Текст книги "Дочь палача и дьявол из Бамберга"

Автор книги: Оливер Пётч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Между тем они обошли собор. Сзади к нему примыкала похожая на парк долина, обнесенная высокой стеной. Как и в замке Гейерсвёрт, здесь тянулись живые изгороди и росли аккуратно подстриженные кусты. Искусственный водопад журчал над небольшим водоемом, вода, стекая каскадами, разбегалась мелкими каналами и ручьями. Между ними стояли клетки и вольеры всевозможных размеров, и отовсюду доносился свист, щебет, визг, шипение и изредка – рев.

– Зверинец епископа, – пояснил Самуил изумленному другу и показал на клетки. – Здесь он любит бывать больше всего. Если тебе что-то нужно от него, то хорошо бы просить об этом здесь. Тогда он, скорее всего, будет в хорошем настроении.

Спускаясь по узкой гравийной тропе, что серпантином сбегала на дно долины, Симон разглядывал многочисленные клетки и вольеры по краю дорожки. Он смотрел сначала на пестрых райских птиц с длинными хвостами, потом на бегающего кругами бурого медведя, гордых павлинов, ручных косуль и странных морщинистых ящериц, закованных в круглые панцири. Один загон с поваленным деревом, похоже, пустовал. Но в соседней клетке с визгом лазали по жердочкам мохнатые зверьки и злобно сверкали глазками на любопытных двуногих. Они походили на крошечных людей, и лица их напоминали Симону нарисованные мелом черепа.

– Господи, это еще что такое? – спросил он с ужасом и удивлением. – Я еще ни разу не видел таких зверей.

– А, это так называемые беличьи обезьяны, – пояснил Самуил и двинулся дальше. – Их привезли из Нового Света, подарок баварского курфюрста Фердинанда Марии. У епископа есть еще несколько капуцинов и несколько обезьян покрупнее. Иногда во время приемов он выпускает их порезвиться на радость дворянству. Сейчас Ринек пытается раздобыть носорога. Громадная такая зверюга! При португальском дворе вроде был такой, но, к сожалению, утонул во время наводнения. А еще тут есть…

Самуил вдруг замолчал. За кустом, остриженным в форме шара, показалась очередная клетка с фазанами. Перед ней стоял полный человек в пурпурной мантии и бросал птицам корм.

– Ага, вот и его преосвященство, – продолжил Самуил и решительно взглянул на Симона. – Что ж, попробуем. Будем надеяться, что у епископа хороший день.

Из-за кустов неожиданно шагнули два стражника. Завидев двух незнакомцев, они с недоверчивым видом взяли алебарды наперевес. Однако епископ тоже заметил Самуила с Симоном, радостно улыбнулся и махнул стражникам рукой.

– Глупцы, вы разве не узнали моего дражайшего доктора? Оставьте нас одних. – Он отложил шелковый мешочек с кормом и протянул руку с епископским перстнем: – Мастер Самуил, рад вас видеть! Как я слышал, ртутные растирания неплохо помогают моей любимой Франческе. Я вам очень признателен.

– Для меня честь служить лейб-медиком столь милостивой особе.

Самуил низко поклонился и поцеловал перстень. Потом украдкой покосился на Симона и дал понять, что ему тоже следует выказать свое уважение епископу.

– Что ж, вижу, ваш уважаемый коллега тоже здесь, – проговорил Ринек и улыбнулся, когда Симон коснулся губами холодного металла. – Надеюсь, вам нравится в Бамберге.

– Пре… превосходный город, – выдавил Симон, поднимаясь. – Чудесный город. И новый дворец на вершине холма станет жемчужиной в этой короне.

«Господи, что я такое несу! – пронеслось у него в голове. – И таким вот льстецом приходится быть в услужении у власть имущих?»

Епископ кивнул:

– Действительно. Хотя некоторые тревожные события, к сожалению, подпортили общую картину. – Он взглянул на Самуила. – Что касается этой истории с оборотнем, я слышал, уже нашелся подозреваемый. Какой-то парень из этой бродячей труппы артистов… – Он покачал головой. – Что вы на это скажете, доктор? К какому заключению пришла ваша комиссия? Неужели речь действительно идет об оборотне?

Позади вдруг завизжали обезьяны, и Симон вздрогнул.

– Вот об этом мы и хотели поговорить с вами, ваше преподобие, – начал Самуил с серьезным видом. – Мы сильно сомневаемся в виновности этого человека. В то время, когда только начали пропадать люди, упомянутых артистов еще не было в городе. У молодого человека просто нашли несколько волчьих шкур, только и всего.

– Хм, Харзее смотрит на это иначе… Он считает, что, допросив этого парня, мы выявим других оборотней.

– А вот я опасаюсь всеобщей паники, как во время тех жутких преследований, – возразил Самуил. – Мальчишка назовет любого, кого вспомнит. А горожане и без того в смятении. Спешка тут непозволительна.

Филипп Ринек задумчиво склонил голову, потом снова взял шелковый мешочек и принялся кормить фазанов, издавая при этом успокаивающие, воркующие звуки.

– Я крайне огорчен тем фактом, что стражники схватили одного из артистов, – проговорил он через некоторое время. – Я так предвкушал представление этой труппы в замке Гейерсвёрт, тем более что послезавтра нас собирается навестить вюрцбургский епископ… Правда, есть и другие артисты…

– Мальчик невиновен, это уж точно, – возразил Симон и только потом спохватился, что перебил самого архиепископа.

Ринек взглянул на него с раздражением.

– Уверен, вновь собранная викарием комиссия придет к иному заключению, – холодно сказал он. – И, если я все правильно понял, ни вы, ни доктор Самуил в этом узком кругу не состоите. Лишь члены комиссии решают, кого следует допросить.

– Но они действуют с вашего согласия, – мягко возразил Самуил. – Мы только просим вас немного отложить допрос. У нас уже есть кое-какие улики, которые приведут нас к настоящему преступнику.

Симон сглотнул. До сих пор он говорил лишь о том, чтобы вытащить невиновного из лап когтей правосудия. Последним своим высказыванием Самуил слишком уж много на себя брал. Фронвизер понимал, что друг ставит на карту не только свою добрую репутацию, но, возможно, и свое положение лейб-медика при епископе.

– К настоящему преступнику? – Ринек нахмурил лоб. Он вдруг растерялся. – Значит… у вас есть определенные соображения насчет этих шкур? По-вашему, кто-то из свидетелей видел больше?

– Вы знаете, что я думаю об этих так называемых свидетелях, – ответил Самуил. – Сторож был в стельку пьян, а остальные просто сплетники. По мне, так люди всё выдумывают, лишь бы поважничать… Нет, речь здесь идет скорее о похищении. Кто-то за этим стоит, и это не обязательно оборотень.

– Не оборотень? Ну, раз вы так считаете…

Епископ продолжал кормить фазанов, при этом явно над чем-то размышляя. Наконец он с широкой улыбкой снова обратился к гостям:

– Может, вы и правы, доктор. Если этого парня допросить, он и других артистов, наверное, окрестит оборотнями, лишь бы спасти свою жалкую жизнь. Тогда о представлениях можно забыть. К тому же епископ Йохан Филипп фон Шёнборн – мой хороший друг и, к сожалению, не сторонник инквизиции. – Он отшвырнул мешок и потер мясистые руки. – Мы повременим с пыткой до конца представления. Хотя… – Епископ помедлил, после чего воодушевленно продолжил: – Ха! Даже не одно, а сразу два представления в честь вюрцбургского епископа! Он все-таки настоящий курфюрст.

– Два представления? – переспросил Симон растерянно. – Боюсь, я не понимаю…

Ринек лукаво ухмыльнулся, как маленький озорник.

– Ну да… Я по недоразумению разрешил еще одной труппе остаться здесь на зиму. Их режиссер родом из прекрасной Франции и совершенно сбил меня с толку своим сладкоречием. А две труппы для порядочной епархии, коей является Бамберг, – это уж слишком. Харзее, проявляя порой чрезмерное усердие, уже из-за первой труппы совершенно меня извел. – Он на мгновение закатил глаза, а потом радостно продолжил: – Да, мы устроим состязание. Два представления, по одному от каждой труппы. И все это пред судом его курфюршеского преосвященства, епископа Вюрцбурга, и всех горожан. Чье представление окажется лучшим, тот и останется в городе. Ну, как вы на это смотрите? Разве не превосходная идея? Я тем самым убью разом трех зайцев. Учтиво избавлюсь от одной из трупп, угожу курфюрсту и добьюсь расположения горожан. Даже спустя годы они будут говорить о радушии своего владыки.

Он вопросительно взглянул на своих гостей, как если бы повар предложил какое-нибудь особенное блюдо.

– Э… замечательное предложение, ваше преосвященство, – ответил Симон. – Значит, для Матео есть надежда?

Епископ наморщил лоб:

– Что еще за Матео?

– Мальчишка, который сидит в тюрьме, как предполагаемый оборотень.

– Вот как… Что ж, как я уже сказал, до представления его не тронут. Удачное решение для всех сторон. – Епископ, невероятно довольный собой, улыбнулся Самуилу: – Я очень признателен, что вы подсказали мне эту чудесную мысль, доктор. Буду рад видеть вас и вашего друга на представлении.

Ринек снова взялся за мешочек и небрежным жестом отпустил гостей, даже не взглянув на них.

– Всего доброго. Мне еще обезьян надо покормить. Этот зверинец отнимает уйму времени.

* * *

– Проклятье, ты же знаешь, где Барбара! Говори, или…

– Или что? – Магдалена невозмутимо смотрела на отца. – Растянешь меня на дыбе, если я не скажу? Повыдергаешь ногти или зажмешь пальцы в тисках? М-м-м?..

– Надавать тебе по заднице было бы достаточно. Жаль, что лет тебе уже многовато…

Куизль ворчливо отмахнулся и погрузился в угрюмое молчание. Затем откинулся на спинку стула, вставил в рот трубку и скрылся в клубах дыма. По закрытым ставням барабанил нескончаемый дождь. Симон, сидевший рядом с палачом, в очередной раз пытался уладить спор. Цирюльник уже несколько часов как вернулся от архиепископа. Так постепенно наступил вечер.

– Магдалена пообещала Барбаре, что не скажет вам, где она прячется, – начал Симон примирительным тоном. – Если Магдалена нарушит это обещание и вы вернете Барбару силой, то та снова сбежит от вас при первой же возможности. Это ни к чему не приведет.

Якоб продолжал молчать, клубы дыма зловещими духами поднимались к потолку. За столом царило напряжение, и Магдалена уже не могла этого выносить.

«И почему отец всегда такой твердолобый?» – подумала она.

В воздухе еще витал запах ужина из сала, бобов и пшена. Посреди стола стояла широкая сковорода, из которой ели всем семейством. Петер и Пауль, сытые и счастливые, играли с кошкой на устланном тростником полу; они, единственные из всех, пребывали в хорошем настроении. Лишь изредка Симону приходилось вмешиваться, когда Пауль тянул кошку за хвост или подносил к ее шерсти горящую лучину.

Еще во время ужина отец пытался вызнать у Магдалены, где находится ее младшая сестра, но она упорно молчала. Бартоломей между тем без лишних слов, но с громким чавканьем поглощал жаркое. Магдалена не сомневалась, что после свадьбы Катарина быстро отучит его от подобных манер. Однако сейчас будущая невеста Бартоломея благочинно ночевала в отчем доме недалеко от Песочных ворот.

Через некоторое время прокашлялся Георг:

– Мы с дядей ближе к вечеру были в тюрьме в часовне Святого Фомы, что рядом с собором, – начал он бодрым голосом, чтобы немного поднять настроение. – Там, при Старом дворе, держат преступников, которые представляют для епископа особую важность. Нам удалось заглянуть в камеру этого Матео. Учитывая обстоятельства, он довольно неплох. Если то, что рассказал Симон, подтвердится, в ближайшие дни ему ничего не грозит. Но парень, конечно, жутко напуган.

Фронвизер рассказал остальным о намерении архиепископа устроить состязание между двумя труппами и о том, что допрос Матео отложен до конца этого состязания. В целом Симон не зря ходил к епископу, хотя Магдалена понимала, что они тем самым выиграли лишь небольшую толику времени.

– Вам удалось поговорить с ним? – спросила она у младшего брата.

Георг пожал плечами:

– Так, пару слов. Он клянется, что невиновен. Но у него уже есть кое-какие подозрения…

– Жискар и его труппа, полагаю, – перебила его Магдалена. – Такое вполне можно представить. Все-таки Матео днем раньше подрался с его людьми, а в комнату с сундуками артистов мог войти кто угодно. Кроме того, Жискар может надеяться, что теперь и других людей сэра Малькольма заподозрят в том, что они оборотни. Тем более что Матео скоро подвергнут пыткам. – Она взглянула на дядю: – Ты поможешь нам оттянуть допрос до тех пор, пока мы не разыщем настоящего преступника?

Бартоломей вытер рот от остатков жаркого и язвительно рассмеялся:

– Ха, вы серьезно думаете, что пройдетесь по улицам Бамберга, схватите этого оборотня, или кого там еще, и выручите своего Матео? – Он покачал головой: – Забудьте об этом. Даже если вам удастся выяснить, кто или что стоит за этими похищениями, охота не прекратится. Так было и во время прошлых преследований. Начинается большая чистка.

– И ты на этом неплохо заработаешь, верно, братец? – донесся из-за клубов дыма голос Куизля. – За каждый костер получишь добрых двадцать гульденов… Скажи честно, может, и за этот чудный дом заплатили казненные колдуны и ведьмы? Может, это один из тех домов, что опустели, потому что хозяев на тот свет спровадили? Урвал и себе кусок, разве нет?

– Что ты несешь такое, черт тебя подери!

Бартоломей стукнул ладонью по столу с такой силой, что дети с перепугу залезли к маме на колени. Голос у него немного дрожал, и Магдалена не в первый раз отметила, что дядя был вовсе не таким черствым, каким иногда выказывал себя.

– Кто ты такой, чтобы пытаться судить меня, Якоб? – продолжал он обиженно. – На твоей совести людей не меньше!

– Среди них не было ни одной ведьмы, Бартоломей. Все, кого я казнил, умерли с полным на то основанием. А если нет, то я по крайней мере не затягивал их страдания без нужды. Можешь ты сказать о себе то же самое?

Бартоломей сжал губы в тонкую линию.

– Дьявол, я не имею никакого отношения к тем преследованиям. Я приехал в Бамберг позже. Место было свободным, потому что… потому что прежний палач просто сгинул. Исчез без следа после того, как замучил и казнил сотни людей.

– И все-таки его деяния перешли к тебе, как проклятие, – проговорил Якоб.

Бартоломей вдруг вскочил. Казалось, он готов вцепиться брату в горло.

– Узнаю старшо́го, самого умного! – крикнул он. – Все-то он лучше всех делает… Ты такой умный, Якоб, прав во всем… Тогда расскажи своим любимым детям, как ты сам однажды смылся. Знаешь, сколько мне тогда было, Якоб? Или уже забыл? Двенадцать! Нашей сестренке, маленькой Элизабет, – три! И ты просто бросил нас в беде!

– Я… у меня были свои причины.

Магдалена в недоумении посмотрела на отца. На лице его вдруг отразилось смятение, он стал нервно попыхивать трубкой.

– Бросил в беде? – переспросила женщина. – Ты никогда не рассказывал нам, что произошло, когда ты ушел из Шонгау. Почему ты…

В это мгновение в дверь яростно постучали.

Все на секунду затаили дыхание. Потом Бартоломей нетерпеливо окликнул:

– Кто там еще?

– Это я, Катарина. Открой, пожалуйста! Я… я…

Голос у Катарины дрогнул и перешел в жалобный плач. Бартоломей тут же вскочил и устремился к двери. Когда он распахнул ее, невеста бросилась к нему со слезами. Она вымокла до нитки и задыхалась так, словно бежала всю дорогу.

– Что стряслось? – спросил Бартоломей осипшим голосом.

Магдалена впервые увидела в его глазах проблеск страха. Катарина не ответила и продолжала плакать, тогда Бартоломей принялся трясти ее. Петер с Паулем тоже испуганно заревели.

– Катарина, скажи уже что-нибудь! – крикнул палач сквозь шум. – Что, черт возьми, случилось?

– Они… они запретили! – выдавила наконец Катарина. – Просто взяли и запретили!

Бартоломей взглянул на нее в недоумении:

– Кто запретил и что?

– О Господи, я, кажется, догадываюсь, – прошептала Магдалена Симону, который, как и остальные, растерянно взирал на дородную женщину.

– Нашу свадьбу, что же еще! – ответила Катарина срывающимся голосом, затем достала большой платок и громко высморкалась. – Благородным советникам неугодно, чтобы мы праздновали в Банкетном доме! Отец… отец только что вернулся из ратуши, там ему и сообщили. Нечестивому палачу нельзя справлять свадьбу среди порядочных людей. Распоряжение викария!

– Будь неладен этот Харзее, – пробормотал Симон. – Этого следовало ожидать. Псина набожная… Для него конец света наступит, если хоть на шаг выйти за рамки дозволенного.

На мгновение воцарилось молчание, прерываемое лишь всхлипами Катарины и ревом детей. Бартоломей с явным облегчением покачал головой.

– Господи, я-то уж думал… – вздохнул он. Потом строго взглянул на Катарину: – Нельзя было подождать с известием до завтра? Ты хоть знаешь, как опасно бродить по улицам после наступления темноты? Черт знает что могло случиться!

– Разве ты не понимаешь, что это значит, Бартоломей? – посетовала Катарина. – Нам все придется отменить! Музыкантов, еду, вино, украшения…

– Так отпразднуйте здесь, в доме, – предложил Якоб; сидя на лавке, он курил и следил за происходящим. – Как мы с моей Анной. Все равно тут куда лучше и приятнее. Кому нужна вся эта роскошь? – Он покачал головой. – Вам же не жениться запретили, а только праздновать в Банкетном доме, верно?

– Не то чтобы в радость соглашаться с братом, но он прав, – проворчал Бартоломей. – У меня эти празднества все равно только ужас вызывают. Мы просто отзовем большинство приглашений, ты приготовишь нам вкусного жаркого, будет пара бочонков пива, и потом…

Его последующие слова заглушил плач Катарины. Бартоломей с Якобом недоуменно переглянулись. Георг тоже нахмурил лоб.

– Боюсь, вам, мужчинам, этого не понять, – заявила Магдалена.

Она встала и в утешение обняла свою будущую тетку, сотрясаемую рыданиями.

– Катарина уже столько сил вложила в приготовления к празднику. Для нее этот запрет как пощечина. Стольким людям придется теперь отказать. Одно лишь это больно бьет по ее честолюбию…

– Пусть привыкает, раз выходит за нечестивого палача, – проворчал отец.

– Неужели нет никакой возможности переубедить Совет? – спросил Симон.

Однако Бартоломей отмахнулся:

– Вот еще! Совет не станет затевать спор с викарием ради такой ерунды.

– Ерунды? – Катарина одарила его гневным взглядом. – Это не ерунда! Это, черт подери, наша свадьба!

Она была вне себя. Магдалена еще ни разу не видела ее такой злой и решительной.

– В любом случае я не собираюсь праздновать в этой затхлой комнате, пока не испробую все возможности. – Катарина воинственно вскинула голову. – Я попрошу отца, чтобы он настоял. Может… может, мы займем малый зал в «Лешем», это всех устроило бы. Придется, конечно, перенести свадьбу, пока все не выяснится. Может, викарий только из-за этого оборотня голову потерял, и скоро…

– Перенести? – Куизль вынул трубку изо рта; у него даже лицо чуть побледнело. – Ты собираешься перенести свадьбу? Но и мы не можем вечно торчать в Бамберге!

– Если не ошибаюсь, вам все равно придется задержаться здесь из-за твоей своенравной дочери, – сухо ответила Катарина; похоже, к ней вернулась былая самоуверенность. – Несколько лишних дней роли не сыграют.

Она повернулась к будущему супругу:

– Сегодня я переночую здесь, в комнате. И без тебя, как и подобает. Ты поспишь на чердаке, а завтра посмотрим, как быть дальше. И, Бартоломей… – Катарина подобрала подол юбки и вытерла палачу бороду от остатков еды. – Прошу тебя, умывайся почаще. Иначе тебе и после свадьбы частенько придется спать одному. Всем спокойной ночи.

Она шмыгнула напоследок, утерла слезы и с гордо поднятой головой направилась в спальню и громко хлопнула за собой дверью.

Якоб ухмыльнулся и подмигнул брату.

– Знаешь что, Бартоломей? – сказал он, заново зажигая трубку. – Мне нравится твоя будущая жена. Она в точности как моя Анна, помилуй Господь ее душу. Хоть в этом мы с тобой на равных.

Спустя примерно час Симон с Магдаленой лежали в спальне под крышей и вслушивались в унисонный храп Якоба и Бартоломея, доносившийся из соседней комнаты. Петер и Пауль спали рядом на соломенных матрасах и набитых конским волосом подушках. Симон различал их очертания в темноте. Петер крепко обнял младшего брата, словно должен был защитить его от всех опасностей мира.

В такие моменты Симон вспоминал маленькую Марию, которая так скоро их покинула. И чувствовал, что Магдалена думает о том же.

Она приподнялась на руках и задумчиво смотрела на сыновей. Супруги уже долго хранили молчание, и тут Магдалена прошептала:

– Надеюсь, Катарина сможет родить, несмотря на возраст. Из нее вышла бы хорошая мать.

– Да, верно.

Симон рассеянно покивал. Его не оставлял один вопрос, который непременно следовало обсудить с Магдаленой. Он не знал, уместно ли это сейчас, но для такого, наверное, никогда не найдется подходящей минуты.

– Эта свадьба… – начал он неуверенно. – И то, что Катарина переносит ее… эмм… весьма печально.

– Но вполне разумно, – перебила его Магдалена. – Я и сама сделала бы все возможное, лишь бы не праздновать в этой дыре. Вспомни нашу собственную свадьбу, когда секретарь Лехнер дал нам свое согласие.

Фронвизер невольно улыбнулся. Свадьба тогда стала возможной лишь после того, как он, Симон, отказался от должности начинающего лекаря. Лишь став простым цирюльником, он смог взять в жены дочь палача. Им позволили отпраздновать событие в одном из простеньких трактиров. Не в «Звезде», конечно, но с некоторой долей роскоши, большим количеством вина, зажаренным поросенком и полудюжиной музыкантов. Праздник обошелся им в целое состояние, и Симону пришлось даже продать несколько своих любимых книг.

– Катарину легко понять, – продолжала Магдалена. – А Бартоломей, кстати, такой же мужлан, как и папа. Будь их воля, они бы, наверное, праздновали с двумя вполне определенными гостями – с бочонком пива да горшком лукового супа. С ними, по крайней мере, разговаривать не нужно.

Симон вздохнул:

– Но твой отец все-таки прав. Мы не можем оставаться здесь вечно. Уже месяц, как мы уехали из Шонгау! Мои пациенты ходят сейчас к этому новому лекарю… Если задержаться еще, они так и останутся у него, и можно будет закрывать купальню.

Магдалена смерила его мрачным взглядом:

– Что ты хочешь сказать этим? Что нам не стоит дожидаться свадьбы?

– Э, ну да… – замялся Симон. – Если мы и в самом деле задержимся, то я думал…

– Забудь об этом. – Женщина снова откинулась на кровати. – До тех пор, пока Барбара не вернется, мы все равно никуда не уедем. А Барбара будет прятаться до тех пор, пока отец не придумает, как помочь Матео.

– Ты понимаешь, что это означает?

Симон почувствовал, как в нем вскипает злость. О нем-то кто-нибудь вообще подумал?

– У меня, как и у твоего отца, осталась в Шонгау работа! – проворчал он. – Хочешь, чтобы мы потеряли ее? Ты хоть подумала о том, что скажет Лехнер, если его палач и местный цирюльник еще на пару недель останутся в Бамберге?

– Никто не говорил про пару недель, – успокоила его Магдалена. – Во всяком случае, Катарина просила подождать еще несколько дней. К тому же отец ни за что не уедет без Барбары, это уж точно.

– Замечательно, – простонал Симон и опустился на подушку. – Каждый день, проведенный здесь, обходится мне в состояние… И почему мы вечно ввязываемся во всякие приключения, будь они неладны? Все, что я хочу, это жить порядочной жизнью цирюльника.

– Может, у Бога на тебя другие планы… – Магдалена широко улыбнулась и поцеловала Симона в лоб, но потом лицо ее снова стало серьезным. – Хотелось бы мне знать, что произошло тогда между отцом и дядей. Бартоломей, видно, и в самом деле принял это очень близко к сердцу. – Она вздохнула: – Мне иногда кажется, что я отца вообще не знаю.

– Не ты одна. Его никто не знает. – Симон глубоко вздохнул и закрыл глаза. – Наверное, он и сам себя толком не знает.

* * *

Старинный дом в Лохау у подножия Домберга скрипел и постанывал, точно крупный зверь. Дождь за последний час лишь усилился, и порывистый ветер время от времени сотрясал ставни на окнах, словно просился внутрь, громко и настойчиво.

Закутанная в шерстяные одеяла, Магда Готцендёрфер сидела одна в большой комнате в своем кресле. В камине потрескивал огонь, но дрова были слишком сырые, и лишь тусклое синеватое пламя обгладывало поленья. Было холодно, как в конце ноября, ноги Магды ныли от подагры, и нескончаемое хлопанье ставней действовало на нервы.

Старая вдова никогда не любила этот дом. Слишком он был большой, слишком часто здесь дуло, и каменный пол в передней и на кухне даже в разгар лета был холодный как лед. Кроме того, постоянно возникали трудности с прислугой, так как простые люди были твердо убеждены, что здесь водились призраки. Прежде Магда лишь качала на это головой, однако ночами, вроде этой, и сама начинала верить в злых духов.

Особенно с тех пор, как ее стали мучить эти кошмары.

Покойный муж, некогда влиятельный советник Эгидий Готцендёрфер, купил этот дом тридцать лет назад за смешные деньги. Это был один из тех домов, что остались пустовать, когда схлынула последняя крупная волна ведовских процессов. Когда-то он принадлежал почтенному семейству Хаан. Доктор Георг Хаан заполучил титул канцлера, и его семья владела несколькими домами в городе. Но потом их внезапно заподозрили в колдовстве – и всем семейством, одного за другим, отправили на плаху или на костер.

Многие были уверены, что души Хаанов по-прежнему бродят по дому, не зная покоя. И с некоторых пор Магда действительно чувствовала, что эти души преследуют ее. Они приходили к ней в кошмарах, гнались за нею и терзали. Ребенком Магда всегда боялась Дикой своры, особенно в святочные ночи, когда эти жуткие духи убиенных мчались по воздуху вместе с собаками, лошадьми и прочим зверьем.

В кошмарах эти духи увлекали Магду в преисподнюю.

Очередной порыв ветра рванул ставни, и женщина вздрогнула. В свои почти восемьдесят лет она жила одна в большом доме, дети и родственники умерли или разъехались по другим городам. Лизбет, единственная служанка, давно отправилась спать. Лизбет была болтливой и глупой, но она единственная согласилась прислуживать в доме, кишащем призраками. И хотя Магда терпеть не могла свою служанку, сейчас она была рада, что Лизбет рядом. В собственных четырех стенах она, конечно, чувствовала себя в относительной безопасности, и все-таки страх, несмотря на теплые одеяла, холодил спину.

Час назад, уже после того, как смолкли крики стражников, призывающие горожан расходиться по домам, Магда услышала торопливые шаги перед домом. Она выглянула сквозь тонкую щель между ставнями и увидела Катарину, дочь секретаря Иеронима Хаузера. Эгидий часто вызывал еще молодого Иеронима в ратушу, так Магда и узнала его полную дочь. Что ей понадобилось на улице в этот час? Поговаривали, что она скоро выйдет за местного палача. За того угрюмого типа, про которого ходили слухи, будто он пьет кровь казненных и продает магические амулеты…

Может, и такие амулеты, которые превращают человека в оборотня?

Магда поежилась и плотнее закуталась в одеяла. Служанка рассказывала, что на рынках ни о чем другом и не говорят, кроме как об этом ужасном оборотне. По слухам, он погубил уже немало народу, и горожане, судя по всему, уже собрали ополчение, так как не доверяли ни городскому совету, ни даже епископу. Магда знала, как любит преувеличивать Лизбет, однако она сама во время немногочисленных встреч с другими вдовами слышала о пропавших людях. Среди них были и два старых советника, Георг Шварцконц и Тадеуш Васольд, с которыми водил знакомство ее муж, умерший десять лет назад. Они вместе заседали в различных комиссиях, вместе богатели, обретали власть и заплывали жиром. Казалось, оборотень ни перед кем не делал различий и убивал всех, до кого только мог добраться. Бедных и богатых, старых и молодых, мужчин и женщин… Не исключено, что толстуха Катарина станет следующей. И чего этой дурехе вздумалось бродить в такой час по улицам? Сама будет виновата, если…

Тихий стук прервал ее размышления. Сначала Магда не смогла определить, откуда он доносится, слух подводил ее. Но едва она различила источник звука, волосы на затылке стали дыбом.

Что-то стучало в ставни.

Это было одно из окон, выходивших на улицу. Стук стал громче, так что Магда уже не могла принять его за плод своего воспаленного воображения.

Тук… тук… тук…

– Кто там? – просипела Магда ломким голосом – с таким звуком рвется старая, истлевшая ткань.

Уже сказав это, она поняла, что никто ей не ответит. Вместо этого снова раздался стук.

Тук… тук… тук…

Магда закрыла глаза, судорожно соображая. Сердце рвалось из груди. Лучше всего было бы позвать Лизбет. Но она знала, как крепко спит служанка. Ее комната помещалась на третьем этаже, прямо под крышей. Может, следовало бы подняться к ней, но в свои восемьдесят лет Магда уже с трудом преодолевала подъемы. Ступени были слишком крутыми и скользкими. Еще в прошлом месяце она поскользнулась и едва успела схватиться за перила.

В кошмарах неприкаянные духи всегда сталкивали ее с лестницы, снова и снова.

Тук… тук… тук…

Снова раздался стук, и тогда Магда приняла решение. Она выглянет на улицу сквозь щель в ставнях и посмотрит, кто там или что. Тогда уж можно решить, звать на помощь или нет. Опасаться, в общем-то, и нечего. От улицы ее отделяло толстое стекло, и крепкая решетка защищала дом от вторжений. И лишь потом были ставни. Ничто и никто не мог проникнуть внутрь.

Магда откинула одеяла, поднялась с кресла и на толстых отекших ногах осторожно подковыляла к окну. Сердце от волнения стучало так, что стало больно в груди. Едва она подошла к окну, что-то тихо царапнуло по ставням, будто провели длинным гвоздем.

«Или, может, когтем?» – пронеслось у нее в голове.

Магда собралась с духом, приоткрыла дрожащей рукой окно и осторожно просунула ладонь между железными прутьями, пока не нащупала засов ставней. Отодвинула его и сквозь узкую щель выглянула в ночной мрак. Дождь лил стеной, было темно, и разглядеть ничего толком не удалось. Магда прищурилась – и только тогда, как сквозь прозрачную стену, увидела стоявший в шаге от стены силуэт. Толстое оконное стекло искажало его, и он казался до нелепости большим. Гораздо крупнее, чем человек. Да и вообще в нем не было ничего человеческого.

Господи, это еще что…

В этот миг стекло рассыпалось на тысячу осколков. В окно хлынул дождь, и шторы стали развеваться на ветру, точно знамена. За решеткой и распахнутыми настежь ставнями показалось существо, как из кошмарного сна.

Из кошмара Магды.

Перед нею был человек – и при этом он совершенно на него не походил. Он стоял на двух ногах, но все тело у него было косматое, и тонкую шею венчала жуткого вида голова. На Магду уставились мертвые медвежьи глаза – или это волк? Над головой ветвились рога, и с них стекала не то вода, не то кровь. А снизу чернела мокрая шкура лошади или собаки.

Существо выглядело так, будто дьявол, в попытках помешать Божьему промыслу, слил всех лесных зверей в одно ужасное создание.