Текст книги "Джан — глаза героя"

Автор книги: Ольга Перовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Щенок

Тощая, похожая на скелет, овчарка медленно слонялась по комнатам и кухне.

Она едва держалась на ногах от слабости, и только хорошее воспитание заставляло ее сдерживать голодный вой.

Двухкомнатная квартирка в одном из выстроенных перед войною домов плохо и редко отапливалась. Узоры инея белели по углам; на обледеневших окнах висели одеяла; полы были затоптаны, опилки и стружки лежали дорожкой от холодной газовой плиты до маленькой печки-«буржуйки» в столовой.

Нигде – ни под кухонным столом, ни в шкафах, нив ведерке для отбросов, собака не могла отыскать ни крошки съестного.

А есть ей хотелось мучительно. По низу ее втянутого, тощего живота болтались пустые соски, а в холодном углу кухни, на старом байковом одеяле, жалобно попискивал голодный щенок.

Собака погрызла выброшенную в мусор подошву, полакала из миски воды и печально поплелась на место.

Щенок принялся мять лапками и тянуть ее пустые соски, а она согревала его своим телом, лизала, растирала и переворачивала языком на бочок и на спину со всем терпением и лаской материнства.

На голодный писк малыша в комнате появился хозяин Он подошел к водопроводу и размочил под струей корку хлеба.

– На, Джедда, подкрепись немного, старушка! Ишь ведь до чего отощала!.. Так ты совсем щепка затомишь… Подохнет ведь он у тебя с голодухи-то…

– И очень прекрасно сделает, – раздался из соседней комнаты резкий голос. Высокая женщина, с грубыми чертами лица и большими руками, на которых блестели кольца и браслеты, остановилась на пороге кухни.

– … Понять не могу, отчего она так отощала?! – не слушая ее, повторял мужчина. – Ведь товарищи из Института собаководства обследовали ее на прошлой неделе… Она совершенно здорова… Новую карточку на ее паек выписали. Джедда на особом учете. Государство очень дорожит такими служебными собаками… Мы, что ли, ее объедаем?!

Женщина всплеснула руками:

– Из-за такой дряни и такие упреки!.. Да я… Да лучше ее совсем уморить и щепка ее выкинуть на помойку!.. Чем…

Собака, внимательно и серьезно смотревшая на разъяренную женщину, подняла голову и приглушенно завыла.

– Успокойся, Джедда, не волнуйся, старушка! Это она только так, зря болтает. Анна Петровна! Я тебе не шутя… Я в последний раз тебе говорю: брось ты куражиться над собакой! Для меня Джедда – не дрянь. Мы с ней много лет вместе работаем. Она защищала не раз мою жизнь, когда мне с кассой приходилось добираться к дальним точкам. От хулиганов, от воров не раз меня отбивала. Слышишь?!. Это – мой старый, испытанный друг… Покойная жена моя любила ее, как человека. И я не брошу ее… Понятно?! – он сильно раскраснелся и топнул ногой.

– Ну, ну! Расшумелся, как кипящий самовар, – переменила тон женщина. – Кто твою Джедду обидит? Из ее пайка я варю ей же болтушку. Но ты думаешь, этого на много дней хватит?!. Да она и наши все пайки пожирает. А почему отощала? Кормящая мать, всякому это понятно.

– Ну то-то же! – примирительно отозвался отходчивый кассир. – Ух ты, псиночка моя бедная! До чего же худа! А нельзя ли, Аннушка, раздобыть для нее какие-нибудь обрезки, отбросы, остатки… Чего-то такого, такого, – он пошевелил, объясняя пальцами, – из еды… понимаешь…

– Теперь все по карточкам. Сам знаешь, какие остатки теперь. Это надо знакомство, пригласить, угостить кого-нибудь, – говорила, как будто обдумывая, как будто сочувствуя Джедде, хитрая женщина.

– На вот тебе на устройство Джеддиного кормления, – хозяин протянул ей деньги. – Достань, пожалуйста… Пригласи, угости, кого хочешь.

* * *

Еще утром Джедда, захлебываясь, вылакала полную миску овсянки. Она так давно не получала этого прекрасного кушанья, что позабыла почти его вкус и запах. Она никак не могла оторваться от пустой миски, катая ее по всей кухне и снова и снова полируя языком и без того вылизанные до блеска дно и бока.

К обеду в столовой затопили «буржуйку». Запахло свежими пышками. Хозяин, смеясь, подзывал Джедду к столу, бросал ей корочки хлеба и сыра и рассказывал гостю:

– Запирать двери и окна запрещают: вынесет стекла воздушной волной. А оставить открытой квартиру – вынесут все и без воздушной волны. У нас много понаехало незнакомого народу. Все старые жильцы просто в отчаянии. Хоть вовсе не ходи в бомбоубежище! А мы горя не знаем: старушка моя, Джеддушка, ложится на пороге – и ну-ка! Попробуй-ка! Сунься! Она горло вырвет. Это уж – как пить дать…

Он нагнулся и крепко, ласково провел рукой по острому позвоночнику своей любимицы. Джедда присела на слабых ногах и улыбнулась.

В тот вечер она несколько раз бегала в угол и кормила прихлынувшим молоком щепка. Убаюкав его, она с праздничным видом снова подходила к столу.

Джедда знала – хозяин рассказывает о ее подвигах. Он часто произносит ее имя. Но собака знала еще и о многом таком, о чем ее хозяин и не догадывался. Она видела кулак, который ей показала хозяйка на кухне, она видела, как бешено захлопывалась дверь в столовую, рискуя раздробить ей голову или отшибить хвост, лишь бы не дать ей ходить из кухни в столовую к щедрой хозяйской руке… Она многое видела и чуть-чуть обнажала зубы, поглядывая на яростное лицо этой новой, не внушающей ей доверия женщины.

– Ну, что ты, все – «Джедда» да «Джедда»?? Заладил одно на весь вечер, – иногда вмешивалась в разговор хозяйка, – точно мы для собаки какой-то приглашаем гостей?!

У нее-то к гостю были совсем другие дела, но муж простодушно выдал ее обман.

– А как же? И я очень вам благодарен, что вы согласились нам в этом деле помочь. Это – сейчас трудный вопрос… А Джедда не выдержит больше такого режима. Я просто понять не могу, что с нею творится?? Так вот, я начал рассказывать вам о ней. Ведь вы и не знаете даже, какой это заслуженный собачий род! Абрек, Казбек, Гайчи, Джедда – это гордость Союза по породе и службе… Джедда – дочь чемпиона Абрека, а щеночек у нее от Казбека, внука Абрека, так что он дважды – и по отцу, и по матери – из этого знаменитого гнезда…

Гость прикинулся заинтересованным:

– А этот Казбек чем же был знаменит?

– О, Казбек этот был в тридцать шестом-седьмом году просто сказкой дня. О нем писали во всех газетах, припомните-ка! Судьба у него сложилась не сладко. Он дожил до старости и умер в питомнике служебных собак. А в первые годы жизни был в частных руках. Смолоду он был огромный и страшный. Его, видимо, мало ласкали, и он вырос угрюмым. Однажды в кухонное окно на пятый этаж забрался грабитель. Хозяев не было дома, а пес притаился за дверкой кухонного шкафика Человек (то есть именно «не человек», а грабитель) прошел в комнаты, вытащил из гардероба все костюмы, платья, пальто и свалил все это в кучу посередине кухни. Сломал и вскрыл все сундуки, ящики письменного стола, словом – обчистил до ниточки всю квартиру.

Казбек следил за ним не шелохнувшись. Но когда он открыл дверь на черную лестницу и стал запихивать награбленное в мешки, чтобы вынести из квартиры, пес бросился на него, повалил его тут же на вещи и задушил.

Вернулись хозяева. В кухне на груде вещей лежал мертвый грабитель, а рядом с ним, в луже крови, издыхал верный сторож. Вор успел все же ударить собаку ножом между лопаток.

Казбека долго лечили. О подвиге его было напечатано тогда во многих газетах. Богатырь этот справился со смертельной раной, но после этого стал еще подозрительнее и нелюдимее. Он признавал (как они, между прочим, все признают) только хозяина. Хозяйку он не любил. В конце концов она выжила его из дома.

Казбек оставил нам достойных наследников. Джедда! Фьить! Лови, ешь! Можно, можно…

Отвыкшая от еды, Джедда вопросительно глядела на хозяина. И только после того, как он несколько раз подтвердил: «Можно, можно!» – принялась за лепешку.

Не трудно догадаться, что этот визит ничем не улучшил Джеддину жизнь. Следующие дни были еще более мучительны. Оживший после обильного пиршества желудок и аппетит требовали удовлетворения, а пищи опять не было.

Хозяин был уверен, что собаку кормят. Ни Джедда, ни еще жалобнее и громче скуливший щенок не могли рассказать ему о своих мучениях.

– Обожралась, – брезгливо объясняла жена, – третий день ничего в рот брать не желает…

– Джеддочка, что же это с тобой? – испуганно спросил хозяин. – А ну, хлебца попробуй!..

Собака, дрожа от голода, схватила и мигом проглотила кусок.

– А ну, каши?! Так что же ты говоришь ерунду?? А??

Хозяин стал сам варить собаке болтушку из отрубей, картофельных очистков, овсянки и сам, не доверяя уже никому, брал ее на поводок и отправлялся в свой магазин, на перекрестке трех магистралей.

Джедда стала заметно поправляться. Сидя в углу кассовой кабинки, она, правда, очень тревожилась о щенке, водила ушами и вздрагивала, когда женщины в очередях начинали кричать или спорить. Домой она всегда торопилась и сильно тянула. Добравшись к щенку, была теперь в силах и накормить, и вылизать его хорошенько, и украдкой с ним поиграть.

В одно из таких обычных возвращений с хозяином Джедда стояла на перекрестке, нетерпеливо дергая свой поводок. Мимо проносились вереницы военных машин.

– Никаких правил движения! Ну как тут пройдешь?… – ворчал Джеддин хозяин.

Вдруг он отчаянно вскрикнул… Крыло машины отбросило его к каменной тумбе в воротах… Следующая машина шла на упавшего…

Тут перед водителем мелькнула оскаленная волчья голова… Джедда бросилась на выручку к хозяину… Тормоза заревели… Пронзительно закричало несколько голосов… И на том месте, где только что была умчавшаяся машина, прохожие увидели человека, поднимавшего с земли задавленную собаку.

* * *

Напрасно щенок ожидал возвращения матери.

Хозяин в молчании гладил его по спине, по животику и прятал за пазуху, чтобы отогреть и утешить. Он развел кипятком в глубокой тарелке сгущенное молоко и осторожно окунал щенячью мордочку в это неуклюжее угощение.

Щенок облизывал липкую, сладкую бурду, скулил, трясся мелкой дрожью и жалобно взвывал.

– Фу! На диван! Гадость этакую… – с неподдельным отвращением возмущалась хозяйка. – Да выбрось ты его на черную лестницу!.. Может, такой же чудак, как и ты, позарится, подберет…

– Молчи, Анна Петровна, – мрачно отозвался кассир. – Не доводи ты меня… Из-за тебя погибла Джедда… А теперь за щенка принимаешься?! Я сам буду растить его, слышишь? Я хочу, чтобы он был со мною всегда… Защищал бы меня… как сегодня… старушка…

Он снова расстроился, разволновался, долго утирал глаза и сморкался…

– Ну не знаю, кто с этой пакостью станет возиться…

– Я! Я сам буду возиться!.. Тебе ни за что не доверю! Я… – он схватился за сердце.

Пока он капал на сахар сердечные капли, хозяйка грубо смахнула с дивана щенка.

Никто не погладил, не приласкал стукнувшегося о пол малыша. Жалобно взвизгнув, он пополз в угол, но на середине пустынной, бесконечной для него дороги поднял мордочку и по-щенячьи заплакал.

– Цыц, проклятый! – прикрикнула на него женщина. – Не до тебя тут!..

– Я же-ла-ю, чтобы э-тот ще-нок рос в моем доме и был бы всег-да сыт, – веско и по слогам отчеканил, едва отдышавшись, хозяин.

– Ну и ходи, убирай за ним сам!

Они снова заспорили. Спор перешел в настоящую ссору.

А крохотный щенок все полз вдоль стен, скулил, поднимая кверху мордочку и трясся, как в лихорадке. Нигде он не мог отыскать ни своей ласковой матери, ни ее теплого меха, ни ее мягкого языка. Нигде не нашел он и привычной уютной подстилки.

С той самой, должно быть, минуты он на всю жизнь возненавидел всякие ссоры и крик.

Наконец он совсем выбился из сил, забрался куда-то за шкаф, на ворох старых газет, поскулил-поскулил и заснул.

Он уже не услышал, как к двум ожесточенным голосам неожиданно присоединился третий. Этот спокойный голос по радио трижды произнес:

– Граждане, воздушная тревога! Граждане, воздушная тревога! Граждане, воздушная тревога!

Москва госпитальная

На окраине Москвы в старинных, петровского времени, казармах разместился Центральный эвакогоспиталь.

12 декабря 1942 года, после тяжелых боев под Ржевом, в этот госпиталь был доставлен раненый летчик, Семен Гаврилович Сердюков.

В полку имя его произносилось в числе героев, блестяще выполнивших особое задание. Он был представлен к ордену Отечественной войны 1 степени.

А в коридоре эвакогоспиталя дежурный врач, наклонившись к носилкам, определял, чем помочь человеку, которому жить остается, может быть, считанные минуты?!

Стараясь не потерять ни одной из этих драгоценных минут, эвакогоспиталь тотчас же, даже без регистрации, переправил Семена Гавриловича «на оперкойку» в Большой семеновский госпиталь.

Стояли жестокие холода, и первой заботой врача было сохранить хотя бы лучик живой теплоты в человеке. Он прежде всего велел влить ему спирту.

Раненый стал согреваться.

У врача появилась надежда. В числе других оперированных, снова через эвакогоспиталь, летчика отправили теперь уже на улицу Горького, в бывшую глазную больницу.

Но и там опытная дежурная, не заглядывая в историю болезни, поскорее передала его лечащим врачам.

Получив телеграмму, Нина Александровна Сердюкова выхлопотала пропуск в Москву и поехала на поиски мужа.

Из Большого семеновского ее послали в Центральный эвакогоспиталь, а из Эвако снова в Семеновский… И так несколько раз…

В телеграмме же предупреждали: «Торопитесь выездом».

Наконец, несчастной, мечущейся женщине посчастливилось столкнуться с врачом, который поил Семена Гавриловича спиртом, и по его указанию она, не помня себя, помчалась на улицу Горького.

По всей обстановке чувствовалось, что дело плохо, совсем плохо. Нечего ей было надеяться застать мужа в живых.

Худенькая, измученная горем, работой, хрупкая женщина с великими трудностями пробиралась от Семеновской заставы на улицу Горького. Метро в то, военное, время не работало. Нужно было протопать по сугробам через всю Москву.

Слезы застывали на ее щеках. «Нет, не застану я его в живых!» – шептала Нина Александровна. Она вспоминала лица дежурных врачей, регистраторов, как они все махали руками и говорили: «Нету, нету, отправили давно»…

Но зачем же тогда они его отправляли в другие госпитали?! Стало быть, надеялись еще?! – начинала она возражать сама себе. И это высушивало слезы, и она повторяла:

– Пусть калека!.. Пусть изуродованный! Душа у него прежняя… Только бы найти живого!..

Редкие прохожие оборачивались и смотрели вслед заплаканной, громко разговаривавшей с собою женщине в стеганке.

Так добралась она, наконец, до Пушкинской площади.

В регистратуре глазного госпиталя поспешно просмотрели списки и коротко ответили: нет!

– А я знаю наверное, что есть, – с яростью отчаяния закричала несчастная. – Я никуда отсюда не двинусь, пока не найду!.. Велите спросить по палатам: Семен Гаврилович Сердюков. Сердюков! Я никуда все равно не пойду… Хоть убейте!..

В палатах начали выкликать Сердюкова.

– Может быть, очень тяжелый? Не успели зарегистрировать, а он и скончался, – вслух раздумывала регистраторша.

В палате «особо тяжелых» тоже окликнули Сердюкова. Семен Гаврилович слышал и чувствовал, что это как-то должно касаться именно его, но что ему нужно было сделать, он не мог уяснить.

В приемной еще раз повторили:

– Видите, нету такого!

Нина Александровна поняла, что исчезает последняя надежда.

– Как нет? – услышала она вдруг голос. – Сердюков у меня. Где его жена? Кто спрашивает Сердюкова?!

Двое молодых врачей – женщина и мужчина – в белых халатах остановились возле Нины Александровны Они словно измеряли силы этой прозрачной, слабенькой женщины.

Ей сказали, что муж ее очень плох. Она стала еще бледнее, до синевы, но твердо взглянула на врачей.

– Он умер уже?! Не мучьте меня! Я вынесу любую правду.

– Нет. Он жив.

– Он жив! Он будет жить? Отчего он в глазной? Он ослеп?!

– Он очень плох. Вам надо будет говорить с ним спокойно и бодро. Ему сейчас нельзя знать правды. Тогда, может быть, он еще выживет. Надо поддержать в нем желание жить. Понятно?

– От меня он не узнает правды.

– Никаких вопросов, расспросов. Крепитесь!..

Нина Александровна кивнула:

– У меня хватит сил. Только бы был живой! Был бы только со мною…

Женщина-врач повела ее в палату. Она шла спокойно. Но, подойдя к кровати, пошатнулась и с заглушённым криком обвила руками забинтованную мумию.

– Ну, вот и свиделись! – сказал доктор и пальцем погрозил Нине Александровне. – И зачем же теперь эти слезы? А?

– Это от радости, доктор! Это – счастливые слезы… Мы поправим его мигом. Правда, доктор? Он ведь выносливый, закаленный с детства… Он ведь пастушонком возрос… Теперь мы будем с ним неразлучны…

Женщина-врач молча стиснула руку Нины Александровны и крепко-крепко ее потрясла.

– Вот это хорошие, бодрые слова. С такой женой, действительно, не следует ему разлучаться. Навещайте же нас почаще. А мы тут постараемся поскорее стать на ноги.

Посещать мужа Нине Александровне разрешили в любое время. Но добираться до госпиталя было тогда настоящим подвигом. Поездов было мало, шли они переполненными. Каждый раз надо было хлопотать о специальном пропуске и разрешении. И все же Нина Александровна с неизменно бодрыми, веселыми словами почти через день появлялась в палате.

Кормили Семена Гавриловича, как только могли, лучше. В то тяжелое время находилось для него и яичко, и сало, и масло с сыром на завтрак. Больной начал поправляться, даже полнеть.

Но он все ощупывал странную глухую повязку на глазах, стараясь как-нибудь сдвинуть ее или хоть чуть приподнять.

Его угнетал постоянный непроглядный мрак. Хоть бы какой-нибудь проблеск!.. Хоть на миг лучик света!..

Он всегда делился с женой всем, что думал и переживал.

– Зачем они так завязали?! Хоть лучик мелькнул бы какой… Хоть мутный, ничтожный просвет!.. На миг, на один только миг… И я успокоился бы. И ждал бы тогда терпеливо… Я знал бы тогда, что есть все-таки у меня чему восстанавливаться. Ты порасспросила бы врачей. А? С профессором, может, следовало бы тебе потолковать…

– Говорила я… Со всеми уже говорено. Все в один голос советуют: не надо торопиться снимать повязку. Сейчас тебе надо окрепнуть, набраться сил и здоровья. Скоро тебя выпишут из госпиталя. А жизнь дома сейчас, знаешь, какая тяжелая? Война ведь! По карточкам все… хлеб только ржаной… Хоть бы меня поскорее заменили на работе! Я тогда была бы безотлучно с тобою…

Уходя из больницы, Нина Александровна каждый раз спрашивала:

– Ну, что тебе привезти, чем полакомить?

И Семен Гаврилович заказывал – то соленый огурчик, то кислой капусты – и с торжеством встречал в следующий раз угощение.

– Вы ешьте, спите покрепче и ни о чем не заботьтесь! – говорили врачи. – Скоро мы вас отпустим домой… Пока война – потерпите, а там будем думать о будущем…

– Доктор, скажите мне правду, буду ли я когда-нибудь видеть?

– Надежды терять никогда не следует…

Больной чутко прислушался к голосу доктора… и опустил голову.

Он больше не сказал об этом ни слова. Но стал торопиться с выпиской: «Надо дать место другим. Тем, что могут еще понадобиться Родине».

Он перестал есть и спать и как-то сразу осунулся.

Прошло еще несколько дней, и он, худой, бледный и слабый, без повязки уже, но с непрозрачными черными очками, закрывавшими пустые глазницы, распрощался с госпиталем.

Одной рукою он опирался на палку. Другой – держался за руку жены. Лицо его словно окаменело. Он не мечтал уже больше о лучике света. Он знал: глаза вытекли. Их у него больше не было. Нечего было ему восстанавливать!.. И не на что было надеяться…

Врачи, прощаясь, сердечно пожали ему руку. Они от всей души желали ему счастья. Но чем можно утешить человека в таком горе!!

В госпитале позаботились, чтобы по возвращении домой он не оказался бы сразу без пищи. Две большие булки хлеба, колбаса, сахар и все необходимое лежали в мешке за плечами у Нины Александровны.

Медленно-медленно добрели они до памятника Пушкину. Нина Александровна предупреждала мужа о каждом шаге.

– А вот сейчас мы перейдем трамвайную линию. Осторожно, Семен! Не споткнись о рельсы, – говорила она то невпопад шагающему, то упирающемуся без причины мужу. – Ну, вот! А теперь, на тротуар!.. Не бойся, не бойся! Иди сюда смело – тут совсем гладкий, прямой путь. – И она тащила мужа за рукав.

Тротуары, переходы, каждое здание вдоль улиц – все было когда-то отлично знакомо. Семен Гаврилович отчетливо видел всю улицу мысленным взором: вот книжный магазин – с запомнившимися пестрыми витринами новинок. Дальше – здание Моссовета… А тут, в уголке, – киоск, где он покупал обычно папиросы…

Они пробирались к станции метро «Охотный ряд».

Семен Гаврилович – слабый, тихий, весь какой-то придавленный, шел неуверенной старческой походкой, постукивая палкой вокруг…

Глаз больше не было! Глаза вытекли от ранения!..

Нина Александровна взглядывала на страдальческое лицо мужа и не утирала тихих слез.

Путь инвалида из госпиталя – скорбный, тяжелый дуть!

И сколько людей, независимых, самостоятельных, сильных и смелых до войны, холодело душой при мысли, что теперь они калеки, обломки людей, беспомощные, жалкие, бесполезные и никому больше не нужные… Лишние люди!