Текст книги "Джан — глаза героя"

Автор книги: Ольга Перовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Нет, не лишние! Не бесполезные!

Тихий, словно запуганный, притаился дом Сердюковых среди высоких сугробов.

Нина Александровна рассказывала мужу, что над снегом виднеется сейчас только крыша, разрисованная под сосновые ветки, да верхние косяки завешанных наглухо окон.

Все комнаты, кроме кухни, стояли нежилые. Воздушной волной вынесло несколько стекол. Правда, бреши сейчас же забили фанерой, войлоком, заложили подушками и прочим «утеплением», но ветер все же посвистывал в пустынных комнатах.

Дров не хватало. Топили каждый день только одну маленькую кухню.

На горячем шестке с утра кипятили большой медный чайник и готовили еду.

За печкой, на широком топчане, покрытом ковром, были собраны все одеяла, подушки, все, что оставалось теплого в доме.

Посуда и запас продовольствия на день-два помещались здесь же, под рукою, на полках.

В кухоньке было тепло… Пахло поджаренной с луком и салом картошкой.

Раскутав и усадив мужа в удобное кресло, поближе к теплу, Нина Александровна принялась хлопотать. Налила ему душистого чая покрепче, упросила попробовать пышечек, прочитала бодрые письма от дочки и от друзей.

Семен Гаврилович пил, ел, расспрашивал обо всем, радовался как будто теплу и уюту.

Но глубокая складка между бровей и незнакомые морщинки у губ, напряженность лица и чуть-чуть неестественное оживление говорили, как старательно прятал этот мужественный человек свое истинное настроение.

Потянулись одинокие, долгие-долгие дни…

Нина Александровна затемно уходила на работу. Она была сестрой-хозяйкой в детской больнице. Детей привозили издалека, со всего района. За день она так уставала, что едва добиралась до топчана за печкой и моментально, как убитая, засыпала.

Дочь Сердюковых с первых дней войны эвакуировалась из Москвы с медицинским институтом.

В полушубке, в ушанке и в валенках сидел Семен Гаврилович с утра до вечера у догорающей печки. Мрачные мысли одолевали его.

Целый день ни слова ни с кем!.. Ясно, кому он теперь нужен?!

Теперь он для всех обуза… И для Родины, и для семьи, и для себя самого… Но он был не прав… Даже в те жестокие дни, истекая кровью в смертельной схватке с врагом, Советское государство заботилось о своих сынах. Всеми силами стремилось помочь и поддержать инвалидов-бойцов.

Первым отыскал Семена Гавриловича председатель поселкового Совета. Он сам был инвалидом войны и потому особенно горячо откликнулся на письма Московского отдела общества слепых, военных организаций и глазной больницы. Все они сообщали в дачный поселковый Совет о судьбе отважного летчика, просили разыскать, взять на учет, навестить, познакомиться, приободрить и оказать всяческую помощь и поддержку.

Этого требовало благодарное сердце народа, сердце матери-Родины.

И председатель поспешил, бодро шагая искусственной ногой по занесенным снегом улицам к уединенному домику Сердюковых.

Вместе с его энергичным стуком и громким сердечным приветствием в обмерзшую переднюю проникли какие-то мешки, дрова, уголь.

На горячем шестке запел и засвистел самоварчик. В чугунке поспевала разварная картошка. Квашеная капуста с подсолнечным маслом и луком дожидалась в тарелочках на столе.

Бойцы-инвалиды, бывший летчик и бывший кавалерист, сразу нашли общий язык, общих фронтовых друзей, «сосчитались», как говорится, «родней», прочитали вслух и обсудили последние сводки. Потом снова стали перебирать товарищей в разных боевых частях. И гость рассказал хозяину об устройстве жизни слепых-инвалидов, собственных его товарищей по кавалерийскому полку.

Все они были определены на работу Московским отделением Всероссийского общества слепых.

Новая работа пришлась им по душе, новая профессия оказалась очень выгодной. Они скоро в ней освоились и даже сумели внести в производство ценные новаторские предложения и усовершенствования.

Возвращаясь с работы, Нина Александровна издалека заприметила дымок над трубою:

– Может, летчик какой разузнал и явился проведать. Вот бы хорошо! Семен очень затосковал в одиночестве… А с товарищами отвлечется, поделится, обогреется с ними душою…

Она вошла в сени и обомлела: в одном углу сложена поленница мелко расколотых для растопки дровец и порядочная куча угля, в другом – прислонился к стене объемистый мешок с картофелем, в кухне – яркий свет, не коптилки, а керосиновой лампы.

Тяжелые маскировочные одеяла на окнах и на стеклянной двери казались уютными драпировками. На жарком шестке аппетитно благоухала горячая картошка, а самоварчик плевался и бормотал, как подгулявший веселый старичок.

За столом сидел розовый от тепла и волнения Семен Гаврилович и усердно потчевал чаем с хлебом председателя поселкового Совета:

– Кушайте, кушайте! Вашим же добром, да вам же и челом!

– А-а-а, хозяюшка! Пожаловали, наконец! – закричал навстречу Нине Александровне председатель. – Это где же вы, дорогой товарищ, по ночам пропадать изволите?! Муж дома, а вы по больницам! Сократить, освободить от работы немедленно такую жену. Есть определенное указание. Пускай ищут себе другую сестру-хозяйку. Нам и дома хозяюшка нужна.

И развеселившийся Семен Гаврилович тоже вскочил с места и, кланяясь совсем не в ту сторону, где стояла жена, шутливо расшаркался:

– Прошу, прошу к нашему шалашу!

… Уходя, председатель несколько раз крепко-крепко встряхнул руку Семена Гавриловича:

– Так-то, друг! Нам – хоть и бывшим, но честным бойцам своей Родины – надо твердо запомнить: мы не брошены ею и не забыты! Может, в сутолоке (знаешь сам, сколько нынче забот, сколько надо упомнить) что-нибудь и упустим, не сделаем вовремя для тебя, так ты сам обязан напомнить. На жинку, небось, не обидишься, а так попросту скажешь: дай-ка мне то-то или вот это… И на нас не сердись и спроси без стеснения: так, мол, и так, нуждаюсь, мол, в том-то. Понятно?

– Больше чем наполовину, – ответил Семен Гаврилович таким веселым и бодрым голосом, какого давно уже не слыхала Нина Александровна.

* * *

Чуть забрезжил на востоке первый проблеск зари, а на крыльце уже застучали, отряхивая валенки. Детский голос спросил:

– Хозяйка! А хозяйка! Семен Гаврилович Сердюков здесь живет? А?…

Нина Александровна впустила в сени троих мальчуганов.

– Мы из детдома, из того, что на шоссе… нашего поселка… рядом с вами. Мы – пионеры. Нам председатель товарищ Барков рассказал про Семена Гавриловича. Он – герой, то есть «он» – не товарищ Барков, а ваш муж. Но товарищ Барков, между прочим, тоже орденоносец. Он – наш шеф… Он сказал, что добьется, чтобы вас отпустили с работы в больнице, а пока – вы идите спокойно. Мы вам поможем. Печку истопим, картошку ему сварим и полы подметем. Газетку нам председатель дал, чтобы ему почитать, – вот она! Мы до двух часов можем быть безотлучно. А если вам обязательно надо до вечера, тогда уж вы сами пойдите к заведующему и нас отпросите.

Нина Александровна провела ребят к мужу, и по тому, с каким молчаливым благоговением глядели они на его очки, догадалась, что творилось в ребячьих сердцах.

От вечернего их прихода она отказалась, а до двух часов просила ребят похозяйничать.

– Есть, похозяйничать до двух часов! – вытянулся перед нею звеньевой Алеша Силов. – А с каким ведром вы ходите по воду?

Нина Александровна вручила им ведро, веник, щетку, показала, где лежит топливо, картошка, и ушла с легким сердцем!

Все-таки Семен Гаврилович остался не в одиночестве.

Вернулась она, как обычно, совсем уже затемно.

Вся квартира, – даже нежилые комнаты, – была чисто прибрана, на лавке стояли ведра, полные воды. Самовар еще сохранил тепло, и чугунок с картошкой был, как младенец, укутан в одеяльце.

Семен Гаврилович, приодетый, умытый, ухоженный, сидел в кресле у теплого очага и подремывал.

Он обернулся на шаги жены:

– Нина? Ты! Ну, гляди, как ребята все сделали! Целый день вокруг меня – славно так копошились, жужжали…

– Чистота везде! Порядок, тепло! И воды мне натащили… Приготовили все… Ну, какие же молодцы! Вот помощники! Из таких будет толк. А картошкой-то ты их угостил на прощанье?!

– Угощал! Не хотели сперва, отказывались. «Мы, – говорят, – не из-за того. У нас, – говорят, – в детском доме питание хорошее. Вам самим картошка нужна, она теперь дорогая!» Насилу я их уломал. Отказался без них есть – и баста! Поели картошки с солью, напились мы все вместе чайку. А газету как мне Алеша читал!.. Что за прелесть мальчишка!.. Они завтра опять обещали прийти.

Словно кто-то взял и столкнул время с мертвой, заржавленной точки. С утра ребята вниманием и заботой окружали летчика. К вечеру возвращалась жена. Они вдвоем вели долгие, облегчающие задушевные разговоры.

О чем были эти разговоры? Ну, как пересказать, о чем говорят между собою самые близкие люди?! Обо всем, и как будто ни о чем… Вот кончится война… Дочка вернется уже взрослой… Доктором… Может быть, Семену Гавриловичу удастся овладеть каким-нибудь новым ремеслом?!.. Лишь бы поскорее окончилась эта проклятая война!.. Главное, что они все опять будут вместе, это самое главное… Вот и председатель поссовета Барков недавно рассказывал…

Председатель регулярно справлялся о здоровье и самочувствии товарища. Вечно торопясь по делам, он (как выражался этот старый кавалерист), «на всем скаку», заворачивал к Сердюковым и успевал, крепко тряся руки, рассказать очередную ободряющую историю.

Однажды ребята, дежуря возле Семена Гавриловича, получили от почтальона тяжелый пакет.

Алеша вскрыл большой серый конверт, бережно выложил на стол какие-то листы и начал читать вслух письмо, лежавшее сверху остальных бумаг.

Общество слепых, как и поселковый Совет, получило сведения о Семене Гавриловиче. Оно спрашивало, наладилась ли и как именно наладилась его личная и трудовая жизнь?? Не хочет ли он поучиться чему-нибудь? Перечислялось множество новых профессий, которыми легко овладевают не только недавно потерявшие зрение, но даже слепорожденные.

В обществе, – писали ему, – имеются опытные преподаватели и руководители. Если ему самому трудно добираться в Москву, то можно будет устроить так, что учителя будут приезжать к нему на дом.

Очень было бы хорошо, если бы он взялся вести занятия по политической грамоте среди слепых района, он ведь был командиром…

Называлось много возможностей учиться и учить других.

Предлагалось овладеть специальной грамотой для слепых и посылалась подробная инструкция, руководство и образчики книг и нот, напечатанных по системе Брайля.

– Они совсем белые эти книги. Только странички наколоты будто булавочной головкой. С одной стороны они вдавленные, дырочками, а с другой – выпуклые, шишечками, – объясняли ребята, теснясь вокруг Семена Гавриловича и вместе с ним с любопытством ощупывая содержимое увесистого пакета.

– Вот, Семен Гаврилович, сколько дел на вас сразу навалили, – с гордостью отметили ребята. – А вы еще боялись, что о вас позабудут.

Письма друзей

Движение электрических поездов еще не наладилось. Паровозы ходили редко.

Но все-таки они собрались поехать в Москву… Нина Александровна целый месяц работала без выходных и накопила три свободных дня.

В эту поездку Семен Гаврилович снова испытал горечь полной беспомощности. Он то и дело спотыкался, налетал на неожиданные препятствия или растерянно замирал где-нибудь посередине улицы (в самом неподходящем для стояния месте), и никакие упрашивания жены не могли сдвинуть его с места.

Нина Александровна то и дело забывала о беспомощности мужа. Два раза, заговорившись с ним, она не предупредила его о препятствии. Он споткнулся и упал Это отняло у него последнюю уверенность в движениях.

В отчаянии стояли они на пустынном бульваре, недалеко от Марьиной рощи.

– Семен, нам теперь сюда! Ощупай-ка тростью, гут высокий тротуар! – бодро говорила Нина Александровна и украдкой вытирала глаза. – Ты теперь уж доверься мне, голубчик! Шагай, шагай смело. Теперь-то я уже соломинки не прогляжу на твоей дороге.

Кое-как добрались они до музыкальной школы слепых. Семену Гавриловичу разъяснили подробно, как нужно читать ноты и книги для слепых по системе Брайля, и дали домой задание на неделю.

Тут же, в школе, Семен Гаврилович встретился, познакомился и разговорился с председателем и членами правления Общества слепых.

Было уже совсем темно, когда усталые, измученные Сердюковы возвратились домой.

После этой тяжелой поездки Семен Гаврилович снова затосковал.

По целым дням он лежал одетый на кровати и не находил в себе силы и желания двинуться с места. Да и как ему было двигаться?!! Ребята из детдома были перегружены весенними работами в саду и огороде, а кроме того, ведь приближались школьные испытания.

В один из таких особенно мрачных дней знакомый нам председатель поссовета Иван Иванович Барков «на всем скаку» завернул к Семену Гавриловичу. Но на этот раз никакие старания заботливого друга не смогли расшевелить больного. Пришлось принимать срочные меры. Через несколько дней на имя Семена Гавриловича пришло сразу три письма.

В одном сообщалось, что Семену Гавриловичу будут отпускать из местного поселкового распределителя 30 литров молока в месяц. Кроме того, дано распоряжение о снабжении его теплым бельем и электрической плиткой для того, чтобы он мог сам приготовить себе еду. Письмо заканчивалось товарищеским приветом, пожеланием бодрости и здоровья и просьбой, в случае каких-либо затруднений, звонить прямо в исполком. Телефон ему на днях установят.

Алеша громко и с торжеством прочитал это письмо. Все трое ребят, собравшиеся в тот день проведать больного дядю Семена, восторженно прокричали «ура». Лицо Семена Гавриловича, на высоких подушках, слегка порозовело от волнения.

– А второе письмо от кого? – спросил он улыбаясь.

Второе письмо было из Общества слепых. Два товарища из правления, с которыми Семен Гаврилович познакомился во время первой поездки, справлялись о его здоровье, так как его давно почему-то не видно в музыкальной школе. Они спрашивали, успешно ли подвигается его обучение грамоте слепых и нотам? Обещали присылать к нему учителя на дом. Сообщали, что неподалеку, всего через четыре остановки по электричке, организуется трудовой коллектив инвалидов войны. Они приглашали Семена Гавриловича, если будет охота и силы, съездить туда, посмотреть, как у них там подвигается, дело, принять в нем участие, поделиться своими предложениями и советами.

Третье письмо было в большом, толстом пакете с депутатским штампом наверху. Депутат сообщал, что получил от Семена Гавриловича большое письмо. И вполне понимает его горе:

«… Но унывать ни в коем случае не годится, дорогой Семен Гаврилович! – писал депутат. – Вы живете в большой советской семье. Дайте срок, очистим воздух от фашистской чумы, тогда и вы, и все герои-фронтовики будете чувствовать на каждом шагу заботу о вас благодарной вам Родины.

И работа для всех найдется, вот увидите.

А теперь о вашей просьбе, она попала ко мне в исключительно счастливый момент, и благодаря трем (как в сказке) удачам вы получите то, что вам хочется.

Первая удача, что вы не теряете связи с миром, слушаете радиопередачи и потому, в добрый час, услыхали о нас, туляках, о нашей тульской промышленности и решили обратиться к нам с просьбой.

Вторая удача: на одном из заводов как раз в эти дни выполнили большой заказ на баяны для оркестра Московского военного округа, и, как всегда, „по сусекам поскребя“, – мы смогли набрать остаточков еще для одного инструмента.

Третья удача – прочел я как-то выдержки из вашего письма у нас на заводе, в клубе. Ребята самой молодой нашей бригады решили взять над вами шефство, по примеру детдомовца Алеши, что писал под вашу диктовку письмо. И самый наш прославленный мастер вызвался смастерить вам инструмент. Этот мастер – почтенный старец. Он давно уже вышел на пенсию, не работает, но со своими ребятами держит тесную связь. На заводе у нас множество его выучеников. Вот он и подбил эту свою гвардию под его руководством в особом показательном порядке изготовить для вас гармонию.

Она сегодня уже готова. Говорят, это – чудо-гармонь.

Если не очень для вас будет трудно, приезжайте за ней на завод самолично.

Ребята хотят познакомиться со своим подшефным, а мастер – передать вам из рук в руки свое любимое детище.

Весь коллектив завода приветствует вас. Мы надеемся, что наша голосистая туляночка станет вам верной помощницей и утешительницей…»

Во всех этих трех письмах словно билось живое сердце народа. Они вливали бодрость, новые силы, согревали заботой и участием.

Семен Гаврилович вместе с Алешей поехал в Тулу. Они прогостили на заводе три дня.

Алеша услышал рассказы Семена Гавриловича о его детстве, юности, о гражданской войне, о замечательном партизанском командире Кутене и о подвигах его маленького отряда, в котором сражался Семен Гаврилович во время гражданской войны. Вспоминал Сердюков и некоторые события из своей жизни военного летчика. Тут были и Халхин-гол, Испания, и финская война, и последняя смертельная схватка с фашистами.

Встречи с тульскими рабочими были простые, душевные. В красном уголке набивалось людей до отказа. Всем хотелось о многом порасспросить Семена Гавриловича. Перешли в большой клубный зал. Собирались по два раза в день, но и то не хватало ни места, ни времени.

В последний вечер, после воспоминаний Семена Гавриловича, к нему на сцену поднялся из зала старик, с белой, как снег, бородой. Он бережно нес, прижимая к груди, свое милое детище – драгоценный подарок рабочих слепому бойцу.

Под дружные аплодисменты он протянул этот дар Семену Гавриловичу.

Они обнялись. Зал захлопал еще оглушительнее. Всем захотелось послушать хоть раз эту чудо-гармонь.

На сцену вышел лучший в городе гармонист. Он взял инструмент из рук мастера и заиграл.

 
… Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек…
 

И так чист и полнозвучен был голос этой волшебной туляночки, что у всех остальных знаменитых тульских певуний, выступавших в тот вечер в концерте, как будто чуть-чуть запершило в горле.

«Болельщик»

Во дворе многоэтажного московского дома с утра до вечера раздавались ребячьи крики и хохот.

Стояла весна. Сад перед окнами словно весь разоделся в зеленое кружево, дорожки были посыпаны желтым песком, и на середине двора возвышалась песочная пирамида, окруженная низкой загородкой из досок.

Трава и цветы лезли на солнышке из-под земли, и ребят никакими калачами нельзя было заманить опять в надоевшие им за зиму комнаты.

Они бегали в догонялки, танцевали, боролись, играли с утра и до вечера, кричали и пели так оглушительно, что казалось, весь воздух над домом и садом звенит от их голосов.

Ловкий удар по мячу иногда вызывал целую бурю ликования. В таких случаях в широком окне третьего этажа появлялась и замирала от зависти и восхищения щенячья рыжая голова с черной звездой между острыми торчащими ушами.

С первых дней, как только хозяева вынули зимние рамы и распахнули окно, щенок не мог оторвать глаз от зелени, от птиц, с задорным чириканьем проносящихся над деревьями и кустами, от котов, путешествующих по балконным карнизам, и от ребят, упоенно гонявших мячи.

Он часами следил за игрой, подвывал, взвизгивал и нетерпеливо подпрыгивал.

Мяч свечкой взлетал у окошка. Из щенячьей груди вырывался восторженный лай. Но тут отворялась дверь из кухни, и хозяйка швыряла щетку или веник, стараясь забить в самый дальний угол непрошеного болельщика.

Выгрузив все проклятия и ругань, женщина удалялась, а ушастая голова снова появлялась в окне, полная самого горячего и простодушного любопытства.

Дети, кошки, собаки, машины – все это бегало и кричало на улице. В окна доносились острые запахи весенней земли, солнца, помойки… Джан рвался на волю всеми помыслами и желаниями. Иногда (ох, какой он тогда поднимал оглушительный лай и какую устраивал суету!!) хозяин говорил ему: «Подай сворку, Джан, и арапник! Пойдем погуляем!»

Пес, роняя от спешки, приносил свой ремень и плетеный ременный прут, доставал из-под кровати для хозяина сапоги, тормошил на вешалке его пальто, тащил впопыхах женские шляпки, галоши, войлочные спальные туфли и купальный халат и рад был все положить к ногам своего властелина, лишь бы… лишь бы скорее туда, на травку… покататься по ней на спине… подрыгать всеми четырьмя лапами…

Часто неуклюжий щенок в суете опрокидывал что-нибудь, и тогда вместо прогулки хозяйка больно стегала его арапником, а он огрызался из-под дивана, следя за ее ботинками горящими ненавистью глазами.

К весне Джану исполнилось уже четыре месяца.

Рос он быстро и как-то по частям: то росла голова, – и он, бегая, все кувыркался; то передние лапы на щенячьем тщедушном тельце принялись вырастать, как чужие, – тяжелые, неуклюжие, длинные, – то вдруг взялись расти уши.

По такому бурному росту кормили его очень плохо, небрежно и скудно. Скупая хозяйка провожала проклятиями каждый глоток его болтушки и часто за целый день не удосуживалась бросить ему ни кусочка.

Джан и сам мог бы взять себе пищу. Он знал, где лежит хлеб и мясо: хозяйка нарочно оставляла еду на столе, чтобы голодный щенок проворовался.

Щенок голодал, мучился, голодные слюнки текли у него изо рта, и он не мог отвести глаз от продуктов, лежавших так близко.

Но кровь многих поколений восставала в нем против воровства. Он рожден был охранять, а не красть у своих хозяев. И он, даже не сознавая этого, геройски соблюдал традиции своего гнезда.

Он был тощ, долговяз и нескладен. Но опытный взгляд знатока никогда не скользил равнодушно мимо его нелепой фигуры.

Всякий раз на прогулке хозяина Джана останавливали и расспрашивали, кто хозяин этой молодой великолепной собаки? Отчего она такая измученная, тощая, – не больна ли? Ведь это очень ценная, очень породистая собака, и если она больна, ее обязательно надо лечить… За этими словами предлагался ряд хороших рецептов, лекарства для улучшения аппетита… И вдруг собеседника озаряло, и он с возмущением восклицал: «Да, может быть, это просто от голода?! Ну, знаете ли, собака достойна лучшего обращения! Не продаст ли ее хозяин в более заботливые и умелые руки?? Сколько он хочет за нее?!.»

Эти весьма справедливые и очень нелестные расспросы и разговоры приводили мягкотелого и добродушного Джанова хозяина в исступление.

Мрачный, как туча, возвращался он с прогулки, устраивал жене допрос и в течение дня сам кормил ликовавшего щенка.

А на следующий день хозяйка возмещала свою обиду тем, что не давала Джану ни крошки…

Так он и рос: задерганный, забитый, голодный, без доброго слова, которого так жаждет преданное собачье сердце, и без привязанности, потому что ему некому было ее отдать.