Текст книги "Идентичность Лауры"

Автор книги: Ольга Маркович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 6

Рамзи. Улыбка Джоконды

Разноцветные огоньки падали, на секунду застывали на ее лице и, ускользая, менялись друг с другом местами, танцуя однообразный и ритмичный танец. Ее живая мимика, одновременно полная страдания и жизни, казалась сумасшедшим откровением в пестром свете гирлянды. Я понял. Может, в первый раз в жизни понял задумку той загадочной картины – Джоконды.

Джесс улыбнулась. Лоб ее перечертил излом внутреннего страдания, и вся она снова озарилась улыбкой. Свет то гас, то появлялся, складывая из секундных кадров один-единственный образ. Похожих и непохожих друг на друга лиц, являющихся ею. Честное слово, тогда я усмотрел под мельтешением огоньков рождение полугрустной улыбки с полотна Леонардо. Хотя кто я такой, чтобы судить об этом. Уж точно не искусствовед.

Когда я пришел в ангар и увидел, что Джессика там устроила – я имею в виду шатер, гирлянду и свечи, я почувствовал себя подопытным зверьком. Размах ее предприятия мне не понравился. Возникло ощущение, будто я участник хитрой игры. Да, Джесс мне нравилась до безумия. И я действительно обезумел, связавшись с ней. Если сказать точнее, она завладела моими мыслями, как осьминог, уцепившийся за риф щупальцами. Но даже с учетом такой одержимости происходящее в ангаре показалось фальшивым. Действия Джессики словно подчеркнули мою нерешительность. Запал, так и шел бы дальше. Но я не шел. Готовый оберегать ее, я пасовал. Не делал шагов. Спокойнее мне жилось в мире грез. И без того все стало слишком сложным. Ее предприимчивость поставила меня в тупик. Что это? Дружба? Методы женского обескураживающего пикапа? Я оправдывал свое бездействие тем, что она замужем, но с радостью бежал на каждый ее зов. Я не отдавал себе отчета, пока не столкнулся с этим. Джесс беззастенчиво показала мне мир образцовых свиданий со свечами и прочим. Типа: «Смотри, Рамзи, милый, как надо. Всему-то тебя учить».

Я взбрыкнул, как сосунок. Заявил, что я не пляжный мальчик. Бич-бои – это такая отдельная категория ланкийских альфонсов, живущих от сезона к сезону за счет состоятельных дам. Дуралей. Надо было видеть лицо Джесс, когда она это услышала. Хорошенько мы посмеялись.

И потом, когда она сидела напротив, в полумраке шатра, озаренная цветными огоньками, и рассказывала о себе, в речи ее было мало ясности и много боли. Но я был рад, что не чувствовал себя Санджаем в паутине разврата. Хотя обстановка навевала порнографические мысли. И от разврата я в самом деле бы не отказался.

Она приложила палец к губам и кивнула в сторону входа. Я обернулся и увидел стаю светлячков, если эту компанию можно назвать стаей. Они кружили по просторному темному помещению, слетаясь и разлетаясь, как миниатюрные шарики с гелием. Я посмотрел на Джесс. Она почти не дышала. А я заметил, что желтые глаза ее сияют ярче, чем светлячки, свечи и гирлянды вместе взятые. Понял, что она могла не зажигать огней, а тут и так было бы светло.

Джесс делилась личными переживаниями. Мысли ее, оборванные на полуслове, казались нелепыми. Страхи – преувеличенными. И хотя Гиг заставил меня задуматься, сыграв левой на теннисе, не он ли нанес роковой удар Санджаю, все же представить, как этот изнеженный эгоист убивает кого-то из-за Джесс, было полнейшим абсурдом. Известно, что убить может каждый. Тут важна причина, толкнувшая человека на безумство. А Гиг в его белых перчатках не стал бы марать руки. Я уверен.

– Рамзи, мне хочется, чтобы тут у меня был хоть один человек, которому я могу доверять, – сказала она с таким выражением, будто на нас шла лавина с горы.

– Ты можешь доверять мне, – успокоил я ее.

– Это еще не все. – Джесс замолчала, и ее нижняя губка задрожала, как у пятилетнего карапуза. – Я не уверена, что и ты можешь доверять мне.

Джесс, Джесс, Джесс, как же ты безгранично прекрасна. Она таращилась глазами маленького волчонка. Ощетинившаяся, напридумывавшая себе бог весть чего о доверии. «Джесс, Джесс, Джесс, ну иди же сюда», – так и крутилось у меня в голове. Я ни о чем больше не жалел. Желание обнять, успокоить, спасти ее от самой себя пульсировало в висках. А сам я сидел и умиленно улыбался, как беспросветный болван. Она вскинула брови в яростном возмущении, считав мой скептический и вместе с тем полный очарованности взгляд. Секунду подумав, ринулась вперед. Замерла у самого моего лица. Мне оставалось сделать один ответный шаг в дюйм длиной. Но я трусливо ждал, разглядывая коричневатые бороздки в ее радужках.

– Что, мать вашу, тут происходит? – прогремело над нами.

Оба мы, как школьники, которые на родительской вечеринке залезли под стол, чтобы поцеловаться, повернули головы и уставились на Гига, который стоял с букетом рыжих гигантских цветов на толстых зеленых стеблях. Вид у него был торжественно-глупый. Думаю, сначала он решил, что Джесс устроила иллюминацию специально для него.

Углядев же в шатре за сетчатой занавесью меня и свою жену, тянущую сложенные в трубочку губы, он с размаху зашвырнул букет в открытый проем ангара. Навстречу джунглям. Я отметил, что его подача левой по-прежнему выше всяких похвал. Не говоря ни слова, Гиг вытащил Джесс из шатра за шкирку и поволок к выходу. Она пыталась тормозить ногами о пол, кричала и сопротивлялась. Я полным остолопом остался сидеть как сидел. Дотащив Джесс почти до конца ангара, Гиг крикнул мне: «Закрой тут все, я потом заберу у тебя ключ в баре!» – и вышел, волоча Джесс за собой. Он даже не дал ей шанса на выбор.

Я остался в мерцающем помещении и показался сам себе клоуном на вечернем цирковом представлении. Не знаю, кто из нас был глупее: торжественный Гиг с букетом цветов на свидании собственной жены с другим мужчиной или я, ставший причиной семейной ссоры, позволивший всему этому случиться. Не помню, как тушил бесконечную вереницу свечей. Помню только серый дым, который медленно поднимался, когда я бросил последний взгляд на опустевший ангар. Он делал декорации нашего волшебного горе-свидания похожими на остывающее после бомбежки поле. По крайней мере, так нечто подобное показывают в военных фильмах. Я потянул вниз металлические жалюзи у входа длинной палкой, похожей на кочергу. Они с лязгающим звуком разложились гармошкой, и, присев на корточки, я закрыл ворота на ключ, для чего мне пришлось поковыряться в замке у самой земли.

Темень, хоть глаз выколи. Я побрел печально к мопеду, оставленному у дороги, и все смотрел на виллу «Мальва», которая возвышалась за деревьями на холме. В окнах горел свет. Джесс, наверное, там ссорится с Гигом. А может, у них примирительный секс. Может, такие дураки, как я, и нужны им для острых ощущений. Как той парочке из «Великого Гэтсби». Фильм мне, кстати, не понравился. Говорят, книжка лучше. Надо почитать. «Они ломали вещи и людей, а потом прятались за свои деньги или еще что-то, на чем держался их союз». Что-то такое. Что-то из этой оперы. Не хотелось бы думать так. Наверное, это говорила во мне ревность от картин, что рисовал мозг. Я глядел на горящие теплым светом окна виллы, как на огонек маяка.

Хотелось провалиться под землю, стать никем, пустотой и хаосом. Но я знал, что на днях снова увижу этих двоих в пляжном баре. Гиг протянет ухоженную ладонь с просьбой отдать ключ от мастерской, и я покорно, как истинный ланкиец пред лицом белого, достану ключ, склонив голову.

Но прошла неделя, а Джесс в баре так и не появилась. Телефон был выключен. Я постоянно буравил горизонт взглядом в поисках знакомого силуэта и стал до того рассеянным, что получал постоянные выговоры от начальства. На десятый день я заметил издали Эла. Рядом с ним шла Джесс в красном платье. В том же самом, в котором я видел ее впервые. На голове у нее была широкополая соломенная шляпа. Я поймал себя на том, что стою на цыпочках, повиснув на барной стойке, чтобы разглядеть девушку получше. Они медленно шли с Элом в сторону соседнего бара, и он трепетно придерживал ее за плечи. Это показалось мне странным. Возможно, они поссорились с Гигом сильнее, чем я мог подумать. Я чуть не вывалился из-за стойки, и хозяин заведения сделал мне очередное замечание. Эл и Джесс разместились за пляжным столиком под таким же широкополым, как и ее шляпа, зонтом. Джесс сидела боком. Меня удивило, что она даже не пытается смотреть в мою сторону. И только тогда я понял, что это не Джесс. Это была жена Эла, та, что редко покидала дом. И как я сразу не подумал. Все потому, что хотел увидеть Джесс. Вот и мерещилась она в каждой встречной. А может, красное платье сбило меня с толку. Вообще, эту девушку можно было спутать с Джесс. Но она не обладала ее грацией и стройностью, сильно сутулилась, и платье Джесс сидело на ней намного хуже. Джесс в нем сияла, а эта почти сливалась с пейзажем. Тем не менее Эл не сводил с нее влюбленных глаз. Я быстро потерял интерес к наблюдению за ними и только надеялся, что Эл заглянет поздороваться.

Так и вышло. Эл зашел, но держался сухо и прятал глаза:

– Привет, Рамзи. Гиг просил забрать ключ от мастерской.

– Да, конечно. – Я залез под прилавок и достал ключ.

– Эл, как она? – спросил я неуверенно. Я понимал, что мой вопрос не совсем корректен. Эл хотел отмахнуться, но увидел, как я взволнован.

– Рамзи, меня ждет Труди в тук-туке, а она не любит находиться одна вне дома. Ты не волнуйся. Все с Джесс нормально. Нельзя воспринимать ее симпатию серьезно. Она всегда это делает. Так она пытается убежать от себя. Она думает, что кто-то другой может ей помочь. Гиг, Санджай, ты или я. Но все мы бессильны.

Эл опустил голову и побрел в сторону дороги. Накрапывал дождь, обещающий скоро перерасти в тропический ливень. Волны вздымались высоко и разбивались о песок, унося шустрых крабов, цепляющихся за влажный берег полупрозрачными клешнями.

Труди. Бесконечные обезьяны

Одно дело сидеть дома, исходя из собственных соображений, и другое – стать вынужденным узником. Не могу сказать, что кто-то держит нас взаперти. Хотя если подумать, то держит – Лаура, появление которой сильнее прочего заставило обитателей виллы «Мальва» временно проститься с досужим образом жизни. Обыкновенно мы избирали тактику замалчивания проблем, ожидая, когда все уляжется само собой. Сейчас же удобная схема не работала. Как старые туфли, что неожиданно натерли мозоль и шага не давали ступить.

После того, как Гиг притащил Джессику домой с курьезного свидания в ангаре, обстановка внутри дома накалилась до предела. Кажется, Джесс одна не понимала, что Лаура, беспрепятственно бродящая по острову и неизвестно почему возникшая именно тут спустя столько времени, серьезно осложняет нашу жизнь. Любая беззаботность могла плохо кончиться. Из самого лучшего – мы бы снова сорвались с места. Из худшего… Кто его знает. Уже случались непоправимые вещи в присутствии Лауры. Из нас троих она самая беспомощная. Но, кажется, именно в этом главная проблема.

Словом, мы решили поменьше шататься по острову и выработать план. Эл настаивал на лечении Лауры. Но остальные относились к этому скептически. Кто знает, что наговорит она на терапии и чем это обернется. И что тогда будет со мной и Джессикой?

Я изводила себя, кусая губы в кровь. Джесс металась, как тигр в клетке. Гиг съехал от нее на первый этаж и спал на диване в холле. Эл, видя мое состояние, приносил мне фрукты. Делал ванну с пузырьками, купал, как годовалого пупса. Акупунктурно массировал ступни под трескучие звуки джаза, доносящиеся из динамика его мобильника. Я благодарно принимала заботу, но тревога поглотила меня почти целиком. Те черные черви в комьях земли не шли из головы. Как и синеватое лицо Марджани, цвета перезрелой сливы, с желтоватыми белками расширенных глаз на испуганном лице. Я не верила в духов, зная, что люди гораздо опаснее гремящих цепями призраков. Но и пугали меня не они. Что такое дурные предзнаменования? Разве духи и призраки посылают их? Разве? Люди сами себе мистики. Даже самые упертые агностики становятся жертвами удивительного человеческого умения наделять окружающие события смыслами. Утром, пока все спали, я вышла на балкон с чашкой зеленого чая. Небо над джунглями было серым, запятнанным облаками, как размазанный ластиком карандашный рисунок на листе бумаги. Я смотрела на океан. Он шумел. Шумели деревья. Шум катался по округе, как одежда в барабане стиральной машины: «Тыдык-тык-тык». Странное чувство. Тишина раннего утра и говорливый шелест волн, листьев, ветра. Всего и сразу. Так, думается, общались боги с древними людьми. Это понятный язык, не требующий перевода. Природа выражается ясно. Если ее слушать, узнаешь все, даже то, что знать не хочется.

Эл, уставший от моего упадничества, предложил прогуляться.

– Ну, не знаю, – пожала плечами я.

– Ты ведь начала выходить потихоньку.

– С тобой.

– Со мной!

– Не хочу в тот бар, где убили серфера.

– Пойдем в другой. Соседний. Там и капучино лучше.

Я застыла в неуверенности.

– Надень то красное платье, которое брала у тебя Джесс! Ты ведь мечтала выйти в нем. – Эл сиял, как снег на верхушках альпийских гор. Я улыбнулась, но еще сомневалась.

– Кто знает, как быстро придется сорваться с места, – добавил он. – Может, это последний наш выход в ближайшее время.

Слова «последний выход» прозвучали тревожно. Я была так погружена в собственные страдания, что не замечала Эла и его чувств.

– Почему последний? – спросила я.

– Наверное, я неудачно подобрал слова. Сейчас мы вдвоем. Ты и я. Кто знает, как будет. Тут всегда так много людей. Так много «главных героев», а мы вроде как второстепенные. А я хочу, чтобы ты надела красное платье и поехала со мной позавтракать.

Перед простотой и настойчивостью, с которой прозвучала эта просьба, я не смогла устоять. Бывает, что, выбравшись из скорлупы собственных терзаний, понимаешь, что другому ничуть не лучше твоего. К сожалению, такое случается нечасто. Своя боль гораздо весомее.

День был пасмурным. Когда мы прошли к столику почти у самого океана, я ощутила легкий озноб. Мечта о прогулке в красном платье в реальности обернулась неудобствами и смущением. Я привлекала слишком много внимания, и только широкополая соломенная шляпа создавала защитный барьер. Эл трепетно придерживал меня за плечи, и я силилась улыбаться скорее для него, чем для себя.

– Распрями чуть спинку, – сказал он, когда мы сели друг напротив друга и шустрый официант веером выложил перед нами затертые листы меню. – Ты такая красивая, не забывай.

Я нервно улыбнулась.

– Холодно.

Эл достал из нашей пляжной сумки легкий хлопчатобумажный плед, который взял с собой на случай, если мы вдруг захотели бы полежать на песке. Я приняла его, накрылась и наконец ощутила облегчение. Шляпа и накидка стали моим временным «домиком». Так-то лучше.

– Труди, тебе тут нравится? – Эл облокотился о столик, пристально глядя на меня.

– Тут, в баре?

– Тут, на Цейлоне. На острове, который славится тропическими лесами, засушливыми равнинами, горными плато и песчаными пляжами.

– Скорее нет, чем да. Почему ты спрашиваешь? – ответила я резче, чем Эл того заслуживал.

– Да так.

Он заметно расстроился и, сложив салфетку, лежащую на столе, принялся разглаживать сгиб ногтем.

– Нет, все-таки ты зачем-то спрашивал, – не унималась я, понимая, что испортила момент.

– Не бери в голову, Труди. Это, в сущности, пустяки.

– Ты об этом советовался тогда с Джессикой? – вырвалось у меня.

Эл переменился в лице. Зря я это сказала. В глазах у него возник правомерный вопрос.

– Как ты узнала? Ведь вы с Джесс не разговариваете.

– Услышала. Случайно. Не хотела подслушивать. Но так вышло. Что мне было делать? Знаешь, не так просто перестать слушать, если начал.

– Наверное. – Эл поморщился. – Я не хотел на тебя давить. Если тебе тут не нравится, то и говорить не о чем. – Он грустно улыбнулся и стал размахивать широченными ручищами в попытке привлечь официанта и сменить тему.

– Мне, Эл, нигде не нравится. Это какая-то зашоренность натуры.

Я по-прежнему жалела об испорченном моменте. Думала о той детской радости, с которой Эл начал разговор.

– Ты не зашоренная, Труди. Ты столько прочитала, столько знаешь. И ты ведь пишешь!

– Бестолковую фигню.

– Те статьи, что ты мне показывала, – они великолепны.

– Знаешь теорему о бесконечных обезьянах?

– Нет.

– Так вот, считается, что абстрактная обезьяна, беспорядочно ударяющая по клавиатуре в течение неограниченного количества времени, рано или поздно напечатает «Гамлета». И хотя вероятность того, что она слово в слово передаст драму Шекспира, настолько мала, что ей не хватило бы времени с момента зарождения Вселенной до наших дней, но в течение неограниченного срока это непременно случится! Эта вероятность рассчитана математически и доказана. – Я изображала профессора Стэнфорда.

– Тебя послушай, так Джессика рисует, как даровитая шимпанзе. А ты пишешь чуть лучше макаки. – Эл засмеялся в голос. – И в чем же ты хочешь убедить меня, Труди? Что обе вы безнадежны?

– Это просто шутки, Эл. Обесценивающие шутки!

– В любом случае тебе понадобится на статью гораздо меньше времени, чем той, хвостатой, на Шекспира.

– Да. С одной стороны бесконечные обезьяны, с другой – искусственный интеллект, отнимающий хлеб. Давай-ка и правда заведем небольшую фермочку, родной, и начнем выращивать тепломордых телят!

– А как же Гиг и Джессика? – удивился Эл.

– Я давно хочу отделаться от этой парочки! – шепнула я заговорщицки.

– И как ты себе это представляешь? – Эл будто не понимал моей иронии. Хотя обоим нам было ясно, что это та доля шутки, в которой есть правда.

– Большой вопрос. Но ведь и ты знаешь, что так не может продолжаться вечно? – ответила я уже серьезно.

– Знаю. Но не представляю легкого решения. Если быть более точным, никакого не представляю. А теперь еще и Лаура. Я видел ее впервые тогда в саду. Это безумно странное чувство. Будто я знаю и не знаю ее. Совершенно не знаю. Вы похожи, но она другая.

– Лаура особенная, – кивнула я.

– Как и вы все. Никого удивительнее в жизни не встречал.

– Ты же с одними коровами на своей ферме общался, – съязвила я, конечно, имея в виду крупный рогатый скот.

– И то верно. Сначала с коровами, теперь с мартышками.

Я шутливо стукнула его по плечу. Он увернулся. Мы расхохотались.

В то утро мы были совершенно счастливы.

Гиг. Дым и зола

Давно не резвился я слюнявым карапузом на качелях собственного унижения. Я был тем самым мальчонкой, что жует козявки в глубокой растерянности из-за того, что к нему на день рождения никто не пришел. Так чувствовал себя я, стоя с букетом тропических цветов в ангаре, где моя жена тянула сложенные в поцелуе губы к худощавому ланкийцу. Да, Джессика умела удивлять.

Зашвырнув примирительный букет в кусты, где ему самое место, и не помня себя от бешенства, я выдернул ее из нарядного шатра, похожего на Таймс-сквер в канун Рождества, и потащил к выходу. Абсурдность того, что устроила Джесс, выбивала почву из-под ног. Нам определенно надо было что-то с этим делать. Нам всем.

Джессика сопротивлялась и упиралась. Обзывала меня последними словами, рычала дикой кошкой. Так было всю дорогу до дома, пока она не обмякла. Повисла на моей руке кроткой невольницей. Я отвел ее в нашу комнату. Она молча разделась. Раздела меня. Мы смотрели друг на друга, как подростки перед дефлорацией. Джесс, такая маленькая, несчастная и потерянная. Ребенок со взрослым взглядом или взрослая со взглядом ребенка. Все в одном. Я не хотел ее трогать. Кажется, секс стал для нее привычным способом решать проблемы. И было в этом что-то нездоровое. Тяжелое, как испещренное шрамами тело бывалого генерала под мундиром, увешанным орденами. Будто бы этот старый вояка не признавал, что настало мирное время и ему пора на покой. И все ходил на аудиенции и балы, танцуя из последних сил, не снимая бренчащих медалей, золоченых погон и сабельки на боку. И всем вокруг было видно, как ему тяжело. Что он хочет под теплый плед, в кресло у камина, но что-то ему мешает. Джесс не показывала ран, которые прятала под экипировкой. Может, потому, что «панцирь сексуальности» был тем единственным, что она знала о себе наверняка. Пополняя коллекцию на парадном наряде орденами, она укрепляла броню от внешнего мира. И хуже всего, что я опять с каким-то звериным удовольствием подыграл ей в этой дурной привычке. А после, не говоря ни слова, оделся и съехал на первый этаж в холл, оставив одну.

Несколько дней мы не разговаривали. Она носилась по комнате раненым зверем и никак не могла смириться с мыслью, что мы с Элом решили отсидеться на вилле до окончательного решения по Лауре. То, что она не согласна, я знал по топоту, доносившемуся сверху, и по дрожанию люстры. Это же не Труди, которую хлебом не корми – дай запереться где-нибудь. Поговорить Джесс не пыталась, потому что уход мой сильно ее обидел. Я это знал и немного наслаждался этим.

На третий день нашей самоизоляции Эл с Труди собрались в бар на завтрак.

– Такое ощущение, что женщинам всегда хочется чего-то противоположного. Когда можно гулять, она сидит в четырех стенах, а как только мы решили воздержаться от прогулок, ей тут же понадобилось выйти в свет.

– Это не ей. Это мне нужно, – ответил Эл.

Думаю, он прикрывал Труди, но я согласился:

– Идите. Как раз заберешь ключ от ангара у нашего ланкийского Казановы! Представляю истерику Джессики, когда та узнает, что вы с Труди выходили на прогулку, в то время как она вынуждена сидеть дома, как Ассанж в посольстве Эквадора. – Я хохотнул и плюхнулся на диван, на котором последние три дня ел, спал и пил. Весь спектр человеческих удовольствий.

– Почему ты так на нее взъелся? – спросил Эл с лестницы, которая вела на второй этаж к спальням.

– Не понял? – переспросил я, громко втянув свежевыжатый лаймовый сок из трубочки.

– Вы с Джесс постоянно встречались с другими людьми. Что теперь не так?

– Это она встречалась с другими людьми, приятель! – Я снова глотнул сока, и тот обжег мне глотку. Эл смотрел непонимающим взглядом.

– Да-да. Мне и одной бабы хватало с лихвой, чтобы кто-то еще пилил мне мозги. Дальше пьяных обнимашек в баре я как-то не заходил. Мне было ее достаточно. В хорошем и плохом смысле. Достаточно Джесс. А ей меня – нет.

– И почему ты тогда это позволял?

– Знаешь, Эл, думаю, это даже не любовь, а патология какая или одержимость. Сам себя ненавидишь, но готов на многое. Или, может, даже не готов, но делаешь.

– Наверное. Я не знаю.

– Знаешь, Эл. Конечно же, знаешь. Ведь ты в том же дерьме, что и я. Ты можешь бесконечно успокаивать себя тем, что Труди – ангел. Но только какая, в жопу, разница. Белый и черный лебедь. Тра-та-та-та, тарара-та-та, тра-та-та-та, тарара-та-та, тра-та-та-та-а-а-а, тра-та-та-та-а-а-а, – пропел я и, устроившись на диване поудобнее, продолжил бездумное бдение.

В тот же день, вечером, после того, как Джесс узнала о прогулке Труди, она ожидаемо устроила нам с Элом ужасную сцену. Собрав небольшую сумку с вещами, она попыталась покинуть дом. Посовещавшись, мы решили пристегнуть ее к кровати. Наручники обычно не вызывали у нее отрицательных эмоций, ведь связывать друг друга было нашим маленьким фетишем. Конечно, не в этом случае. Но что оставалось делать? У Труди не было желания сбегать. А Джесс сама напросилась. Втягивает в нашу жизнь посторонних людей. Мужики вокруг нее мрут как мухи, так еще и Лаура объявилась, от которой непонятно чего ожидать. Такое решение казалось не совсем экологичным, но правильным. Если выбирать между двух зол – «привязанная Джесс» и «свободная Джесс, которая постоянно ввязывается в истории», выбор очевиден. По крайней мере, на время.

Всю оставшуюся неделю я продолжал морально разлагаться на диване в холле, чудесно обдуваемый кондеем под череду сериалов, названия которых не успевал запоминать. Хотелось отключиться от того, что, как темный водоворот, затягивало нас, признавались мы себе в этом или нет.

– Кажется, ты смотришь только про убийства и суды, – заметил Эл, робко проходя мимо. С таким виноватым видом, словно бы он без спроса ввалился в мою опочивальню. А между тем я занимал место общего пользования.

– Да про это только и снимают, – ответил я через плечо. – Это ты себе и Труди бранч захватил? – уточнил я, видя, что он несет на подносе гору закусок.

– Нет. Занесу Джессике. Она отказывается от еды. Хорошо хоть Труди ест за двоих, – пояснил Эл извиняющимся тоном. – Джесс там швыряется вещами, – добавил он, когда оба мы услышали грохот, доносящийся со второго этажа.

– М-м, – промычал я. – Ну, пусть пошвыряется и поголодает. Хочет привлечь внимание. Ей же без внимания тяжко.

Я выключил сериал, который смотрел посреди серии, и принялся машинально скроллить по экрану, выбирая новый.

– Сколько мы будем держать ее на привязи? – подал голос Эл. – Это вроде как неправильно совсем.

– Мы о ней вообще-то беспокоимся.

Эл промолчал. Как жонглер, он стал подниматься по лестнице, удерживая поднос в одной руке, а френч-пресс в другой.

Я продолжил праздное бдение. Перекусил стряпней, оставленной для нас Марджани днем ранее. Выпил, наверное, литр мерзкого местного кофе со вкусом земли. Было уже поздно. Я это знал наверняка. Не потому, что было темно, ведь темнеет тут рано, а потому, что успел посмотреть без перерыва целый сезон одного проходного ситкома. Хоть местами и на перемотке. Улица затихла, будто прикрывала кого-то. Я встал, чтобы налить себе содовой, и глянул в широкое окно. Из него открывался вид на подсвеченный бассейн в саду. Краем глаза я заметил, что по голубой водной ряби метнулась тень. Я замер у окна и уставился наружу. Так же сад выглядел в тот день, когда мы с Элом заметили снующую среди кустов Лауру. Я тогда сразу понял, что это она. Бедная девочка. После того, что случилось с Коулом, она так и не оправилась. Задавался ли я вопросом, как и почему она появилась именно тут? Конечно, задавался. И вариантов ответа у меня было два. Или она уже не настолько не в себе, как мне казалось, или кто-то из них ей помогает. На этих мыслях диагональная тень, уже гораздо более заметная, вновь скользнула по водной поверхности. Кто-то был слева, у входа в дом. Для самозащиты я прихватил початую бутылку виски, стоящую на кухне почти для красоты. С Элом пить – себя не уважать. Этот здоровяк убирался с одного глотка. За все время нашего пребывания бутыль осталась практически нетронутой. Я пошел к входной двери. Крался тихо, как кунг-фу панда на мягких лапках. Сквозь стеклянную дверную фрамугу я четко увидел силуэт, который двигался снаружи по странной траектории взад-вперед. Так, будто незваный гость танцевал. Я постоял с минуту, прислушиваясь. Помимо движений, которые не прекращались, я услышал звуки, похожие на шипение кобры. А точнее, двух кобр, которые спорили между собой, потому что сначала голос был певучим, а потом его прерывали более резкие хрипы. Мне надоел этот цирк. Да и плюс ко всему силуэт, что слонялся по улице, не казался принадлежащим силачу. Потому я распахнул дверь с ноги и выпрыгнул наружу, вереща индейцем и размахивая бутылкой, как дубинкой. Эффект неожиданности сработал. Передо мной замерла местная девица, которую я видел в форте. Сестра убитого серфера. В руках она держала странное кадило, из которого валил дым. Вокруг нашего порога россыпью черного снега лежала зола. Секунду мы таращились друг на друга. И как только девица сделала резкий шаг назад, в надежде бежать, я спрыгнул со ступенек так ловко, как четверо черепашек-ниндзя вместе взятых, и ухватил ее за тонкое запястье.

– Больно, пусти! – застонала девица на хорошем английском. Но в лице ее не было и намека на покорность. Глядела она огромными черными глазами еще гневливее и жарче, чем в первую встречу. При ближайшем рассмотрении я поразился гладкости ее кожи. Ни единой поры, словно бы она вылита из бронзы и покрыта черной патиной.

– Чем это ты тут окуриваешь наш дом, негодяйка? – спросил я полушутя, потому что сцена, за которой я застал ланкийку, действительно меня насмешила.

– А тебе весело? – держалась она гордо и, я бы даже сказал, нагло.

– А не должно? Я решил, что ты аниматор. Только не припомню, чтобы заказывал ряженых ланкийцев с ритуалами на сегодняшний вечер! Но если это подарок – что ж, я не против. Только можно не мусорить у моего порога золой? – Я еле сдерживал смех. – А танец живота есть в программе? Я бы хотел взглянуть.

– Скоро тебе не будет так смешно. – Она вскинула острый подбородок, ее маленькие ноздри раздувались от возмущения. Одета гостья была в темного цвета сари с золотой каймой и оттого напоминала какую-то индийскую богиню. Не очень-то в них разбираюсь. Но навскидку я назвал бы ее богиней смерти. До того пугающе хороша она была в отблесках голубоватого света воды из бассейна.

– Ты красивая, – сказал я, не удержавшись. Она подняла брови и приоткрыла рот, явно готовая говорить гадости, но замолчала. Ох уж эти женщины. Все как одна хотят быть покоренными, даже самые невыносимые гордячки. – Так ты колдовала тут, чтобы меня со свету сжить? – уточнил я мягко, все еще держа ее за тонкую руку.

– Не тебя.

– А кого?

– Того, кто виновен в смерти брата.

– А если это я?

– Значит, так тому и быть.

На все-то у нее был готов ответ. Я улыбнулся. Выпустил ее руку. Но она не бросилась бежать, а все стояла и смотрела так, будто читала меня. Медленно, как книгу на чужом языке. Мне понравилось это пристальное внимание, и я вдруг понял, что уже очень давно никто не смотрел на меня с таким выражением. Мурашки побежали по телу. Я поежился, хотя холодно не было. Это чертов экватор. Тут бывает холодно только под кондеем. Она сделала шаг назад, не отводя черных раскосых глаз. Те занимали на ее лице главенствующее место, и остальные мелкие черты – аккуратный носик, небольшой рот, острый подбородок и угловатые скулы – казались наброском по сравнению с прорисованными глазами. Будто ее смоделировала студия Pixar. Будто она вовсе не настоящая.

– Мы еще увидимся? – спросил я напрямик, не стесняясь своей прямоты.

Она не ответила, только улыбнулась странной, почти хищной улыбкой и пошла прочь. Я смотрел, как виляли ее узкие бедра под складками плотной ткани. Это казалось дежавю. Уже однажды она уходила прочь, а я смотрел на ее долговязую фигуру, и продавец у рефрижератора называл ее имя. Точно. Как же ее звали?

– Я знаю твое имя, как-то на «К»! – крикнул я ей вслед, но она не отреагировала. – Кали? Тебя зовут Кали?

Змейкой скользнула она за забор, и я решил, что странная гостья так и уйдет, оставив меня без ответа. Но напоследок, отворив калитку в высоком металлическом заборе, она выкрикнула:

– Кали – это богиня смерти. Кэйлаш. Меня зовут Кэйлаш, и молись своим богам, чтобы я и вправду не оказалась той, кого ты накликал.