека, забавляющегося тревогой другого. – А выяснится это сегодня вечером, когда я приеду к Валентину.
Ирина молча смотрела на него несколько времени.
– Я не понимаю, как такой вопрос может выясниться сегодня вечером? сказала она. – И как в таких вопросах можно менять...
– Когда человек делает ошибку и потом сознает ее, – должен он все-таки продолжать ее делать или должен исправить ее, резко повернув с прежней дороги? – спросил Митенька, как бы решив на очевидном примере объяснить девушке суть дела и рассеять закравшиеся сомнения. Задав этот вопрос, он даже отступил на шаг и улыбаясь смотрел на нее, как смотрит учитель на непонятливую ученицу, затрудняющуюся в самых очевидных вещах.
– Должен исправить... – проговорила медленно Ирина, – но в таких вещах ошибки, по-моему, быть не должно; здесь должно быть какое-то большое прозрение, а прозрение из ничего не рождается...
– Да, но...
– Сейчас!.. – сказала Ирина, испуганно остановив Митеньку за руку, точно боясь поте-рять нить мысли, – ...из ничего это прозрение родиться не может, а ошибка... это ничто, – договорила она с усилием внутреннего сосредоточенного напряжения, от которого у нее даже показалась морщинка на лбу.
– А искания почему есть?.. – спросил Митенька. – Назовите мне самого сильного человека, который бы шел без этих ошибок.
Ирина так тревожно и сосредоточенно смотрела на него, что Митеньке по-новому было радостно видеть это беспокойство, эту тревогу за него, в сущности постороннего для этой девушки.
– Как я счастлив, что ошибся! – сказал Митенька, весело рассмеявшись.
– Да что? Почему? – спрашивала Ирина, удивленно поднимая брови и то же время почти улыбаясь, как бы побежденная и успокоенная его уверенностью в себе.
– Потому что я испытываю необыкновенное ощущение, когда вижу, как вот этот человек, совершенно посторонний для меня, может за меня волноваться и беспокоиться... что, между прочим, совершенно напрасно, потому что я-то знаю себя.
– Да! – сказала Ирина, как бы сама удивляясь. – Я сейчас серьезно беспокоилась и волновалась... как будто это касалось меня самой. А, может быть, и касалось... – прибавила она, слегка покраснев.
– Почему вас касалось? – спросил Митенька удивленно, сделав вид, что он не понял того намека, какой мелькнул в словах девушки. Но она сейчас же переменила разговор.
Митенька, глядя на нее, ставшую чем-то невыразимо близким для него, вдруг вспомнил, что, может быть, он видит ее в последний раз... но сейчас же прогнал эту мысль, потому что она могла разбить приятное беззаботное настроение. И ей он не сказал, какая его ждет перемена жизни, чтобы не опечалить ее и не нарушить необычайно приятного тона их отношений в этот последний вечер.
Ирина, уже смеясь и шутя, говорила о своей тревоге. И опять они оба удивлялись тому, что в ней могла родиться эта тревога и боязнь за него, человека для нее чужого... И вместе с удивле-нием была неожиданная радость совсем необычайной близости.
– Меня ввело в заблуждение то, что я представляла себе сильного человека таким, который сразу овладевает своим стремлением и во имя этого преодолевает все препятствия, не отступая ни на шаг, – говорила Ирина, идя рядом с Митенькой вниз по аллее к речке, тихая вода которой в запруженной части, выше мельницы, уже отражала на своей глади сквозь деревья предвечер-нее солнце.
– "Сколько людей, столько способов жить", – кажется, французская поговорка, – сказал Митенька. – Вот вы, если пойдете, то пойдете до конца, что бы ни случилось.
– ...Не знаю... – медленно проговорила Ирина, остановившись у скамеечки на берегу речки в конце парка. И она опять сощурила глаза, закусив губы; но сейчас же не спеша, но решительно прибавила: – Нет, знаю... конечно – до конца.
– Вот и мы кстати дошли до конца... сядем.
Ирина улыбнулась на шутку, и они сели на скамеечку. Она сидела, по своей привычке, облокотив руки на колено, и, положив на ладони подбородок, смотрела на опускающееся солнце. Митенька нарочно сел совсем близко от нее, и при каждом движении, когда на что-нибудь указывал рукой молодой девушке, он просто и как бы дружески прикасался своим плечом к ее плечу, точно стараясь дать ей почувствовать, насколько у них все просто и в то же время далеко от пошлой влюбленности и всего прочего из этой области.
Ирина при этом не отодвигалась, не оглядывалась на него. Казалось, она так же, как и он, понимала эти прикосновения и принимала их. Только она в это время как-то затихала вся и с особенным вниманием всматривалась во что-нибудь вдали и указывала иногда рукой Митеньке, все так же не оглядываясь на него.
– По вечерам это самое любимое мое место, – сказала Ирина, – я часто сижу здесь одна до темноты и смотрю на реку.
– А я часто по вечерам проходил по той стороне полевой дорожкой и не знал...
– Чего вы не знали?.. – тихо и не сразу спросила Ирина.
– Не знал того, что здесь сидит такой близкий, такой... странно близкий для меня человек.
Они долго сидели молча. Вечернее солнце, отсвечивая от воды золотистыми радугами, шло по стволам деревьев и по их лицам, обдавая их теплом.
– Хорошо?.. – спросил Митенька, опять наклонившись и прикоснувшись плечом к ее плечу.
– ... Хорошо... – тихо, совсем тихо ответила Ирина. И вдруг, побледнев, медленно, совсем по-иному подняла на него свои глаза...
LIII
В ожидании друзей на прощальную пирушку, Валентин вынес из кабинета еще кое-какие вещи профессора, чтобы было просторнее.
Валентин так и остался в этом кабинете на том основании, что все равно он скоро уедет. А профессор со своими книгами и рукописями переместился в светелку в мезонине, где немилосе-рдно нажаривало солнце, так что он даже иногда покрывал голову мокрым платочком.
Валентин, как истый джентльмен, даже спрашивал несколько раз профессора, не жарко ли ему там. В ответ на что Андрей Аполлонович испуганно схватывал его за руки и просил, ради бога, не беспокоиться, и Валентин, наконец, совсем перестал беспокоиться.
Отношения к баронессе Нине у них тоже хорошо разделились: за обедом профессор сидел сбоку жены с правой стороны, Валентин – с левой. Вечером они долго и приятно беседовали за чаем, потом переходили на диван; баронесса с каким-нибудь вязаньем, в котором у нее все уходили петли, мужчины вели долгую оживленную беседу об отвлеченных материях. Причем профессор всегда считал приятным долгом во всем соглашаться с Валентином, даже с некото-рым испугом поспешности, как бы боясь, чтобы собеседник не подумал, что он не согласен.
Профессор, как специалист в области права, обыкновенно говорил о том, какие формы жизнь примет через пятьсот, через тысячу лет. Причем с грустью замечал, что в настоящем приходится позорно пользоваться правом, которого не принимает сознание передовых людей, потому что оно, это право, опирается на насилие и материальный расчет. И, кроме того, очевид-но, оно не пойдет по тому пути развития, по которому бы следовало ему идти.
Валентин спокойно говорил, что пойдет и что человек со временем освободится от бремени культуры и недвижимости, дабы иметь возможность свободно передвигаться по всему миру.
– Совершенно верно, – говорил профессор.
Сам он боялся всяких передвижений и даже терялся, когда ему нужно было что-нибудь укладывать и собираться в дорогу. Но с Валентином соглашался из боязни оскорбить свои высшие отношения к нему.
Иногда баронесса Нина говорила, что у них дела по хозяйству идут все хуже и хуже, так как коров почему-то совсем не осталось.
– Тем лучше, – возражал Валентин, – что же хорошего – коров-то разводить!
– Как что хорошего! – с изумлением спрашивала баронесса. – У нас таким образом никакого имущества не останется. Я всегда содрогалась от ужаса, когда вы начинали говорить свои идеи о первобытности и о двух маленьких чемоданах, которые, по-вашему, каждый человек обязан иметь в будущем. И я теперь поняла, вдруг поняла, к чему ведут все эти ужасные идеи. Они когда-нибудь доведут нас до ужаса.
Вероятно, в тот момент, когда баронесса Нина говорила это, она была далека от мысли, что невинными ее устами говорит сам бог и что слова ее через несколько лет с такой неумолимой жестокостью оправдаются на ней самой.
– До какого же ужаса? – спокойно возражал Валентин. – Ко всему привыкнешь.
– Ну, Валентин, вы совсем безумный! Когда вы так говорите, я чувствую, что начинается какой-то кошмар. Зачем это нужно? Андрей Аполлонович, вы, может быть, того же мнения? Я вас спрашиваю, вы поняли меня? Да?
И, так как Андрей Аполлонович, растерявшись, не находил что ответить, за него отвечал Валентин:
– Ну, как же зачем? Тебе это необходимо, – испытаешь новые ощущения.
Когда не происходило подобных разговоров, всегда волновавших баронессу, жизнь текла в этой семье спокойно и мирно. После ужина Валентин и баронесса Нина прощались с Андреем Аполлоновичем и уходили спать, причем Валентин, к невыразимому огорчению баронессы, совсем почти переселился из ее спальни в кабинет, так как говорил, что это уже начинает быть похоже на оседлую жизнь и семейный очаг. Уходя, они желали профессору спокойной ночи, прося его не засиживаться долго и не утомлять себя. Андрей Аполлонович целовал руку жены, потом ее щеку и долго жал руку Валентину, благодаря его за приятное общество и с огромной пользой для него проведенный вечер.
Иногда баронесса Нина даже возвращалась в японском атласном халатике и кружевном чепчике и говорила:
– Андрэ, ради бога, не утомляй себя, не сиди долго. – Потом целовала его в голову, торопливо, мелко крестила его в висок, так как профессор неверующий позитивист – не мог сделать этого сам, и уходила.
Баронесса Нина, при первой своей встрече с Тутолминым, сказала:
– У нас все наоборот (меткое выражение профессора). Я сама немного поняла во всем этом. Но я счастлива, счастлива... Андрэ такой редкий человек. Валли такой редкий человек... И профессор говорит, что для него огромная польза от того, о чем они говорят. Сколько я потерпе-ла в своей жизни оттого, что все люди не могут быть такими. И как они полюбили друг друга! Как они бережно обращаются друг с другом! Помните, в каком ужасе я ехала от вас, когда полу-чилось известие о приезде Андрея Аполлоновича из Москвы? Я ведь приготовилась к крови. Вы помните? Да? И каждая женщина на моем месте тоже приготовилась бы к крови. Я знаю одно: когда Валентин уедет на эти свои возмутительные священные воды, для Андрея Аполлоновича будет большая потеря, то есть для его высшего. И для меня. И как мы с профессором ни упрашиваем его остаться, он не хочет, не хочет! Он говорит, что заведется какая-то оседлость и образуется очаг. Какой очаг – я тут ничего не понимаю. Ужасный человек! Боже, почему имен-но мне, а не кому-нибудь другому попадаются всегда такие ужасные люди! Павел Иванович, скажите хоть вы, почему?
LIV
Первым на прощальную пирушку прикатил Федюков на своей тройке буланых, в пыльнике с костяными пуговицами и хлястиком сзади. Потом Авенир с Александром Павловичем на паре разномастных кляч, в дребезжащем тарантасе, прогнувшемся на своих дрожинах.
Они вылезли все пыльные и, сойдя с тарантаса, отряхиваясь, долго хлопали себя по полам.
Владимир, в распахнутой поддевке и белом картузе на кудрявившихся волосах, привез Петрушу, о котором Валентин беспокоился, что он завалится спать после заседания суток на двое, дабы прийти в надлежащее равновесие от непривычки напряжения, и тогда придется уехать, не простившись с ним.
Оно так и было. Валентин так бы и уехал, не простившись, если бы не Владимир, который, заехав за Петрушей, сначала просто будил его, но потом, схвативши обеими руками за его пудо-вые сапоги, почти стащил Петрушу на пол, напялил ему на голову картуз козырьком набок и повез с собой.
Сначала гости нерешительно и нескладно толпились, потирая руки, и отвечали благодар-ностью на предложение хозяйки садиться и просьбой не беспокоиться.
В столовой уже устраивался чай и закуска, которую подавала полногрудая горничная в белом фартучке.
Авенир, не теряя времени, взялся за профессора. Разговор, конечно, зашел о будущем и о путях к этому будущему.
– Сильный природный ум, – сказал Валентин профессору, как бы рекомендуя ему Авени-ра, которого тот видел несколько раз в прошлом году и с тех пор его боялся, так как Авенир с первых же слов стал кричать и размахивать руками.
– Сильный ли, не мне судить, но что природный – это верно, – сказал Авенир.
И жаркий спор загорелся.
Петруша, по своему обыкновению, занял первый попавшийся стул у двери и сел, положив толстые увесистые руки симметрично на колени. Завязавшийся разговор, очевидно, мало имел отношения к его внутреннему миру, и он больше развлекался обозрением стен или поглядывал на пол и на свои сапоги, причем даже с некоторой мелькнувшей тревогой проследил от передней до стула свой путь, который, хотя и слабо, но был отмечен, ввиду случившегося накануне дождя.
Владимир, чтобы скорее перейти к более существенному, подошел осторожно к Валентину, сидевшему в кресле между схватившимися – профессором и Авениром, – и тихонько спросил его:
– Суть дела-то будет? А то, брат, я этой чертовщины не понимаю.
– Будет, – сказал Валентин, закинув через спинку кресла голову и посмотрев на Владими-ра. – Только много нельзя, потому что неудобно перед профессором.
Владимир озадаченно оглянулся на профессора.
– Ничего... А где? Здесь или на природе? Пожалуйста, давай на природе. Ночь, брат, нынче будет, какой на твоем Урале никогда, небось, не бывает. Полнолуние!..
– Полнолуние! Это хорошо,– сказал Валентин.– Может быть, это и Петруше понравит-ся?
– Тогда бы я сейчас пошел, разыскал подходящее местечко, – шепнул Владимир. – Тут надо, брат, как следует, а то видим тебя в последний раз. Кое-как не годится. – И он скрылся.
В это время как раз подъехал запоздавший Дмитрий Ильич. Раздеваясь в передней, куда Валентин с предупредительностью хозяина вышел к нему навстречу, Дмитрий Ильич что-то тревожно спрашивал у него, потом, как бы получив желательный для него ответ, вошел вместе с Валентином в гостиную. Причем у него был такой радостно-возбужденный вид, что все даже спросили, в чем дело. Но Валентин, переглянувшись с Митенькой, сказал, что это секрет, кото-рый будет объявлен некоторое время спустя.
Очевидно, готовилась открыться какая-то неожиданность.
А минут через пять в комнату шумно влетел Владимир и крикнул Валентину, что он нашел!
И когда для всех разъяснился истинный смысл этого восклицания, то было решено, что в доме выпьют только по стакану чаю и сейчас же предпримут все к переноске подлежащих предметов в отысканное Владимиром местечко.
Так и сделали.
Владимир, почувствовавший под ногами более твердую почву, чем сомнительные философ-ские разговоры, сейчас же вступил в контакт с горничной в фартучке с бантиком и с другой, одетой менее щегольски – без бантика, и скрылся с ними куда-то.
Через минуту они уже тащили в балконную дверь ковер и корзину со звякавшей в ней посудой. Очевидно, дело не обходилось и без того, чтобы в горячей работе не подтолкнуть одну из них в бок и не обнять другую, так как все время с их стороны доносились какие-то восклица-ния, похожие на те, когда человека, у которого заняты руки, неожиданно толкнут под бок или в какое другое место, боящееся щекотки.
И когда все было готово, Андрея Аполлоновича закутали пледами, дали ему в руки склад-ной стульчик и отправились на отысканное Владимиром местечко.
Видно было, что Владимир уже набил себе руку в отыскании подобных местечек. Ужин был приготовлен около ельника, шагах в пятидесяти от дома и недалеко от разрушенной церкви, на высокой сухой площадке.
Полная луна, высоко стоявшая посредине неба, освещала в упор эту площадку, и было так светло, что от сидевших людей на траву падали черные тени.
Прямо перед глазами бугор от площадки спускался зеленым откосом в лощину, за которой в туманном сумраке виднелось море вершин леса с остроконечными зубчатыми кучками елей. А направо, вдоль по лощине, все терялось в мглистом серебрившемся сумраке, и едва вырисовыва-лись далекий берег реки и бесконечные луга, где иногда мелькал и потухал далекий бледный огонек.
Все расселись: кто на коленях, подмяв под себя траву, кто сложив ноги калачиком, по-турецки. Профессора убедили разложить свой стульчик и сесть на него, причем человека три бросились ему помогать, несмотря на его усиленные и испуганные просьбы не беспокоиться.
А когда оказалось, что со стульчиком случилась какая-то неприятность и он не раскладыва-лся, несмотря на очередные усилия Авенира, Владимира и Валентина, – тогда попросили Петрушу. В руках Петруши вообще все вещи приобретали мягкость воска или хрупкость фарфора, в зависимости от их состава.
И действительно, у него стульчик сразу раскрылся, только внутри его что-то слабо трес-нуло.
– Пружинка какая-то отскочила, – сказал Петруша, отдавая раскрытый стульчик и что-то ища в траве под ногами. Но, не найдя, отошел на свое место, бывшее, как всегда, несколько в стороне.
Александр Павлович, любивший в качестве слушателя всякий спор, подсел к Авениру и профессору, продолжавшим развивать свою тему, и, приятно улыбаясь на разговор, подергивал свои свисшие книзу усы, подмаргивал глазом и любезно поддакивал, без дальних разговоров соглашаясь с тем из собеседников, который обращался к нему за подтверждением своей мысли.
И, хотя ему приходилось подтверждать самые противоположные мнения, его улыбка от этого не становилась нисколько менее приятной, и каждый спорщик не мог мысленно не отме-тить, какой это приятный человек, в котором без ошибки всегда можно найти поддержку.
Александру Павловичу, понимавшему толк только в собаках, пороше да в хорошей закусоч-ке после охоты, было и не важно, о чем они спорят. Важно было то, что собрались хорошие, умные люди и – говорят. И с ними было бы просто грешно в чем-нибудь не согласиться, раз это может доставить им удовольствие.
Митенька Воейков поместился на ковре рядом с хозяйкой. У него было такое настроение, какого, ему казалось, у него никогда не было.
Перед глазами еще живо стоял образ Ирины и взгляд, которым она посмотрела на него и который неожиданно сказал ему всё... И вот теперь вокруг были милые люди, волшебная лунная ночь, светлая, как день, с неясными сливающимися в матовом серебре далями, а в душе беспо-койно-радостное ощущение пережитого момента открывшейся любви к нему чудесной девушки.
В нем были такое счастье и полнота, что он не знал, куда излить ее.
– Итак... – сказал Валентин, поднимая налитый стакан вина, – последний день, друзья, я сижу с вами среди этой природы. Через несколько дней передо мной будет другая природа – дикая, первобытная, которой, к счастью, еще не коснулась рука человека. Меня влечет к неизве-стным берегам. Все неизвестное и неиспытанное имеет надо мной непреодолимую власть. Быть может, неумолимое время или какой-нибудь неожиданный ураган человеческой жизни, разрывая старые пределы, сотрет все это с лица земли, уничтожит эти леса и усадьбы, – все-таки тот факт, что мы сидели здесь в эту лунную ночь с поднятыми бокалами вина, – этот факт останет-ся вечно. Прошедшее имеет то преимущество перед будущим, что оно бесспорно и незыблемо. Выпьем!
Все, оживленно заговорив, потянулись со своими стаканами к Валентину, к хозяйке и к профессору, высоко надо всеми сидевшему на своем стульчике, исправленном Петрушей.
– Не забывай, Валентин!.. – сказал Владимир. – Хотел было я тебе показать свою дачу, но, видно, не судьба. – И он, выпив стакан, махнул рукой.
– Два месяца назад, – сказал Федюков, – мы говорили: через каких-нибудь семь дней Валентина с нами уже не будет. Теперь мы можем сказать, что через каких-нибудь семь часов его уже не будет с нами.
– Да, дни сменились часами, – сказал Валентин и прибавил: – А теперь я скажу новость, открою секрет. – Он на секунду остановился, дожидаясь, когда Владимир, лазивший на четве-реньках с бутылкой в руках по ковру, наполнит снова стаканы. – Новость эта заключается в том, что я еду не один...
Все удивленно переглянулись. А баронесса Нина растерянно взглянула на профессора, сидевшего на своем складном стульчике, и даже сделала движение протянуть к нему руки, как к божеству, за помощью. Очевидно, ей представилось, что это ей придется делить общество с Валентином среди первобытной природы, которой еще не коснулась рука человека, и варить ему нагишом уху.
– Я еду не один... – повторил Валентин, – все трудности путешествия пожелал разделить со мною наш общий друг Дмитрий Ильич, для которого это, кстати, является новой полосой жизни и отрешением от старой.
– Браво! – крикнул Федюков. – Еще герой!
– Браво!.. – закричали все. А баронесса Нина живо и удивленно оглянулась на Митеньку и смотрела на него некоторое время почти с выражением восторга и благодарности, как смотрит осужденная жертва на человека, идущего вместо нее на заклание.
– Вот благородный человек, Андрэ. Ты понял что-нибудь? – сказала она, обращаясь к мужу.
Внимание всех на несколько минут всецело сосредоточилось на Митеньке, как на герое. Даже забыли о Валентине. И Митеньке пришлось рассказать о своем отказе навсегда от старой жизни, с ее отречением от своей личности во имя общественности, и о своей уже оставленной новой жизни, с ее обратным отречением от общественности во имя своей личности, жаждавшей мещанского счастья и конечных земных целей устроения. И о предстоящей новой жизни с отречением от обеих прежних.
Авенир вскочил, как будто сказанное Митенькой озарило и зажгло его.
– Я ждал этого! – крикнул он, подняв вверх руку. – Я говорил уже и еще раз повторю, что мы – сфинксы. От нас не знаешь, чего ждать, и нам предстоит великое будущее. Мы принесли миру такое новое слово, которое перевернет все вверх тормашками и не оставит камня на камне от всей ветоши старой жизни. Отречься в один момент от всего проклятого наследства, накопленного кропотливой тупостью веков, найти новую светлую дорогу и от нее даже отречься – на это не способен ни один народ в мире.
– Верно! – крикнул Владимир, держа наготове свой стакан и думая своим восклицанием поставить точку и закрепить это хорошим глотком доброго вина.
Но Авенир точки не поставил, а, подняв свой стакан еще выше и для удобства несколько отойдя от ковра, продолжал тоном пророка, предсказания которого начинают сбываться на глазах у всех:
– Для нас нет ни прошлого, ни настоящего. Действительность для нас ерунда, сплошная ошибка или сырой материал. Ей мы никогда не сделаем никаких уступок и пойдем таким путем, каким не шел еще ни один народ в мире. А почему? Потому что в нас свежесть и самобытность, которая перевернет все к черту. У нас вера в идею, в порыв. У нас только какой-нибудь мерзавец будет заботиться об улучшении существования своей собственной персоны, о комфорте да о красоте, будь они трижды прокляты! Потому что мы настоящим не живем, а смотрим в будущее. Вся сила наша в будущем, когда мы всему миру покажем, на какие шутки мы способны!..
Он поперхнулся и, откашлявшись, крикнул с новой силой, широким жестом руки указывая на Валентина и Митеньку:
– Вот плоть от плоти и кость от костей наших! Они бросают всё и уходят... Куда? Неизвестно. На Урал? Не верю: они с полдороги повернут куда-нибудь, потому что Урал – это определенность, это точка. А наш дух в стремлении к беспредельности, а не в точках.
Идите же с богом, друзья! – воскликнул Авенир, издали протянув по направлению к ним руку. – А мы останемся у старых очагов и будем ждать, когда с рук спадут тяжелые оковы, и мы разбросаем эти очаги ко всем чертям.
– Верно! – крикнул Федюков.
Авенир, вошедший во вкус, не обратил на него внимания. Он как только добрался до возможности говорить, да еще впал в свой обычный тон пророчества, так остановить его было уже трудно. А спорить с ним и вовсе было невозможно, потому что он не слушал никаких возражений, громил всех и ходил по головам, не разбирая ни врагов, ни единомышленников. Главная же его сила была в том, что он верил в свою непогрешимость, так как говорил не за себя, а за весь народ, и притом говорил не о настоящем времени, которое можно было как-то учесть, а всегда о будущем, которого учесть было невозможно.
– Нам дана великая земля! – продолжал он, став на кочку и подняв стакан еще выше. – И, если только внешние условия переменятся и с рук спадут оковы, прогнивший Запад с его механикой, культурой и этой своей красотой – будь она проклята! – только ахнет от того, как мы мимо культуры и прочей дребедени сразу шагнем лет на тысячу вперед.
Профессор, предупрежденный Валентином относительно сильного природного ума Авени-ра, сидя против него на своем стульчике и моргая, смотрел через очки на Авенира, не отрываясь, и слушал с величайшим вниманием. Но при последней фразе он счел своим долгом вмешаться.
– Мы должны, как и все, идти путем эволюции к истине, а она одна для всех.
– Да на что нам нужна ваша истина? – крикнул Авенир. – Нам правду подай, и такую правду, чтобы спасла весь мир. Вот тогда мы, может быть, еще поговорим с вами. Да и то еще только может быть, – прибавил он, подняв над головой руку и погрозив указательным паль-цем. – А этих всяких погремушек нам даром не надо.
– Верно, голубчик, верно, – сказал Александр Павлович, не потому, что он понял и оценил мысли Авенира по существу, а потому, что ему хотелось чем-нибудь поощрить Авенира, который начал уже хрипнуть и два раза вытирал пот со лба.
Авенир действительно охрип. Он взялся за горло одной рукой, а другой сделал жест, обоз-начавший, что, если бы не ограниченность сил в голосовых связках, он говорил бы с удовольст-вием хоть еще два часа.
После его громкого голоса наступила тишина. Некоторое время все молчали.
– А ночь-то, ночь-то... – сказал кто-то.
Все невольно посмотрели кругом. И действительно, ночь была хороша: внизу под лесом, совсем черным с теневой стороны, над речкой-ручьем залег плотный туман, растянувшийся седым валом по всей лощине. Дальше, за лощиной, стоял темнеющий лес, и над ним вдали тоже белел туман, расстелившийся кое-где легкой пеленой над серыми чащами. А направо по лощине без конца уходили и стелились дали лугов, подернутые мглистой прозрачной дымкой, освещен-ной сверху светом луны. Виднелись разбросанные деревни, спавшие глубоким сном в месячном сиянии, и в сырой росистой траве неумолкаемо трещали ночные кузнечики.
Митя Воейков лежал, слушал и пил, с наслаждением отдаваясь легкому приятному опьяне-нию и от вина, и от близости женщины, и от неясного лунного полусвета, в котором, казалось, что-то жило и шевелилось.
Он лег на спину, лицом к небу, – так что его откинувшаяся рука лежала на платье баронес-сы, – и смотрел вверх. Фосфорический, точно движущийся сам в себе, лунный свет был разбит над всей бесконечной далью лесов, полей и лугов, спавших в ночном покое.
