Текст книги "Джан — глаза героя"

Автор книги: Ольга Перовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

«… этих собак мы, слепые, должны беречь буквально „как зеницу ока“, так как они являются для инвалида и глазами, и друзьями, и защитниками.

Только в одной музыкальной школе со мной вместе обучаются сто человек. И все они проходу мне не дают расспросами, где бы им тоже выхлопотать такую собаку…»

* * *

Снова пропел звонкий рожок; нарядная машина с гибким сверкающим телом борзой собаки (фетиш над капотом автомобиля) блеснула в лучах заходящего солнца.

Но долго еще стояла у ворог сердюковского дома высокая, худощавая фигура слепого капитана с приветственно поднятой рукой.

«Управляющий» домом

Джан теперь минуты не мог прожить без Семена Гавриловича.

Вскоре он сам включил в круг своих обязанностей заботу и мелочную опеку надо всем, что, по его разумению, относилось к хозяину, а следовательно, и к нему самому.

Он по-хозяйски присматривал за всем домом, вещами и за всеми проживавшими в доме. И не только охранял, но устанавливал в домашнем быту и на работе свой собственный порядок. За это домашние и сослуживцы Семена Гавриловича начали величать его «Управдомом» и «Комендантом».

С детства Джан не выносил крика, ссор, повышенного тона. Ссоры его бывшей хозяйки с мужем всегда оканчивались побоями ни в чем не повинного щенка. Всякий крик Джан обычно встречал рычанием и лаем и немало вынес в прошлом за это побоев. Теперь же, чувствуя за собой правоту и поддержку могущественного своего покровителя, Джан немедленно появлялся при нарушении тишины и порядка и одним своим грозным видом сразу унимал скандалистов.

Вешать белье на веревку он разрешал всем домашним, но снимать его позволялось только хозяину. Ему, впрочем, позволялось все на свете. Нине же Александровне пришлось выдержать несколько тяжелых столкновений, пока новый «управдом» не согласился предоставить и ей это право.

Со всеми остальными обитателями сердюковской дачи и ближайшими соседями Джан вел настоящую войну.

Соседка-прачка теперь брала стирать и крахмалить белые кители Семена Гавриловича с обязательной оговоркой: «Если этот черт косматый не навяжется».

Обнаружив у нее во дворе хозяйское имущество, пес бесстрашно врывался «во вражеское расположение» и уволакивал домой отбитые трофеи.

Вскоре после тою, как Джан появился в семье Сердюковых, в мире произошли величайшие события. От этих событий зависели судьбы народов, и в жизнь каждого маленького человека они также вносили большие перемены. Война была победоносно закончена. Семьи снова собирались у домашних очагов, и вся страна переходила к мирному восстановительному труду.

Дети, в первые месяцы войны уехавшие от родителей в эвакуацию, почти взрослыми людьми возвращались домой.

В семье Сердюковых были отпразднованы сразу три торжества.

Их дочка Лида окончила медицинский институт и уже работала в госпитале. Возвращалась домой она не одна – муж ее, молодой военный врач, находился за границей в длительной командировке, но с Лидой приехал еще один, совсем новый, член семьи – крошечная Лариска.

Так, задним числом, отметили сразу окончание вуза, свадьбу и рождение внучки.

Джан был очень недоволен таким нашествием родственников. С тревогой и подозрением следил он за выражениями семейной радости. Он решительно не допускал никаких объятий и ласк этой, неизвестной ему, дочери. Пусть она кидается, сколько ей угодно, на мать, но не на его сокровище!.. Аррр-рр!..

Лиду сначала это очень смешило, потом возмутило. Она обиделась, попробовала воевать и даже поплакала от досады, но… с Джаном нельзя было не посчитаться. И она уступила.

Зато Лариска совершенно неожиданно нашла в Джане верного друга. С чисто собачьей чуткостью Джан – первый во всем доме – разобрался в чувствах хозяина и, оценив, насколько дорога ему маленькая внучка, распространил на малютку свои заботы и попечение.

Он дошел до того, что оберегал ее от матери и бабушки, сторожил ее колыбельку и недовольно бурчал, когда кто-нибудь, кроме него и хозяина, осмеливался просовывать нос под кисейные занавески коляски.

Как это обычно бывает с собаками, вместе с обожанием в Джане выросла уверенность в том, что его хозяин не только самое лучшее, но и самое могущественное существо во всем мире.

Нужно было видеть, с какой гордостью и торжеством он выступал с ним рядом!

* * *

На общем собрании инвалиды единогласно выбрали Семена Гавриловича председателем профессиональной организации, и он принялся деятельно помогать рождению следующих цехов предприятия.

Вскоре вырос и заработал новый цех, где изготовляли блокноты, записные книжки, тетради, альбомы для рисования. Множество необходимых и полезных вещей изготовлялось руками инвалидов в этом цехе из остатков и обрывков бумаги.

Металлический цех начал вырабатывать скрепки, кнопки, булавки и другие изделия. Для этого использовалась металлическая стружка, а также отходы различных производств.

Вслед за этими тремя цехами и наждачный цех включился в производство.

Отделы Всероссийского общества слепых, пока они не окрепли, получали щедрую помощь от государства, и во всех городах началась работа по устройству труда и быта инвалидов.

Коллектив получил разнообразные станки и машины для высекания и штампования картонных коробочек, стаканчиков, различной посуды и упаковки из картона, из бумажной массы, из стружек, пластмассы и щепы. Станочки для производства сумок из кожи, дерматина и различных подделок под кожу, машинки для штампования кнопок, скрепок, футляров и множества всяких изделий.

Трудовой коллектив все шире разворачивал свою работу. А заказы все прибывали и прибывали.

Тысячи производств заработали после войны с удвоенной и утроенной нагрузкой. Жизнь забила ключом. Многим производствам требовалась тара, изящная и дешевая упаковка. Коробочки, стаканчики, футляры и коробки нужды были и для духов, и пудры, и для лекарств, и для кондитерских товаров, и мороженицам, и под канцелярские принадлежности, и для фотографической промышленности.

Год комбинат закончил с миллионной прибылью.

Решено было не тратить больше денег на аренду дач под мастерские и общежития, а поскорее достраивать комбинат с новыми корпусами цехов, общежитиями, столовой и разными хозяйственными зданиями.

Семен Гаврилович не скучал больше. Он снова чувствовал себя винтиком в огромном механизме общественной стройки.

Он и его верный Джан все больше «отбивались» от дома.

– Забегут, поедят – и снова до вечера нету, – добродушно ворчала Нина Александровна.

Но слишком большая нагрузка, конечно, сказалась на неокрепшем здоровье Семена Гавриловича. Он начал быстро худеть. Головные боли мучили его, как в первый год после контузии.

Вырезая на своем станке углы для картонных коробочек, Семен Гаврилович рассказывал товарищам о международных событиях, о новостях в нашей стране, о достижениях в науке, технике и искусстве.

Под стук высекалки он умел просто и хорошо побеседовать обо всем, что было близко и интересно для каждого советского человека. Он обсуждал с товарищами прочитанное, а если, случалось, чего-нибудь не знал, – обещал справиться, почитать дома и не забывал вернуться к этому в следующий раз.

Однажды во время такой беседы ему стало нехорошо. Врач определил сильное нервное переутомление, и, несмотря на все отнекивания, товарищи настояли на том, чтобы Семен Гаврилович взял отпуск, отдохнул бы и подлечился.

В цехе стало скучнее без рассказов и бесед председателя.

Семен Гаврилович тоже скучал без товарищей и часто навещал мастерские и общежитие.

* * *

У Джана сегодня все шло как-то невпопад: утром ему не терпелось побегать, и он утомил хозяина, ведя его слишком быстро.

Джан чувствовал, что хозяин чем-то раздосадован, озабочен. Он не шутит сегодня, не улыбается, не разговаривает с ним.

И собака виновато вглядывалась в его лицо.

В просторных комнатах старинной дачи работали мастера картонажного цеха.

По широким ступеням Джан ввел хозяина через стеклянную галерею в зал. Издали пес услышал мерный стук высекалок и замахал пушистым хвостом, а войдя в двери, дал знать о себе гулким басом: – Гав! Гав!

Высекалки замолкли:

– А-а, Семен Гаврилович! А мы только-только о вас вспоминали.

– Как отдыхаете? Что сказал доктор?

– А мы уже соскучились…

– Что новенького под луною, рассказывайте!..

– Сюда, председатель, сюда!

Здороваясь, Семен Гаврилович снял с Джана шлейку и повесил ее на обычное место. Джан получил разрешение: «Иди погуляй!» – и побежал было в сад, но вдруг вспомнил, что, отпуская, хозяин не погладил его, и тихо вошел снова в комнату.

Станки негромко постукивали.

Люди выполняли обычную работу.

Семен Гаврилович рассказывал о своей поездке в правление Общества и о новой большой работе по району, за которую ему предложили приняться, как только закончится его отпуск.

Общество поручило ему отыскать и познакомиться со слепыми, живущими в этом районе по деревням и колхозам. Семен Гаврилович должен будет постараться привлечь их к строительству комбината и на производство.

Всех решено устроить на работу – и тех, кто потерял зрение на войне, и тех, кто ослеп от несчастных случаев, и слепорожденных. Нужно было учесть всех – и мужчин, и женщин, и стариков, и детей. И не только заработок, для них будут созданы все условия…

– А за границей, читали?… Отец безработный с детьми и с женой бросился с крыши, – отозвался кто-то из мастеров. – Там и зрячие не могут найти заработка.

– Так как же мне не радоваться такому заданию?! – убежденно спросил Семен Гаврилович.

Джан прислушался и ткнулся, как обычно, носом в его ладонь.

– Набегался? Уже?… Что-то мало! Ну, хорошо, песик, принимайся тогда трудиться, – и хозяин, наконец, улыбнулся и погладил собаку по широкой спине.

Джан весело принялся за работу.

– Джан! Перенеси-ка мне заготовки поближе, – показал ему на кучу картона мастер Иван Захарыч Арбузов.

Джан перенес все, что ему было приказано.

– Джан, сюда! На-ка вот, отнеси это вон туда, Федорову, – говорил другой мастер-закройщик, подавая собаке кусок раскроенного картона. Джан в точности выполнял все поручения и морщил от удовольствия губы, чувствуя на спине единственную руку инвалида.

Этих людей – одноруких, одноногих и вовсе без ног, в черных очках и повязках – Джан выделял из общей породы людей. Они были ему как родные. И в общежитии, и в цехах он был их помощником, защитником и любимцем.

То один, то другой мастер подзывал к себе собаку, и Джан охотно обслуживал всех по очереди. Потом ему поручили перетащить из угла в темную кладовую несколько мешков обрезков. На этих же мешках, в тесной кладовочке, он и завалился отдыхать.

Нигде Джан не спал так спокойно, как в своем цехе, в полуденный час.

Монотонный стук станков постепенно стал затихать.

Три сигнала по радио объявили двенадцать часов. Это было время обеденного перерыва.

Джана гладили, тормошили, ласкали, называли его «молодчиной» и «умницей». И у каждого в сверточке с завтраком отыскалась какая-нибудь «премия» для «коменданта».

Мастер Арбузов позвал Семена Гавриловича завтракать вместе.

* * *

Они уютно расположились в тени сиреневого куста.

Джан с любезным и заинтересованным видом следил, склонив голову, за тем, как мастер, ловко действуя своим крюком вместо отнятой в полевом госпитале кисти, чистит и крошит в тарелку огурцы и сваренные вкрутую яйца.

– Прошу, прошу! И не подумайте отказываться! – Старший мастер очень гордился заботой о нем семьи, и Семен Гаврилович понимал, каким удовольствием было для слепого и однорукого инвалида показывать эту заботу.

– Ну, так вы же, Иван Захарович, и мой сверточек нате, включите в наш пир! Молодец у вас жинка! Это она, видно, вам наготовила?

– Да, семья у меня замечательная. Обо мне и она, и ребята заботятся, уважают во всем инвалида-отца. А ведь как я боялся! Без руки… Глаз остался один, и в нем мутная пелена, предметов почти не различаю… Обуза, думаю, камнем сяду на шею семье. Хотел только зайти к ним из госпиталя, проститься, повидать всех в последний разок… А потом… сочинить о себе что-нибудь и подальше… без пересадки…

– И что же?…

– Ку-у-ды!.. – счастливо смеясь, махнул рукою мастер, – как повисли на мне… Ни шагу, верите ли, целый месяц от меня не отходили.

Иван Захарович начал рассказывать о семье. Когда Общество слепых прислало ему приглашение на работу, с ним поехала дочка – посмотреть, хорошо ли, удобно ли, не трудно ли будет ему тут работать? Они ни за что не хотели, чтобы он отлучался из дома. Но они понимали, каково ему – старому мастеру, боевому гвардейцу, защитнику Москвы, – чувствовать себя беспомощным, выброшенным за борт жизни, калекой.

Иван Захарович не без труда овладел новым станком. А с тех пор уже дважды повышал установленные нормы.

– А вы помните, как вас привезла к нам жена? Вы тогда, попервоначалу, тоже малость хандрили? А я сразу вас понял. И, помните, сказал: «Это все-таки производство, коллектив! А что дома сидеть – без товарищей и без дела?» Правильно? Так ведь? По-моему вышло? Человек вы, как и я, шибко артельный.

Покончив с обедом, они аккуратно сложили кастрюльку и термос в белую салфетку.

– Каждый день приходят за мною. Обед ровно в полдень приносят. В общежитие ни за что не согласны меня отпустить. «Скучно нам, – говорят, – без вас будет, папаша»… Вот люди!.. – улыбаясь рассказывал мастер. – Ну, и я сам об них обмираю. По две ставки теперь вырабатываю. Дочке новую шубку справили…

Перерыв кончился. Все рабочие снова сошлись у станков.

Обсудив, кто теперь будет вести работу Семена Гавриловича, товарищи с сожалением проводили его до чугунных ворот своей пышной дачи. Сегодня он ничего не успел им рассказать о событиях во всем мире.

– Как-нибудь забегу к вам в общежитие, вечерком, после работы. До свидания, товарищи! Не забудьте же послушать по радио концерт нашего Леонида, – отвечал на их дружеские пожелания Сердюков.

Джан приветливо улыбался и помахивал пышным хвостом. Они зашагали на станцию.

Как они были в отпуске

На платформе было шумно и тесно. Джан провел хозяина сквозь толпу к голове поезда. Там они уселись на скамейке. Но, как всегда, когда собираешься чего-нибудь долго ждать, поезд появился неожиданно скоро.

Все засуетились. У переднего вагона столпилось много народа. Присутствие Джана сдерживало напор. Его старались обойти стороной.

Пес дал хозяину войти первым.

Поезд тронулся.

Семен Гаврилович, непривычно рассеянный весь этот день, вдруг почувствовал, что Джана с ним нет. Он стал искать, заметался. Натыкался везде на стоявших стеною людей… И, в смятении и ужасе, шаря руками и приседая, нащупал внизу на пороге голову Джана.

Пес, пропустив вперед хозяина, вскочил на ходу, но соскользнул и застрял между поездом и платформой, вися на передних лапах.

Грузное тело тянуло собаку вниз. Поезд набирал скорость. Внизу сверкали белые рельсы. Джан напрягал силы. Задние лапы его, поджимаясь, скользили, царапали когтями низ вагона. Сбруйка давила грудь, перетягивала мускулы на плечах, под мышками…

Джан уже падал, когда руки хозяина, случайно наткнувшись, обхватили его шею. Он успел все же лизнуть эти руки…

– По-мо-ги-и-те!!! – не своим голосом, отчаянно закричал Семен Гаврилович. Обеими руками он вцепился в густую шерсть собаки, упал возле порога на колени и потянул, что было мочи, Джана к себе…

Плотная толпа пассажиров теснилась, оглядывалась… Публика, видимо, опасалась разинутой, вспененной пасти собаки… Джан изнемогал…

– Да помогите же, помогите! – твердил, задыхаясь, Семен Гаврилович.

Поезд шел уже полным ходом. В вагоне заволновались. Множество голов повысовывалось из окон: «Поводырь! Собака-поводырь падает!» – вскрикивали испуганные пассажиры.

– Да помогите же вы, трусы несчастные!! – зазвенели вдруг по вагону детские голоса. – Не видите, что ли! Джан погибает!

Алеша, буравя руками и головой толпу, спешил на помощь. За ним пробиралось еще несколько ребят из детского дома.

– Держите его, дядя Сеня, покрепче!.. Тяните к себе!

Ручка тормоза сорвана. Но поезд и так уже замедлил ход. Снова платформа. Остановка. Но теперь Джана могло затереть между поездом и платформой…

К счастью, вместе с ребятами, спасать Джана кинулись люди с встречной платформы.

Собаку вытянули на асфальт. Семена Гавриловича тоже подняли с колен и вывели на платформу.

Это была не их остановка.

Но все равно.

Взволнованные ребята тоже высыпали за ними.

Джан весь трясся от перенапряжения. Он не мог стоять и сразу же лег. Из его левой задней лапы, на которой с мясом был вырван коготь, обильно струилась кровь.

Семен Гаврилович рассек себе лоб о косяк и, утираясь платком, размазывал, к ужасу ребят, кровь по всему лицу.

– Кровь! У дяди Сени! И у Джана…

Ребята сбегали в аптеку и, кружась, словно пчелы, вокруг пострадавших, двинулись с ними по улице.

В таком виде столкнулась эта печальная процессия с неунывающим инженером Силикатного завода.

Он выслушал рассказанную хором (как он выразился) «кровавую драму», похвалил ребят, пожурил Семена Гавриловича, погладил повеселевшего Джана и потащил всех в ближайший ларек с пивом и водами «зализывать раны».

* * *

Но не думайте, пожалуйста, что такие неудачи бывали с ними часто, наоборот, отпуск остался в их памяти как самое прекрасное и безоблачное время.

Однажды они сидели в цветнике на своей любимой скамейке и отдыхали.

С утра стояла удушливая жара, а после полудня начало парить.

Семен Гаврилович утирал мокрый лоб и прислушивался к быстрому, прерывистому дыханию собаки: Ах, ах! Ах-ах-ах!..

Джану в его шубе было мучительно жарко.

Он с писком раскрывал пасть, и с языка, которому решительно невозможно было поместиться во рту, падали на песок горячие капли.

Оба чувствовали себя, словно в бане.

Вдруг Джан встрепенулся и гавкнул. Но ни голос, ни последовавшее за ним рычание не выражали обычной свирепости.

– Дядя Сема! А, дядя Сема! – слышался за забором голос Алеши Силова. – Вы спите? А? Ничего тогда, ничего… Спите себе! Спите!

И Семен Гаврилович услышал громкий шепот: – Спит…

Все это были вполне дипломатические шаги, так как Джан, увидев над изгородью бритые головы детдомовцев, заговорил сам во всю силу своего могучего баса.

– Мы на речку бежим, купаться… Может, вы тоже хотели бы пойти? Или, может быть, он? – ребята, по-видимому, почтительно указали пальцем, так как Джан, не терпевший никакого «тыканья», разразился лаем.

Алеша и его три товарища никогда не забывали о Семене Гавриловиче, и хотя Джан заставил их как то посторониться, дружба их к дяде Семену нисколько не ослабела.

– Пустить его с вами, что ли?

– Пу-уу-устите, дядя Сема! Мы быстро покупаемся и сейчас же его приведем.

– Джан, хочешь на речку?

– Гав! Гав! А-аа-уаррр… – ответил пес, дрожа и зевая от волнения.

– Ну, вот что, ребята! Он пойдет сам. И купаться он будет сам по себе, где захочет. Не трогайте его, не мешайте ему. Понятно? Пусть он сам поступает, как хочет. Не вздумайте гладить его. Он этого очень не любит. Понравится ему ваша компания, он всегда будет ходить вместе с вами, – объяснил ребятам Семен Гаврилович.

Он подошел к изгороди и похлопал по ней ладонью:

– Прыгай, Джан! Купаться, на речку!

Джан птицей перелетел через ограду. И по восторженному воплю ребят Семен Гаврилович догадался, что он изволит следовать к месту купанья.

Все наставления Семена Гавриловича были немедленно забыты.

– Джанчик! Джанечка! Джан! – кричали ребята в полном восторге, суетясь вокруг пса. Собака выкаталась в песке и легла животом в воду. Охладивши низ тела, она пошла в глубину, поплыла. Вся свита лягушками попрыгала с берега.

– Сюда, Джанчик! Джан! – вопили на разные голоса веселые мокрые лица.

Джан сам не заметил, как очутился в самой гуще. Туг Алеша Силов подскочил, перевернулся и скрылся под водой. Джан немедленно пришел ему на помощь, поймав в пасть его локоть… Спасая его, Джан поплыл к берегу, и смелый мальчик послушно последовал за собакой.

Потом, отряхнувшись и кувыркнувшись на берегу, они вместе со всеми хохочущими ребятами снова плюхнулись в воду.

Потом опять пробежались по берегу в догонялки и повалились – «куча мала» – на песок.

Речка переплывалась несколько раз, и на другом берегу исполнялись пляски дикарей.

Джан плавал, бегал и прыгал вместе со всеми…

Семен Гаврилович между тем окончательно потерял надежду дождаться купальщиков. Он умолил Лидочку сбегать узнать, что случилось с детьми и с собакой.

– Успокойся, – сказала она, возвратившись. – Твой возлюбленный Джан жив-здоров, и если б ты знал, что он выделывает там вместе с ребятами! Я не могла докричаться…

В этот миг за оградой послышался лай, хохот, и в цветник пулей влетел мокрый счастливый пес.

После этого Джан повадился каждый день посещать речку. Если ребята не приходили за ним, он шел туда вместе с хозяином или, с его разрешения, отправлялся один.

Солнце, купанье, прогулки укрепили здоровье обоих «отдыхающих». К концу отпуска Джан стал еще более выхоленным и мощным, а от бледности и слабости Семена Гавриловича осталось одно только воспоминание.

* * *

Во время отпуска Джан с хозяином часто ездили в город.

Семен Гаврилович хотел купить себе костюм, но, так как он был высокого роста, ему нелегко было подобрать готовую одежду.

Джан отлично разбирался, когда ему говорили: «В город, Джан! В магазин!» или когда требовалось идти в город «К заведующему магазином!»

Заведующий заметил как-то их частые и безрезультатные посещения и предложил Семену Гавриловичу заходить прямо к нему в кабинет как только большие размеры костюмов будут получены, он узнает об этом раньше всех и тотчас же распорядится, чтобы продавец отложил для Семена Гавриловича, что ему требуется.

– Зайдем, Джан, к заведующему! – говорил Семен Гаврилович, подходя к универмагу.

Й Джан обводил его вокруг огромного многоэтажного здания, проводил, искусно лавируя, по заваленному ящиками, бочками, стружкой и разной упаковкой двору и вводил через заднюю дверь в коридор. Там были двери в бухгалтерию и в контору, но Джан выбирал дверь с надписью: «Заведующий» и смело толкал ее лапой.

Тут он чутко прислушивался к разговору. Он, по-видимому, различал интонацию и отдельные слова. Услыхав слово «нет», он немедленно поворачивался и шел к двери.

Бывало, не заставали заведующего. Тогда они проходили в главный подъезд, путешествовали по всем этажам и отыскивали за прилавком продавца готового платья.

Если Джан замечал, что продавца где-то нет или он непростительно развлекается разговорами, – он клал передние лапы на прилавок и строго призывал его к исполнению прямых обязанностей. А услышав знакомое «нет», весьма неучтиво поворачивался к прилавку своим пышным хвостом.

Несколько раз приезжали и уезжали они, ничего не добившись.

Чуткий пес, видимо, переживал с хозяином его разочарование.

Но в последний день перед концом отпуска Джан услыхал в ответе заведующего очень приветливые и обнадеживающие нотки. Выходя из-за письменного стола, чтобы проводить Семена Гавриловича к продавцу, заведующий даже собирался потрепать Джана по спине. Это Джан счел излишним, но, огрызнувшись, сейчас же примирительно помахал хвостом и посторонился, чтобы дать заведующему дорогу.

Прошли в магазин, и Джану не пришлось вызывать продавца. Он как будто подстерегал хозяина, набросился на него сразу, и Джан с тревогой увидал, как хозяина повели за какую-то занавеску.

Джан, конечно, не побоялся бы отбить хозяина и у десятерых таких хватов, но хозяин велел лечь и лежать.

И он лежал и грозно рычал, чтобы его беспечный друг слышал, что он нисколько не боится и в любой миг готов ринуться на помощь.

Наконец, все они вышли из-под занавески веселые и довольные. Продавец и заведующий улыбались собаке, как будто они и не думали уводить у Джана его «сокровище».

Потом на прилавке появились два плотных, обернутых в бумагу, пакета.

По приказу хозяина Джан схватил в зубы один сверток, а хозяин завладел вторым.

Высоко поднимая голову, чтобы покупка не доставала до пола, с победным и торжествующим видом Джан потащил свой пакет через все этажи.

Хозяин едва поспевал за собакой. У него сверток был в той же руке, где и палка, а другой рукой он должен был крепко держаться за ручку от сбруйки.

– Смотрите! Смотрите! Несет сам покупку, да еще на хозяйский сверток оглядывается… А торопится как!.. Боится, наверное, чтобы не отобрали. Что за умница! Какой славный, прекрасный пес!.. – раздавались вокруг голоса.

А Джан гордо тащил «добычу».

Всякий на его месте был бы доволен такой удачной «охотой».