Текст книги "Маленькая балерина"
Автор книги: Ольга Смецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 15
День тот же
Трава вокруг лежащего ничком тела была бурой от крови. Голова повернута под неестественным градусом, в остекленевших глазах застыло изумление.
Над телом, бывшим недавно садовником Славиком, деловито суетились мухи. В метре от него валялась опрокинутая раскладная лестница. Пальцы правой руки Славика судорожно сжимали рукоятку электропилы «Bosh», из-под левой подмышки торчал кусок окровавленного лезвия.
– Боже правый! – выдохнула я и сглотнула.
Под соседним кустом хмурая Лиза обнимала бьющуюся в истерике Галу. Очевидно, именно Гала наткнулась на тело и издала тот страшный нечеловеческий вопль.
Монахов метнулся к Славику.
– Срочно «скорую», – крикнул на ходу.
– Не надо, – остановила я его. – Ему уже ничем не помочь. Он давно мертв.
– Откуда вы знаете?
– У меня мама реаниматолог, я раньше часто бывала у нее на работе и повидала мертвецов, – тихо пояснила я, а сама подумала, что прошло не меньше часа с тех пор, как Пафнутий притащил мне заляпанную кровью соломенную шляпу.
– Я уже вызвала… – подала Лиза голос. – И милицию, и «скорую».
– Господи, – покачал головой Монахов, – как же это случилось?
– Может, он срезал ветви с дерева, не удержался на лестнице и упал на работающую пилу, – предположила я, пытаясь унять дрожь.
– А может, кто-то ему помог, – зловещим тоном произнесла Лиза, в упор глядя на меня.
Повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь судорожными всхлипами Галы. Я отошла в сторону, Монахов остался на месте. Прибыли милиция и «скорая». Огородили место происшествия, отогнали подальше скопившихся людей. Новость о случившемся, подобно раковой опухоли, расползлась по поселку и собрала жадный до зрелищ народ – место смерти обладает магической притягательностью.
Мне вдруг ужасно захотелось оказаться в сотнях километров от этого гиблого места. Аномальной зоны, как назвала ее Нора.
Рядом со мной остановились две дамы средних лет.
– Ну вот, опять началось, – загадочно произнесла одна, – и трех лет не прошло…
– Может, даст Господь, на этом и остановится… – ответила другая.
– Ох, сомневаюсь…
Народ постепенно расходился. Тело уже погрузили на носилки, прикрыли черной пленкой и унесли. Злополучную пилу упаковали в целлофан и принялись за раскладную лестницу. О разыгравшейся трагедии теперь напоминала только бурая от крови трава да сосредоточенные работники милиции в латексных перчатках.
А я стояла и думала о том, связаны ли между собой все эти странные события. И действительно ли смерть садовника – несчастный случай?
– Голуба моя, ты в порядке? – раздался вдруг знакомый голос.
Горячие пальцы сжали мою ледяную ладонь. Я и не заметила, как подошел Денис Шмаков.
Он обнял меня и притянул к себе. Я кивнула и с благодарностью уткнулась ему в плечо, почувствовав, как слезы навернулись на глаза. Мне так не хватало родного человека, так надоело притворяться, играть чужую роль.
– Ну, ну… – прошептал Шмаков и провел рукой по моим волосам.
– Все нормально, – я шмыгнула носом и тряхнула головой. – Правда, все путем.
– Пойдем отсюда, – предложил Денис и направился в сторону дома Врублевской.
Я медленно двинулась за ним, как вдруг заметила маленькую фигурку, прятавшуюся за деревом. Даша, как всегда, выглядела безучастной, но я не сомневалась в том, что она все видела. Я обернулась.
Монахов мрачно смотрел мне вслед, а Лиза что-то горячо ему объясняла. Я поспешила опустить глаза, но не удержалась и кивнула в сторону дерева. Он поймал мой взгляд, бросил что-то Лизе, резко развернулся и кинулся к дочери.
– А где его шляпа? – вдруг громко крикнула Лиза. – Он никогда не расставался со своей шляпой.
Я похолодела. Первое, что увидит Шмаков, когда мы подойдем к дому, будет соломенная шляпа, забрызганная кровью. Не нужно быть Эркюлем Пуаро, чтобы догадаться, чья она.
– Ну где ты там, Алекс? Я прибавила шагу.
Когда мы подошли к дому, выяснилось, что я зря волновалась по поводу шляпы. Ее не было, кто-то ее забрал…
– Слушай, а симпатично тут у тебя… – Шмаков, стоя посреди гостиной и засунув руки в карманы легких летних брюк, раскачивался с пятки на носок. – Ностальгия по прошлому, антиквариат, фамильные портреты…
Войдя в дом, я вдруг почувствовала, что силы покинули меня, и рухнула на диван. Перед глазами стояло мертвое перекошенное лицо с застывшим взглядом. В голове билась мысль: куда же делась шляпа?
– И кто у нас муж? – ехидно поинтересовался Шмаков. – Олигарх, нефтяной король? Или из этих… Новых русских?
– У меня нет мужа… – устало ответила я.
– Да ладно! Уж мне-то не ври. Мне все известно, – по слогам произнес Денис и устроился рядом со мной. По-хозяйски положил руку мне на плечи.
– Что? Что тебе известно? – не сдержалась я и тут же пожалела об этом.
– А что ты так нервничаешь, голуба моя? – вкрадчиво спросил Шмаков. – Расслабься.
– Да уж, – мрачно усмехнулась я. – Для нервозности нет никаких причин, это правда.
– Да брось ты, Алекс. Абстрагируйся. Люди умирают – это естественный процесс. Рано или поздно все мы сыграем в ящик. Этому парню, садовнику, просто не повезло. Несчастный случай – он и есть несчастный случай. Давай лучше представим, что те годы, которые ему были отпущены, но он, заметь, ими не воспользовался, теперь наши.
– Бурная у тебя фантазия, Шмаков, – передернула я плечами.
– Да ладно, забудь.
Он нагнулся и скользнул губами по моей шее. Я почувствовала, как кожа покрылась пупырышками, а сердце учащенно забилось. Нет! – в панике вскричал мой мозг, но тело не услышало. Руки Шмакова сомкнулись на моей спине и нырнули под джелобу.
– Какая у тебя бархатная кожа… – хрипло выдохнул он.
– Не надо. – Я собрала остатки воли в кулак и попыталась его оттолкнуть.
– Почему? – нежно прошептал он и с силой прижал меня к себе. – Почему, Алекс?
Я окончательно рассыпалась на куски и позволила уложить себя на ковер. Шмаков жадно впился в мой рот, властно раздвинув языком мои губы. Я растеклась по полу и таяла под его требовательными руками. Его пальцы блуждали по моему телу, терзали кожу, оставляя на ней пульсирующие следы.
– Боже, – простонал Шмаков, стягивая майку через голову. – Какой же я был идиот! Как я мог потерять тебя, Алекс…
Зря он это сказал! Ярость волной всколыхнулась во мне, глаза защипало от выступивших слез.
«Я женюсь. Не на тебе… Не на тебе… Не на тебе…» – застучало в висках, а в низу живота зашевелилась боль, долгое время после аборта мучившая меня…
Я сгруппировалась и пнула Шмакова коленями в грудь.
У балерин, даже у бывших, очень сильные ноги. Шмаков пролетел пару метров и врезался спиной в косяк кухонной двери, задев по пути ломберный столик. Фарфоровые танцовщицы с мелодичным звоном закачались, но устояли на месте.
– Ты чего? – ошеломленно пробормотал Шмаков и вдруг расхохотался. – Ну ты, Алекс, даешь! – с восхищением присвистнул он, отсмеявшись.
Но я видела, что он зол. Я осталась сидеть на полу, сжавшись в комок и подтянув колени к подбородку. Ярость улетучилась, а ее место заняла пустота.
– Уходи, – тихо велела я.
– Не волнуйся, уйду, – хмыкнул Денис. Он натянул майку, пригладил волосы и присел на корточки рядом со мной. – Знаешь, – он глубоко вздохнул и посмотрел в потолок, – каждому человеку судьба дает шанс на счастье. Так вот, я свой шанс упустил. Прости меня, Алекс.
Он ушел. А я пожалела о том, что сделала.
Я тоже упустила мой шанс. Имплицитная память сыграла со мной злую шутку, отправила в нокаут одиночества. Имплицитной памятью психологи называют подсознательное воспоминание о прошлых переживаниях.
Я долго простояла под душем и безжалостно терла себя мочалкой, в тщетной надежде смыть горячие пульсирующие следы, оставленные его руками. В голове метались мысли – правильно ли я поступила или, наоборот, совершила непоправимую ошибку? Мое тело продолжало мечтать о Денисе, а разум вопил – беги…
Я вытерлась насухо и посмотрела в зеркало, пытаясь увидеть себя его глазами.
Ну что ж, выглядела я неплохо. За время вынужденного затворничества посвежела, подзагорела. Да и ежедневные тренировки у станка не прошли даром. Мышцы подтянулись и вновь, как когда-то, стали рельефными. «Воспитанное тело» – так это называется у балетных.
Внезапно раздался скрип. Так обычно скрипят рассохшиеся от времени деревянные половицы, если на них наступить. Мне показалось, что звук исходил откуда-то сверху, с чердака.
Я замерла. Спустя секунду скрип повторился, словно кто-то крался, желая остаться незамеченным. Я молниеносно влезла в шорты, накинула рубашку, завязав ее полы узлом на талии. Дотронулась рукой до кулона на шее. Замшевый шнурок был влажным и приятным на ощупь. Я спрятала кулон под рубашку и застегнула верхнюю пуговицу.
Затем бесшумно выскользнула из комнаты и на цыпочках поднялась по лестнице.
Дверь на чердак была распахнута. В ярком свете дня особенно выделялись следы запустения, царившие здесь: клочья паутины, свисавшие с потолка, хоровод пылинок в солнечных лучах, комья грязи на полу.
Я сделала шаг. Мне почудилось за спиной какое-то движение. Я повернулась.
Внезапно острая боль пронзила затылок, из глаз полетели искры, и мир померк.
Рим, октябрь 1947 года.
Кара замерзла. Она перевернулась на другой бок и накрылась одеялом.
Тихий стук раздался, когда она уже задремала. Кара подумала, что это вернулась Вера, и открыла.
На пороге стоял Дюк. Вода стекала по его волосам, лицу, плечам – на улице по-прежнему шел дождь.
– Прости, – прошептал Дюк и шагнул в комнату, – я не смог дождаться утра.
Сквозняк надул пузырь из тюлевой шторы, дверь с грохотом захлопнулась.
«Как капкан», – почему-то подумала Кара.
– Обними меня, – попросила она.
А он стоял и смотрел на нее, не решаясь подойти ближе. Ей не хотелось, чтобы он видел ее такую – растрепанную, в вылинявшей пижаме.
Она сама подошла к нему, встала на цыпочки и обняла руками за шею. И услышала, как сильно бьется его сердце.
Он нежно провел пальцами вдоль ее позвоночника, бережно притянул к себе.
– Я боюсь сломать тебя, – пробормотал он. – Ты хрупкая, как ребенок.
– Не бойся, – рассмеялась она. – Ты не знаешь, какая я сильная. Балерины все очень сильные.
– О, mia cara. Сам Господь послал мне тебя.
Он бережно поднял ее на руки и перенес на кровать. Она потянулась, чтобы погасить свет.
– Оставь, – хрипло выдохнул Дюк, – я хочу видеть тебя.
Его губы были мягкими и одновременно требовательными. Прикосновения пальцев – дразнящими и одурманивающими…
Кара опомнилась только тогда, когда пижамная куртка оказалась на полу.
– Нет, прошу тебя, нет, – испугалась она. – Они могут прийти в любой момент.
Дюк с трудом оторвался от нее. Потряс головой и запустил пятерню в спутанные волосы.
Кара поспешно прикрыла одеялом обнаженную грудь.
– Второй час ночи. Все давно спят, – сказал наконец Дюк.
– Ты не знаешь их… Они никогда не спят. Прости меня, но я не могу. Правда. Мне страшно. – Она вскинула на него глаза.
Он вскочил и заметался по номеру. Потом резко остановился.
– Собирайся, – распорядился он. – Мы уедем прямо сейчас.
– Что? Сейчас?
– Машина внизу. Через три часа мы будем в Неаполе. Там нас никто не найдет.
– Нет, это невозможно, – Кара замотала головой, – я не могу так сразу.
– Мой дядя, брат матери – кардинал, влиятельный человек в Ватикане. Нас обвенчают в соборе Святого Петра. Хочешь, я добьюсь, и обряд проведет сам папа?
– Я не могу, – прошептала Кара и всхлипнула.
– O, Madonna, – простонал Дюк и опустился на колени рядом с кроватью, в его глазах читалась мука, – почему?
– Но как же? Мне же надо попрощаться. С Верой, с друзьями… Я же никогда больше не увижу их… Никогда, понимаешь?
Где-то внизу, на улице, раздался женский смех. Окно-то она так и не закрыла.
– Дождь, кажется, кончился, – сказала Кара. Дюк промолчал.
– Послушай, – решилась Кара. – Поезд у нас в одиннадцать вечера. Значит, выезд из гостиницы часов в девять. Я буду готова к восьми. В это время все будут паковать чемоданы, и никто не заметит моего отсутствия.
– Точно? – с надеждой спросил Дюк.
– Точно.
– Bene, – улыбнулся Дюк и повторил по-русски, – хорошо. Но ведь ты поедешь утром со мной на виллу? Я хочу показать тебе твой дом.
– Да, конечно. – Кара сглотнула подступивший к горлу комок.
Дюк нагнулся и нежно поцеловал ее в губы. Потом снял с себя цепочку с кулоном и вложил Каре в ладонь.
– Моя любовь будет охранять тебя, – прошептал он. – Этот амулет передается в нашей семье из поколения в поколение. Уже лет пятьсот, наверное. Когда-то он принадлежал Лукреции Борджиа.
У Кары перехватило дыхание. Она разжала кулак и посмотрела на кулон.
В золотой круг был вставлен треугольник из черного камня – агата. На камне были выбиты буквы: UXOR.
Кара перевернула кулон. На обратной стороне золотого диска было написано: ERUS.
– Что значат эти слова? Они имеют какой-нибудь смысл? – спросила Кара.
– Муж и жена. На латыни это значит муж и жена, и это значит: что бы ни случилось, мы должны любить друг друга всегда. По крайней мере, я буду любить тебя всегда.
Утром, чуть свет, явилась Вера.
– Прости, дорогая, – виновато пробормотала она, стоя на пороге, – я вчера вспылила. Погорячилась. Устала, наверно. Эта поездка вымотала меня.
– Прощаю, – натянуто улыбнулась Кара.
– А ты чего такая загадочная? – подозрительно спросила Вера и протиснулась в номер. Окинула быстрым взглядом комнату.
– Спала плохо, – ответила Кара.
Она действительно почти не спала. Все думала, думала…
Разглядывала амулет. Он состоял из двух частей, и каменный треугольник довольно легко отделялся от круга. Получалось два кулона, как две половинки.
Мысль о том, что амулет принадлежал самой Лукреции Борджиа, приводила Кару в трепет.
Дюк рассказал, что амулет был специально изготовлен к свадьбе Лукреции по приказу самого Папы Александра VI. И призван был соединить супругов навечно.
– Взгляни на буквы, из которых состоит слово «UXOR» – жена, – говорил Дюк, – u – как перевернутая виселица, x – как крест, o – как колесо жизни, r – как топор. А теперь «ERUS» – муж, E – как трезубец, искаженная форма креста, r – как топор, u – виселица, s – как змея. В те времена большое значение придавали символам. Считалось, что человек, вступающий в брак, добровольно обрекает себя на распятие, плаху, как угодно. Ведь разводов тогда не существовало, и все браки заключались на небесах… Знаешь, – добавил Дюк перед уходом, – амулет действительно обладает странной мистической властью, заставляет людей быть вместе, сходить с ума друг без друга.
Дюк еще не переступил порог номера, а Кара уже страшно скучала по нему.
«Неужели это из-за амулета?» – подумала она.
– Ты что, не слышишь? – вторгся в ее мысли голос Веры. – Я тебя спрашиваю, завтракать пойдешь?
Они спустились вниз, в гостиничный ресторан. Вера набрала себе полный поднос еды. Яичницу с беконом, несколько круассанов – горячих, свежеиспеченных. И много крошечных баночек с конфитюром.
Кара довольствовалась чашкой черного кофе.
– Куда тебе столько конфитюра? – Кара кивнула на гору баночек с клетчатыми, красно-белыми, крышечками.
– В Москву с собой заберу, – шепотом сообщила Вера, намазала круассан сливочным маслом, сверху джемом и, оттопырив пухлый мизинчик, отправила в рот. – Упаковка – прелесть.
Казалось, Вера намеренно не касалась темы, вызвавшей размолвку накануне вечером. Она говорила о чем угодно, но только не о Дюке. И Кара была ей за это благодарна.
Как вдруг Вера заявила:
– Не понимаю я тебя, такие мужики вокруг тебя вьются, штабелями у ног укладываются… Летчик тот, Герой Советского Союза, красавец, блондин, влюблен до потери сознания. Чем не пара тебе? Нет, выбрала… Ну ладно Базиль, художник от слова «худо»… Он хоть наш, отечественный. Но этот…
Кара промолчала. Стрелки часов приближались к девяти, к тому моменту, когда Дюк должен был ждать у входа в гостиницу, и она все больше нервничала. Вера же никак не могла угомониться.
– И чего ты в нем нашла? – Она презрительно пожала плечами и закатила глаза. – Цыган цыганом… Кудри, как у селезня под хвостом. Кожа, словно полгода в бане не был…
К счастью, в этот момент к их столику приблизился Стертый. Кара даже обрадовалась его появлению.
– Доброе утро, товарищи, – поздоровался он преувеличенно бодрым тоном. Выглядел Стертый неважно, помятое одутловатое лицо, трясущиеся руки, одышка. Даже родимое пятно на шее поблекло.
– Не иначе как он вчера мини-бар опустошил, – хмыкнула Вера, когда Стертый удалился к шведскому столу с едой, установленному в центре зала.
Вернулся он с яичницей и тремя стаканами сока, четвертый жадно проглотил по пути.
Покончив с завтраком, Стертый повеселел и удовлетворенно откинулся на спинку стула.
– Ну-с? – спросил он. – И что у нас с viaggio?
– С чем, простите? – не поняла Кара.
– С путешествием на виллу к этому… как его…
– Вы что, все-таки решили ехать? – недовольно буркнула Вера и покосилась на Кару. Кара затаила дыхание.
– А пуркуа бы и не па? – ответил Стертый и сунул в рот зубочистку. – Коли приглашают. Наверняка будет обед.
– Да вы прямо полиглот! – хохотнула Вера.
Стертый как-то странно на нее посмотрел, маленькие глазки в набрякших веках хищно блеснули. Видимо, значение слова «полиглот» было ему неведомо, и он воспринял его как оскорбление. «Глот» от глагола «глотать».
– Пойдем тогда, Кара, собираться. Встречаемся в холле через десять минут, – бросила Вера на ходу.
Кара быстро переоделась в свое любимое платье из темно-зеленого шелка, с пышной юбкой. Платье специально для Кары сшила лучшая закройщица мастерских Большого театра. Оно выгодно подчеркивало тонкую талию и белизну кожи.
Когда Кара спустилась вниз, Вера неодобрительно поглядела на нее и покачала головой. Стертый хмыкнул и отвернулся.
А глаза Дюка полыхнули яростным огнем.
– Какая же ты красивая, – выдохнул он, когда Кара садилась в машину.
И она вдруг почувствовала, что приняла правильное решение.
Глава 16
День тот же
Очнулась я от крика. Разлепила веки и сфокусировала взгляд. Надо мной нависло опухшее лицо с заплывшими воспаленными щелочками глаз.
От ужаса я снова зажмурилась.
– Живая! – запричитало «лицо», и я с облегчением узнала Раису. – Господи, живая! Счастье-то какое!
Действительно, счастье…
– Что с вами случилось? – хрипло спросила я, имея в виду странный внешний вид Раисы.
– Со мной? – возмутилась она. – Это с вами что случилось? За каким лешим вас сюда понесло?
И тут я все вспомнила – скрип половицы, распахнутую дверь на чердак, метнувшуюся тень, удар по голове.
– Меня кто-то ударил по голове, – озвучила я свои мысли.
– Да вот я и говорю. Нечего сюда ходить, тут хлам сплошной, грязь вон непролазная. Во, гляньте-ка, кто вас ударил. – Она сунула мне под нос что-то плоское и большое. – Картина свалилась.
Я с трудом приподнялась и пощупала голову. На затылке набухла изрядная шишка, но крови вроде не было. Я взяла в руки картину. Она оказалась довольно тяжелой, хорошо, что не раскроила мне череп. А вот разглядеть, что на ней было нарисовано, мне не удалось – перед глазами все расплывалось.
– Главное, с чего это она вдруг свалилась? Сто лет провисела и ничего. А тут… А, правда, зачем вы сюда полезли?
– От скуки, наверное. – Я решила не посвящать Раису в истинное положение вещей.
– От скуки… – проворчала она. – Дайте-ка, я вам помогу. – Раиса подхватила меня под руки и рывком подняла с пола. Затылок отозвался тупой болью.
– О, а это что? – Она поставила меня у дверного косяка и нагнулась. Растерла пальцами комок грязи, понюхала. – Земля, влажная причем. Откуда это? – Она в недоумении уставилась на меня.
– Не знаю, – пожала я плечами, постепенно приходя в себя.
– Неужто она? – со священным ужасом выдохнула Раиса и размашисто перекрестилась. – Из могилы встала?
– Даже не начинайте! – прервала я домработницу, но по спине пополз холодок.
На кухне Раиса усадила меня на стул, достала из морозилки лед, завернула его в целлофановый пакет и приложила к моей шишке. Я расслабилась, боль отступила. Приятно, когда о тебе заботятся. Картину я притащила с собой, несмотря на горячий протест Раисы, и прислонила к ножке стола.
– Вот, нате-ка чаю. – Раиса подвинула ко мне чашку и устроилась напротив. Лицо ее сморщилось, воспаленные глаза наполнились слезами. – Господи, горе-то какое. Бедный Славик!
– Да уж, – пробормотала я и сделала глоток крепкого сладкого чая.
– Ой, я как узнала, как узнала… У меня прям сердце остановилось и облилось кровью. Обрыдалась уж вся, а слезы текут и текут… Откуда только берутся. – Она всхлипнула, вытащила из кармана фартука бумажную салфетку, промокнула глаза и громко высморкалась. – Я потому, как вас-то увидала лежащей, перепугалась так сильно. Тут ведь место-то какое. Мертвецы живых к себе тянут. Я и подумала, что вы тоже того…
– Спасибо, – усмехнулась я. – Кстати, а как вы меня нашли?
– Я в дом вошла, смотрю – дверь нараспашку, шаги услышала, а после стон.
– Шаги? – насторожилась я. Мои шаги она никак не могла слышать… Тогда чьи?
– Ну да. Вы, видно, по лестнице поднимались, когда я входила. Потом картина эта проклятущая свалилась, и вы застонали.
– А перед домом вы никого не встретили?
– Нет. А что?
– Да так. Ничего. – Я снова пощупала шишку.
– Болит? – с сочувствием спросила Раиса. – Хотите, анальгинчику дам?
Я кивнула. Она грузно поднялась с места, развернулась и чуть не упала, споткнувшись о прислоненную к столу картину.
– Ох, чертова мазня! – проворчала Раиса и легонько пнула картину ногой. Та со скрипом поползла и шлепнулась на пол. – Главное, как она на чердаке-то оказалась? Всю жизнь в спальне висела.
Я подняла картину. Это был пейзаж в простой деревянной раме. Неизвестный художник расположился для работы в самой нижней точке роскошного парка. Утопающие в зелени террасы с фонтанами ступенчато поднимались вверх к дворцовому ансамблю и вызывали в памяти ассоциации с одним из семи «чудес света» – висячими садами Семирамиды.
– По-моему, очень симпатично, – резюмировала я. Водрузила картину на стол, отступила на несколько шагов и прищурилась. – Мне нравится.
– О, гляньте-ка, как вы испачкались, – заметила Раиса и протянула мне упаковку анальгина.
На светлой ткани шорт расползалась темная клякса.
– Видать, оттуда, – отчего-то шепотом пробормотала домработница и добавила, заметив мой сердитый взгляд: – В смысле, с чердака. Снимайте, я живо простирну.
– Да ладно, – я сунула таблетку в рот, запила чаем и снова посмотрела на пейзаж, – а что здесь нарисовано?
– Понятия не имею, – проворчала Раиса. – Кавалер у Иды был итальянский, давно, после войны еще.
Он эту мазню и подарил. Идочка прям тряслась над ней. Над кроватью повесила, сама пыль с нее стирала сухой тряпочкой, меня не подпускала.
– Итальянец, говорите? Обожаю любовные истории, – прикинулась я сентиментальной барышней. – Расскажите мне про этого итальянца.
– Да я мало что знаю. Идочка, царство небесное, скрытная была.
– Неужели ничего не рассказывала? – разочарованно протянула я.
– Ну… если честно… Однажды я случайно услышала ее разговор с Верой Монаховой. С той-то они дружили. – Раиса неодобрительно покачала головой. – Ну вот, значит. Я, как водится, на кухне возилась, а они в гостиной шептались. Тут слышимость, сами видите, какая. Так что, не подумайте, я не специально подслушивала. Боже упаси!
– Да что вы, у меня и в мыслях такого не было. Из сбивчивого Раисиного рассказа, состоявшего из обрывочных фраз, я выяснила, что Врублевская познакомилась со своим итальянцем в Риме после войны. Было это то ли в сорок седьмом, то ли в сорок восьмом году.
– «Это была любовь всей моей жизни» – вот так Идочка сказала, – закончила Раиса свое повествование и горько вздохнула.
Когда Раиса ушла, я снова посмотрела на пейзаж. Косые лучи уходящего солнца били в распахнутое окно, упирались в картину и янтарными каплями стекали по шероховатой поверхности холста. На миг мне почудилось, будто я переместилась в пространстве и во времени и очутилась у подножия живописного холма. И будто стоило мне сделать несколько шагов, я оказалась бы на нижней террасе, окруженная прохладной завесой воды, бьющей из фонтанов. Я даже ощутила кожей легкое дуновение, теплое и влажное. Или то было чье-то дыхание?
Рим, октябрь 1947 года.
Вилла оказалась настоящим дворцом.
Сверкающий лимузин быстро довез их до места. Шофер в ливрее остановил машину, распахнул перед гостями дверцы и подобострастно улыбнулся.
– Ессо! – торжественно провозгласил он.
– Приехали, – перевел Дюк. – Добро пожаловать на виллу di Colombo.
Массивные чугунные ворота, увитые ветвями с позолоченными плодами, распахнулись, и они очутились в фантастическом парке.
– У каждой знатной римской семьи есть свой геральдический символ, – рассказывал Дюк, не сводя с Кары глаз. – В нашей семье этот символ – Colombo, то есть голубь.
Дюк зашагал вперед, и гости, подавленные царившим вокруг великолепием, молча побрели следом.
Парк уступами стремился вверх, к холму, где на фоне синего итальянского неба раскинулся белоснежный дворец.
«Может быть, это каррарский мрамор», – подумала Кара. Она знала, что именно из такого мрамора создавали свои шедевры Бернини, Микеланджело и Канова. Но спросить не решилась.
Они миновали несколько утопающих в зелени террас с фонтанами, разнообразными по форме и размеру. Одни представляли собой традиционные каменные вазы с бьющими из них струями воды. Другие же больше походили на произведения архитектурного искусства – триумфальные арки с колоннами и античными скульптурами.
У Кары закружилась голова от увиденного.
– Теперь это все твое, – шепнул ей Дюк, улучив момент.
Вера со Стертым разинув рты застыли у «Фонтана Голубки» – сплошного каскада воды, увенчанного бронзовым изображением птицы.
– Впечатляет, – прищурился Стертый, приподнял шляпу и промокнул носовым платком выступивший пот.
Вера с деланым равнодушием отвернулась.
Кара же с трудом скрывала переполнявшие ее чувства. Щеки пылали, сердце колотилось, как сумасшедшее. Она боялась поднять глаза. Боялась, что Стертый или Вера прочтут по ним, что на самом деле творилось в ее душе.
Дюк шел рядом и периодически дотрагивался рукой до ее влажной ладони. Каждое его прикосновение вызывало в ней приступы сладостной, почти болезненной муки.
«Господи, неужели это случилось со мной?» – думала Кара.
Поразительно. Последние несколько дней буквально перевернули ее душу, заставили сместить акценты, сменить приоритеты.
Если бы две недели назад кто-нибудь сказал Каре о том, что будет с ней происходить, она рассмеялась бы ему в лицо. Кара искренне считала, что любовь и искусство несовместимы. В жизни должна присутствовать только одна Страсть. Она выбрала балет и с легкостью отказалась от любви. Столько влиятельных высокопоставленных мужчин добивались Кариного расположения. Но она всех и всегда отвергала. И замуж за Базиля согласилась выйти только для того, чтобы ее оставили в покое назойливые поклонники. И вот теперь все ее тщательно продуманные постулаты оказались набором пустых фраз…
Стертого вдруг заинтересовало, каким образом в фонтаны подается вода, и Дюк принялся ему объяснять.
Вера подошла к Каре и взяла ее под руку. По вымощенной мраморной плиткой тропинке они медленно двинулись вверх, к следующей террасе. Растущие вдоль дороги кусты рододендрона источали дивный аромат.
– Слава Богу, сегодня уезжаем, – мечтательно произнесла Вера. – Сил нет никаких, как я соскучилась по дому, по Ежику…
Ежик, двухлетний Верин сын, оставался с отцом в Москве. У Кары к горлу подступил комок, грудь сдавила щемящая тоска. Как же она будет без них? Без Веры? Без Базиля? Без милого Ежика?
– Разве так бывает, что счастье атакует? – тихо спросила Кара. – И нужно от него защищаться?
– Брось! – отрезала Вера. – Через десять минут после того, как поезд отойдет от перрона, ты забудешь о нем. Или ты…
Вера резко остановилась, схватила Кару за плечи и развернула к себе лицом.
– Отвечай! – прошептала она, глядя Каре в глаза. – Ты решила остаться?
Кара молча отвела взгляд.
– Дура! – с чувством воскликнула Вера и тут же осеклась – Стертый стоял рядом. Кто знает, слышал ли он их разговор? По его лицу понять было невозможно.
– Удивительное дело, – криво ухмыльнулся Стертый. – Товарищ, который вот это построил, не поленился прорубить в скале тоннель, чтобы вода прямо с гор в его фонтаны лилась.
Внезапно небо затянуло тучами, и стал накрапывать дождик. Не хлесткий и колючий, как на Кариной родине, а ласковый и нежный. Даже какой-то застенчивый. Все посторонние звуки разом исчезли, осталось лишь журчание фонтанов да легкий шелест дождя.
– Пойдемте скорее в дом! – крикнул Дюк, прорвавшись сквозь шум воды.
По поросшей мхом тенистой лестнице они взбежали ко дворцу и оказались на крытой просторной лоджии, откуда открывался великолепный вид на парк. Это была своего рода смотровая площадка.
– Каждый знатный горожанин мечтал построить виллу на вершине холма, – поведал Дюк, опираясь на широкие перила балкона, декорированные каменными чашами с «шарами» самшита. – Считалось, что таким образом Рим оказывался у их ног.
Каменный свод лоджии поддерживали величественные колонны. В глубине светился арочный проем, ведущий во внутренний двор. В нишах по обеим сторонам арки притулились копии античных скульптур. А может быть, и не копии вовсе…
Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Солнце раздвинуло облака и вместе с последними каплями упало на землю. И тут же влажный воздух завибрировал от птичьих голосов.
«Это сон, такой красоты не бывает», – подумала Кара и испугалась собственных мыслей.
Внутренний двор с трех сторон был окружен галереями, а четвертая сторона упиралась в небольшую часовню и странное приземистое сооружение.
– Это фамильный склеп, – пояснил Дюк.
– Ух, ты! – поежилась Кара. – А что там написано?
Над полукруглой, окованной железом, дверью была выбита надпись по-латыни: «Sum quod eris, quod es olim fui».
– «Мы были такими же, как вы сейчас. Вы будете такими же, как мы сейчас», – медленно произнес Дюк.
– Оригинально… – нервно хмыкнул Стертый и потер пятно на шее. – Это напоминание о том, что за всеми нами наблюдают. Ведь мы всего лишь гости в этом мире. Смерть никого не щадит. И надо прожить отведенное нам время честно и благородно, а материальные ценности не заменят ценностей духовных.
– Кто бы говорил про духовные ценности, – фыркнула Вера и демонстративно отошла в сторону. А потом, поджав губы, заявила: – Думаю, нам пора возвращаться в гостиницу. Хватит с нас ваших красот.
– А обед? – испугался Дюк и с мольбой посмотрел на Кару. – Без обеда я не могу вас отпустить.
– Действительно, – засуетился Стертый. – Пообедать надо.
– Лично я сыта! – парировала Вера и, отвернувшись, буркнула себе под нос: – По горло… – Но, осознав, что находится в подавляющем меньшинстве, смирилась.
