Текст книги "Клеймо дьявола"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Часть 3
НОЯБРЬСКОЕ ПОЛНОЛУНИЕ

Глава 12
Баб, что ли, мало?

Если бы глаз мог видеть демонов, населяющих Вселенную, существование было бы невозможно.

– Талмуд, Берахот, 6

Поздняя осень медленно вступила в Меровинг, золотисто-багряная листва осыпалась с древесных ветвей, ноябрьский воздух стал как-то призрачнее и прозрачнее. С похорон Лили минуло уже больше трёх недель. Охрана в замке была усилена, после одиннадцати по коридорам теперь ходили надзиратели.

Гиллеля Хамала распоряжение декана нисколько не обеспокоило. Он и так просиживал в своей комнате дни и ночи напролёт. Осторожно перелистывал рулоны ветхих свитков, иногда что-то писал, иногда подходил к окну и подолгу смотрел в серое небо. Приближение зимы всегда нервировало его.

Хамал открыл тяжёлый свиток, за который покойный отец заплатил несколько сотен гиней, наткнувшись на него в Лондоне. «Бог читает Талмуд стоя…» Пытался вдуматься в содержание, но понял, что это бессмысленно. Что-то мучило, душу тяготила изнуряющая тоска и не давала покоя. Что с ним? Гиллель отложил свиток.

Из запертого шкафа, дважды проверив запоры на двери, извлёк инкрустированную серебром шкатулку с надписью на арамейском. Открыл и погрузил пальцы в мерцающее сияние драгоценных камней.

Он знал и чувствовал их, как никто. Собранные вместе, они одновременно околдовывали и успокаивали. Он вертел в тонких пальцах фиолетово-красный уваровит, блестящий сухо, как налёт в винных бочках, нравился Хамалу своим порочным свечением и цимофан, неверностью блеска, зыбкостью тонов и мутью хороши были опалы. Изумруды и рубины он не любил за излишнюю яркость, топазы истаскались на мясистых мочках толстых лавочниц, жаждущих задёшево увешаться драгоценностями. Бриллиант хоть и завораживал Хамала, но, Боже, как он опошлился с тех пор, как им стали украшать свои руки торгаши! Все опошляется. Даже совершенство. Только сапфир не продался. Токи его вод ясны и прохладны, но при свете лампы – увы, его пламя гаснет…

Нет. Не то. Всё не то. Что-то услышанное совсем недавно вонзилось в душу, словно заноза, и мучительно ныло. Но что?

Хамал вспомнил встречу с Эрной. Мерзавка и потаскуха. Он был задет и взбешён её мыслями о нём, но не это угнетало его. Гиллель погрузился в воспоминания. Три года назад он снял дом в Париже и принимал у себя женщин в будуаре цвета индийской розы, сияние которого омолаживало кожу блудниц, поблекшую от свинцовых белил и увядшую от ночных излишеств. Он жаждал тогда испить чашу самых ядовитых плотских безумств – но чёртово неизбывное понимание самых потаённых мыслей последней из кокоток убивало его. Он перестал волноваться женщинами, однообразие ласк приелось и опротивело, тоска понимания сокровенного отравляла всё. Чувства его впали в летаргию, и только опуская на спину девки в лупанаре кнут и слыша её визг, он ненадолго оживлялся. Чёртовы бабы…

Тут Хамал осознал наконец странное обстоятельство, ставшее причиной его внутреннего беспокойства. Это был Митгарт! Митгарт вчера рассказал ему, что вытворил в борделе Нергал: привязал к кровати какую-то несчастную девку, издевался и чуть не запорол её до смерти, мадам Бове была в гневе, кричала, что тут ему не Париж, где можно позволить себе любую мерзость, но он заткнул ей рот оплатой по тройной ставке. Хамал ненавидел Нергала, но, слушая скабрёзные мерзопакостные подробности происшедшего, которые Бенедикт описывал с чувством и смаком, неожиданно почувствовал себя ещё хуже, чем после инцидента с Эрной.

Подумав немного, Гиллель тщательно запер шкатулку и спрятал её, потом осторожно выглянул в коридор. Уже пробило одиннадцать. Тишину нарушали только завывания ветра да шорох обледенелых ветвей за окнами. Надзирателя не было. Хамал замкнул дверь, прошёл несколько шагов и постучал в комнату Ригеля. Он был почти уверен, что Эммануэль у Мориса, но тот оказался у себя. Ригель выглядел утомлённым и немного встревоженным, но, увидев гостя, улыбнулся и жестом пригласил его войти.

Гиллель тоже улыбнулся.

– Я не отвлекаю вас, Эммануэль?

– Нет, я не занят. Вы хотели поговорить?

– Да… – Хамал сел на краешек кресла, и неожиданно спросил, – кто вы по национальности, Ригель?

Ригеля вопрос не смутил, но он несколько опешил. Потом неловко потёр лоб ладонью и растерянно улыбнулся, пожав плечами.

– Моя бабка француженка, но, мне кажется, её муж, мой дед, был испанцем. А кто была моя мать – я не знаю, но я говорю на испанском и понимаю по-итальянски и, возможно… – Он горестно пожал плечами. – Я рано осиротел. Но моё обучение здесь кем-то было оплачено. Мне так и не удалось узнать, кем. Хочу думать, что родителями.

– А я – еврей, вы знаете это?

Внимательно посмотрев на Гиллеля, Эммануэль кивнул.

– Разумеется. Морис говорил, что ваш отец был талмудистом, а дед – ювелиром. Но даже если бы он этого не сказал… в ваших глазах – синайская пустыня. – Он осёкся и улыбнулся растерянно и виновато. – Простите, я, кажется, обижаю вас.

Хамал покачал головой. Гордый и высокомерный, ранимый и обидчивый, он нёс бремя своей национальности как хоругвь и клеймо одновременно. Но Ригелю, что бы тот ни сказал, Хамал, не понимая почему, прощал всё. Впрочем, в последнее время – понимал. Он ощущал какую-то непонятную тягу к этому странному юноше, чьи мысли были непостижимо высоки, а поступки зачастую просто необъяснимы. Его общество радовало Гиллеля, подавляло хандру и успокаивало нервы. Он даже заметил, что немного ревнует его к Морису де Неверу, и сама их дружба вызывает его зависть.

Сейчас Гиллель не собирался откровенничать с Ригелем и открывать ему душу, этого он не сделал бы никогда и ни с кем, но даже простая возможность поболтать с человеком, в чьём кристальном благородстве он был уверен, была сегодня необходима Хамалу. Кроме того, от Эммануэля ему не приходилось скрывать свои экстраординарные дарования. Он с удивлением понял, что это странно облегчило его душу: не приходилось напряжённо думать, опасаясь выдать своё понимание чужих мыслей. Хамал расслабился.

– Нет, не обижаете. Вы знакомы с Талмудом?

Эммануэль пожал плечами.

– Слышал, что это несколько десятков томов. Отдельные фрагменты читал, попадались. А что?

– Знаете, у одного известного талмудиста я натолкнулся на утверждение, что Бог читает Талмуд стоя.

Ригель молча смотрел на Хамала и опустил глаза.

– Кощунственно и горделиво, говорите?

Эммануэль усмехнулся.

– Не говорю. Думаю. Вас эти слова больно задели.

– Да… – Хамал удивился. – Странно, что вы это поняли. А почему?

– Вам нравится мысль об избранничестве. Бог есть Дух, и вашему народу это открылось первому. Но, если вы избраны Им, Духом, то – для чего? Неужели – для тёплого стойла и сытого пойла? Если всё сведётся к Judenstaadt’у или к молочным рекам с кисельными берегами, то это пóшло. А когда утверждающие так начинают говорить, что эта пошлость ещё и восхищает Бога-Духа…

– … то в их душах оскудела Любовь, как вы недавно дивно выразились? – глаза Хамала весело заискрились.

– Нет. Это сказано не мною. И не об этих душах. Просто я, в отличие от вас, не читаю мысли, но вы показались мне… все-таки…Человеком Духа.

Хамал бросил странный – долгий и внимательный – взгляд на Ригеля.

– В ваших устах это, как я понимаю, комплимент?

Ригель улыбнулся и кивнул.

– Человек Духа не совершит подлость, не унизится до трусости, не измажет себя низостью.

Хамал замер, и глаза его неожиданно потемнели.

– Да… Конечно… 35 глава Исайи. «Возвеселится пустыня и сухая земля, и возрадуется страна необитаемая, и расцветёт как нарцисс», – со странным раздражением произнёс он. – Знаете, Ригель, если вы когда-нибудь согрешите, то только смертно. Я ведь это понимаю, я – выкрест.

– Вы крещены?

– Да, конечно, перед вами – раб Божий Жильбер. Гилберт. В Меровинг не примут внука еврея-ювелира, пока он не поцелует крест. Деньги за обучение – еврейские, заметьте, не отмывают, а меня – в купель с головой. Не надо, не надо, – он махнул рукой, заметив гневную реакцию Эммануэля. – Не сердитесь, я ведь на это согласился. Я добровольно отошёл от веры отцов, а что получил?

– А чего искали? Возможности поступить в Меровинг? – голос Ригеля неожиданно прозвучал резче. – Так вы – в Меровинге. Искали бы Истины, может быть, были бы в Истине.

– Как это Невер с вами общается? – вырвалось у Хамала. На миг он смутился и пожалел об этих словах, но тут же нашёлся. – Кстати! Морис говорил вам, что у убитой пропали драгоценности?

– Что?! У Лили?

– Да. Девицы, её соседки, решили, что в спальне покойницы может быть что-то, указывающее на убийцу, позвали Сирраха и обыскали комнату. Риммон утверждает, что кроме истёртого тапка и дохлой мыши там ничего не было. А девицы говорят, что её камни стоили целое состояние. Не лгут, кстати. Многие её украшения сделал мой дед, Абрахам Хамал. – Гиллель хотел что-то добавить, но не успел, ибо в это мгновение входная дверь распахнулась настежь, с грохотом ударившись о стену.

На пороге, полуголый и разъярённый, похожий на мраморную статую любовника Афродиты бога Арея, стоял Морис де Невер. Его кудри шевелились, как змеи на голове Горгоны, огромные голубые глаза метали искры. Ригель и Хамал в изумлении поднялись. Невер с силой захлопнул за собой дверь, при этом простыня, которой он был обёрнут, свалилась на пол. Эммануэль смущённо отвернулся, а Хамал, напротив, внимательно вгляделся в Мориса и неожиданно расхохотался, весело и беспутно. Взбешённый Морис замер, а Хамал продолжал хохотать, рухнув в кресло и сотрясаясь всем телом, то и дело вытирая выступавшие на глаза слёзы. Обмотав вокруг себя простыню и уподобившись Алкивиаду, Невер плюхнулся на тахту и неожиданно тоже нервно рассмеялся.

– Прекратите, Хамал, – отсмеявшись, проговорил он, – и без вас тошно.

– Что случилось, Морис? – Эммануэль присел рядом.

Новый взрыв безумного хохота Хамала помешал Неверу ответить. Отдышавшись, Гиллель с издевкой процитировал:

 
– «Неприступный пока, мой Лигурин, щедро Венерою
Одарённый, когда первый пушок спесь пособьёт твою,
И обрежут руно пышных кудрей, что по плечам бегут,
тогда ты, Лигурин, в зеркало глянувши…»
 

– Я люблю Горация, а вы, мсье де Невер?

– Я задушу вас, Гиллель, – проворчал Невер, но было заметно, что эти слова – пустая риторика.

– Что произошло? – повторил Эммануэль.

Хамал, всё ещё смеясь, зажёг несколько свечей, добавив света.

– Что! Этот вон понял уже…

– Ну, я же не читаю твоих мыслей, Морис.

– Принимаю ванну, собираюсь обсохнуть и лечь спать, – с досадой пояснил Морис. – Вдруг из-за ширмы выскакивает Виллигут и лезет ко мне с поцелуями и признаниями в любви! Видели бы вы, что он пытался сделать! – он, трепеща, брезгливо поморщился. – Мир как будто сходит с ума! Тоже мне – Гиацинт! А до чего гадок, и передать невозможно! Эти липкие руки, эти омерзительные губы, – Невер содрогнулся и неожиданно снова разъярился, – это мерзость!! Баб, что ли, мало? На кой черт мне его толстая волосатая задница?

В ярком свечном пламени Морис выглядел неправдоподобно красивым.

– Гиацинт… Вы-то уж точно Аполлон, мсье де Невер, – насмешливо заметил Хамал.

– Да будь оно всё проклято! Аполлон! Тот хоть за нимфами бегал.

– А, кстати, не всегда.

Невер зло сплюнул, явно не собираясь углубляться в дебри мифологии.

– А что Виллигут? – Ригелю вся история показалась откровенно мерзкой.

– Откуда мне знать? Надавал я ему оплеух, вышвырнул в коридор, да и дело с концом! – Невер помолчал, и вдруг полушёпотом добавил, – весь месяц проходу мне не давал своими глупостями. Воистину, после l'Air Epais в него вселился дьявол.

Смех Гиллеля резко смолк, и голос прозвучал на октаву ниже.

– Откуда вы знаете о l'Air Epais?

– А вы?

Взгляды Гиллеля Хамала и Мориса де Невера скрестились, как две шпаги.

Тут произошло нечто странное. Невер неожиданно вздрогнул всем телом, смертельно побледнел и, резко поднявшись на ноги, зашатался. Гиллель отпрянул, Эммануэль бросился к нему, но Морис отстранил его и замер, опираясь руками об стол. Кровь медленно прилила к его щекам. Он осторожно сел, глубоко вздохнул и несколько мгновений сидел с закрытыми глазами. Потом глаза Мориса открылись – в них были недоумение и испуг.

– Что это со мной было?

Ответить ему никто не успел.

Вопль. Страшный, утробный, нечеловеческий вопль взорвал ночь и, прокатившись по аудиториям, коридорам, рекреациям и спальням Меровинга, звеня, опал на каменные плиты пола. Морис, Эммануэль и Гиллель в ужасе уставились друг на друга. Придя в себя, Ригель и Хамал ринулись в коридор. Многие спальни были уже открыты, в дверных проёмах изумлёнными изваяниями застыли их сокурсники. В коридоре были Риммон и Нергал. На пороге своей спальни появился заспанный Митгарт. Дверь Августа Мормо тоже открылась, и он с раздражением на физиономии выглянул в коридор.

– Кто тут орёт по ночам?

– Кричали там, – Риммон показал на выход из коридора.

У самого выхода оставалась закрытой только одна дверь – спальни Генриха Виллигута. Все нерешительно озирались, точно ждали повторения крика. Риммон медленно пошёл к закрытой двери. Его сокурсники постепенно подтянулись за ним и столпились вокруг. Воспользовавшись этим, Морис де Невер незаметно проскользнул к себе и через минуту появился в толпе уже в домашнем халате. Гиллель Хамал ненадолго вернулся в гостиную Эммануэля и вышел оттуда с кочергой.

Риммон постучал в массивную дверь. Ни звука. Сиррах подёргал ручку. Дверь была заперта.

– А точно кричали там?

– А где ещё?

– Ну, мало ли…

– Да ну вас всех, – Нергал раздвинул толпу. – Давай, Риммон.

Они с силой налегли на дверь, но тщетно.

– Митгарт, Невер, Мормо! Помогайте же.

Морис де Невер неподвижно стоял у стены в толпе и словно не слышал. Мормо сделал несколько шагов вперёд, но его опередил Бенедикт Митгарт. Однако выбить тяжёлую дубовую дверь они не смогли и втроём. Они ещё стояли у двери, пытаясь отдышаться для нового штурма, когда Хамал, протиснувшись за их массивными спинами, вставил между замком и дверной рамой кочергу. Замок щёлкнул, и дверь распахнулась. Хамал поспешно ретировался. Переступивший было порог Риммон замер, но напиравшие сзади сокурсники пропихнули его в комнату. Раскинув руки, Сиррах остановил их напор.

В трёх шагах от окна, возле стола, заваленного книгами и заставленного колбами, в чёрно-алой луже крови лицом вниз лежал Генрих Виллигут.

Глава 13
Ночное рандеву. «Чем я лучше Нергала?»

Du bist noch nicht der Mann, den Teufel festzuhalten!

Нет, не тебе чертей ловить в тенета!

– И. В. Гёте, «Фауст»

Был вызван куратор. Все подавленно молчали, стараясь не смотреть на распростёртое в крови тело. В комнате стоял спёртый воздух, в котором различимы были удушливые миазмы разложения и затхлая сырость погреба. Ригель отошёл к окну и, с трудом отодвинув заржавленный запор, приоткрыл раму. Хамал разглядывал книги и колбы на столе. Нергал и Митгарт шёпотом переговаривались. Риммон вышел, и лишь Мормо, сев на корточки около трупа, внимательно смотрел на покойника. Ноздри его трепетали. Морис де Невер, белее мела, стоял у стены с закрытыми глазами. В открытое окно светила луна, сияя, словно старинная монета червонного золота.

На Центральной башне пробило полночь. Пришли куратор, аббат Бриссар и декан. Труп перевернули, и вскоре обнаружилось, что кровь хлынула из ушей, рта и носа убитого. Нергал и Мормо унесли мертвеца в предбанник, где слуги, обмыв тело, не обнаружили на нём ни единой царапины. Все молча разошлись по своим спальням. По коридорам расползлась вязкая тишина. Морис де Невер и Гиллель Хамал, без слов понимая, что распоряжение декана сегодня можно безнаказанно проигнорировать, сошлись в гостиной Мориса. Молча выпили по бокалу мадеры. Никто не хотел начинать разговор, и в то же время оба понимали, что высказаться придётся каждому.

Хамал начал первым.

– Надеюсь, я буду правильно понят, если скажу вам, мсье де Невер, что меня немного тревожит возросший уровень смертности наших сокурсников в Меровинге.

– Если кто и способен разобраться во всей этой чертовщине, то это вы, Хамал. – Морис твёрдо посмотрел в огромные карие глаза Гиллеля. – Кто, кроме вас, поймёт, что случилось?

Хамал отверг комплимент своей прозорливости.

– Увы, мой дар не оправдывает себя. Никто из тех, кто имел несчастье обнаружить труп нашего дорогого друга Генриха, не думал: «Ах, как здорово мне удалось всё это обстряпать!» Но в одном вы правы, Морис. Это действительно чертовщина, – Хамал чуть наклонился и вытащил из-за пазухи странную покривившуюся полу раздавленную восковую фигурку величиной не более трёх дюймов с белыми, словно у куклы, волосами. – Знаете, что это?

Невер с минуту внимательно озирал куклу, потом неуверенно проронил:

– Видимо, это волт. Я слышал о них и читал – в старых трактатах, в гримуарах, да и Нергал книгу давал, – Морис де Невер внимательно посмотрел на Хамала. – Где вы это взяли?

Хамал хладнокровно ответил:

– На столе у покойника. Под книгой. Надеюсь, никто не заметил, как я это прикарманил. Ведь в некотором роде – состав преступления, corpus, так сказать, delicti, – Морис молча разглядывал восковое месиво. – Обратите внимание, волосы белые, в голове фигурки – заржавленный гвоздь. Блондинов на курсе двое – вы и Виллигут. Ну, ещё Эстель, конечно, но фигурка-то мужская.

– Вы намекаете, что он хотел убить либо меня, либо себя? С учётом того, что я сейчас имею счастье беседовать с вами, мсье Хамал, то получается, что своей жертвой он наметил – Виллигута? – Скепсис на лице Мориса был слишком явным. – Замечу, однако, что из всех способов самоубийства, о которых я когда-либо слышал, этот – самый необычный.

Гиллель не спорил.

– Да. Кое-что не стыкуется.

– А вы, извините мне это недоумение, мсье Хамал, вы сами-то верите в возможность нанести вред подобным способом? – полюбопытствовал Невер.

Хамал пожал плечами.

– Я не верю в разум. Он судит подлости других, но оправдывает мои. Заметьте, те же самые. Я не верю в опыт. У меня около дома пруд. Я заходил в воду по грудь и пытался плыть. Мое тело было тяжелее воды, и я тонул. Но мой опыт лгал мне – ведь я видел тех, кто мог переплыть пруд. Я не верю и в Бога. Учитывая мой, возможно, лгущий мне опыт, Его и найти нельзя. Но Ригель-то нашёл, – Хамал удивлённо посмотрел в темноту. – Может ли злая человеческая воля нанести ущерб другому человеку? Во что тут не верить-то, помилуйте? А способ? Ну, только глупцы полагают, что колдун – это безобидный экспериментатор-исследователь магических тайн природы. Кому они нужны, эти тайны? – Гиллель запрокинул голову, и его лицо приобрело выражение насмешливое и презрительное. – В основе любого процесса по обвинению в колдовстве лежал не трактат по практике заклинаний, а самый обыкновенный труп, Невер. Колдовство – это остроумная и тонкая уголовщина.

– Вы уверены?

– Абсолютно. – Тон Хамала был безапелляционен. – Колдовство как таковое существует в двух ипостасях. И первая – самая распространённая – криминальная. Допустим, вам нужно избавиться…ну, скажем, от Митгарта. Вы уже оповещены по определённым каналам – кухонным сплетням, что некая особа похваляется своими колдовскими талантами. Вы наведываетесь к упомянутой ведьме. Она принимает ваш заказ. Стоит это недёшево, но если Митгарт вам сильно мешает – вы раскошелитесь и авансируете старушку. На ваших глазах она производит довольно странные манипуляции, слепив из воска фигурку Митгарта и проткнув её гвоздём. Вы в недоумении. Тем временем к Митгарту, по наводке старушонки, заглядывает человек – совершенно ему посторонний и наверняка незнакомый. Он может попроситься на ночлег, вручить письмо, а может и просто проникнуть в дом в отсутствие хозяина. Гость пробудет там около трёх минут и либо впрыснет определённый состав – отнюдь небезобидный – в вино хозяина, либо подменит его мыло на очень похожее, даже с той же степенью использования. Либо прыснет чем-нибудь на дрова у камина. Возможностей тьма. Он исчезнет, чтобы никогда больше не появиться. Через день, два, неделю – Митгарт попробует вино, разожжёт камин или несколько раз вымоет руки. Большего не потребуется.

Так или иначе, дело будет сделано, и Вы должны будете отдать ведьме оставшуюся сумму. Так лучше. Никто и никогда не сможет связать вас с этим преступлением. Но беда в том, что и вы – попались. Пока у ведьмы есть аналогичные заказы, вы – в относительной безопасности, но когда поток клиентов иссякнет, о вас вспомнят. Ведь вы все-таки можете кое о чём догадаться и выдать убийц. К тому же – если вы состоятельны, то и это обстоятельство может стать решающим и роковым. И потому – с вами вполне может произойти то же самое, что и с Митгартом. Момент вашей смерти подстерегут, и дом обыщут. Все ценности перекочуют в подпол к милой старушке. Вот и всё колдовство. И что в этой схеме вызывает ваше недоверие?

– Вы говорили о двух ипостасях…

– Колдовство в его второй – демонической – ипостаси будет ещё менее безобидным. В этом случае вы столкнётесь не просто с убийцами, холодными и расчётливыми, а с убийцами безумными. Для начала ознакомьтесь с самыми обычными составами демонических зелий, используемых не для отравления, а для собственных нужд. Это афродизиаки, галлюциногены, наркотики и яды, чьё действие – втиранием в кожу – было гомеопатическим. Но регулярное их использование делало своё дело. Ну, а когда подобное наркотическое умонастроение, а точнее, умоисступление, охватывало целые деревни… – Гиллель усмехнулся. – Я начал понимать, почему Инквизицию называли Святой.

Морис молчал, Гиллель же продолжил:

– Кроме того, подумайте, мсье де Невер, кем должна быть женщина, готовая следовать, ну, например, рецепту, на который я наткнулся в трудах чернокнижника Иоахима Вюртенбергского. «Выкопай в полночь на погосте в начале месяца Рыб отверстие в свежей могиле…» Дальнейшее, в принципе, неважно. Как, по-вашему, много ли женщин решится в конце февраля провести ночь на кладбище? Я бы не пошёл. Мужество, неустрашимое и бестрепетное – неотъемлемая черта всякой истинной ведьмы. Добавьте сюда её одержимую убеждённость в том, что никаких нравственных запретов не существует и нетрудно понять, чем чревата встреча с подобным существом. Станьте у неё на пути – и с вами никто не станет церемониться. Эти особы куда более страшны, чем их «криминальные» товарки. Такие творят зло не столько из-за денег, сколько из удовольствия убить и упоения своим могуществом и безнаказанностью.

Морис удивлённо улыбнулся.

– Вы, Хамал, как я посмотрю, настоящий демонолог.

– Ну что вы, Морис. Я просто думал над тем, что читал.

– Ну, а с чем мы имеем дело в нынешнем случае? Криминал или демонизм?

– Увы. Не постигаю, – развёл руками Хамал. – Я-то, вы же понимаете, однажды прочтя мысли херра Виллигута, не испытывал никакого желания углубляться в эти анналы… точнее, анальные отверстия его раздумий. Я не ханжа, перепробовал многое и многим пресытился, но в этом есть нечто для меня принципиально неприемлемое, с какой стороны не глянь, n’est-ce pas? – мсье де Невер с готовностью кивнул, давая понять, что целиком и полностью разделяет высокие и благородные взгляды своего собеседника. – При одной мысли, что я мог бы стать объектом виллигутова интереса… – продолжал Хамал, но неожиданно отвлёкся, – этому ублюдку Нергалу вон – всё равно. Но я – не Нергал! – Хамала передёрнуло. Он на мгновение умолк, помрачнел, но тут же поспешил вернуться к обсуждаемой теме. – К тому же проговариваемые Виллигутом заклинания на ваш счёт заставляли меня думать, что он обладает некими возможностями добиваться того, что ему нужно. Не понимаю, почему вы этого не чувствовали. Я же все мои усилия направлял на то, чтобы неизменно оказываться как можно дальше от него. Так что, – обобщил он, – я, в общем-то, плохо знал покойника. Но то, что он приколдовывал, очевидно. Есть такое явление, я читал о нём, когда демоническое заклятие, убив намеченную жертву, бьёт и по колдуну. Но этому посвящены целые главы чернокнижных инкунабул, и все знают, как отводить от себя возвратный удар. Речь идёт, замечу, о демонических, а не о криминальных вещах. Но всё это не объясняет происшествия с Виллигутом. Вы сами-то с волтами не экспериментировали?

– Нет, никогда, вы же знаете.

– Я знаю, что вы об этом думаете. А что делаете – не знаю. Кстати, вы уже научились защищаться от меня, не правда ли? Вы концентрируете мысли на невинных вещах либо отрешаетесь от всего, – Хамал медленно допил мадеру и высокомерно усмехнулся.

Насмешливая улыбка Хамала задела Невера.

– Гиллель, вы считаете меня подлецом? – Он посмотрел на Хамала в упор. – Вы намекали на это тогда Ригелю.

Хамал категорично отмёл это обвинение.

– Нет. Не намекал, вздор это всё, – твёрдо заявил он, снова наполняя бокалы. – Я всего-навсего отметил чистоту его мыслей, а вы восприняли это как упрёк себе. Я вас ни в чём не упрекал. С чего бы?

Невер опустил глаза. Костяшки его сжатых пальцев побелели.

– Да… – хрипло проговорил он наконец. – Знаете, когда я, крадучись, вылезаю из грязных притонов и борделей, то всегда думаю, что это в последний раз. Есть необоримые вещи или я просто слаб? Моя любовь к женщинам…

– Не обманывайте себя, Невер, – насмешливо перебил Хамал, отмахнувшись от слов собеседника, как от навязчивой мухи. – Вы не любите женщин. – Морис пронзил Гиллеля изумлённым взглядом. – Да-да, уверяю вас, это так, что бы вам самому не казалось по этому поводу. Женщины раздражают вас глупостью, пустотой и визгливостью. Вы любите своё наслаждение, а его источник вам, в лучшем случае, безразличен. Я скажу вам больше. Вы не хотите, чтобы вас любили. Это даже феноменально, – спокойно продолжил он, пригубив вино и насмешливо глядя на растерянного собеседника. – Я объясню вам. Не будем говорить о тех женщинах, которые не продаются. Такие даже мне не по карману. Но остальные – разнятся. И есть, знаете, особый тип, – замужних и считающихся порядочными – за значительную сумму готовых на что угодно. Любое ваше предложение, самое гнусное, будет рассмотрено, предложи вы пятьдесят тысяч. Уличные женщины или актриски мне иногда отказывали, а эти – никогда. Для развратного человека наивысшая пикантность заставлять эту «приличную» даму делать лишь то, что можно потребовать от самой отъявленной проститутки. Одна такая согласилась, помню… тьфу, я же не об этом. Так вот, такие женщины оценят только содержимое вашего кармана. Но есть богатые богемные гурманки-демимондентки, которые способны оценить содержимое ваших штанов. С несколькими такими я сталкивался в Люксембурге, в забавном тайном обществе «Янтарная ящерка». В основном – богема и иногда особы повыше. Приапические оргии, клянусь. Там мужчину пробуют «на язычок» одуревшие от шпанских мушек эротоманки, это волшебно, вы не поверите. Однажды… А, я опять сбился. А о чём я? Ах, да! Бордельные же девочки, как ни парадоксально, способны оценить содержимое вашей души. И заметьте, Морис, вашу душу они оценили высоко. И это притом, что, когда Риммон сказал вам, что девочки думают, что вы – переодетый принц инкогнито, вы сами подумали… помните?

Морис недоумённо посмотрел в глаза Гиллеля. Он абсолютно не помнил, да и не считал нужным запоминать пустую бордельную полупьяную болтовню, фразу же Риммона, о которой говорил Хамал, вспоминал как сквозь туман – неотчётливо и расплывчато. Кажется, это было в сентябре. Но что за разговор?

– Нет, – покачал головой Морис, – не помню такого разговора. А что я подумал?

– В этом-то вся прелесть! Вы изумились сказанному. Но не глупости про принца, а факту, что девочки… что-то думают. Вас это изумило! Я полночи после хохотал. В этом смысле, вы, мсье де Невер, хуже Нергала. Он, как ни странно, видит в них людей, жаждет популярности и признания, и даже… извините, Морис… хочет, чтобы его любили. А вот вы – не хотите. Любая душевная связь с женщиной только обременяет вас, а все потому, что сами женщины вам противны. Соитие с женщиной для вас сладостно, но её присутствие рядом – невыносимо вам. Вспомните, кстати, эту чернявую чертовку, Патолс? Вас ведь тоже, как я понимаю,…м-м-м… пытались очаровать? Двадцать тысяч, не так ли? Так вот, вы вспоминаете о происшедшем тогда с удовольствием, Морис, хотя и вели себя, судя по её мыслям, как настоящий маркиз де Сад! Ведь ваше наслаждение от этой флагеллации тогда зашкалило, и остановились вы чудом. – Лицо Мориса де Невера свела судорога. Он ничего не ответил. – Скажу откровенно, как попу на духу, – завидую. Тоже с наслаждением отхлестал бы мерзавку по ягодицам. Утончённейшее возбуждающее, n’est-ce pas? В «Серебряном пауке» я выпорол однажды бабёнку, верещавшую как поросёнок… – Гиллель сладострастно причмокнул, – впрочем, что я сбиваюсь всё время?

Морис всё же опроверг своего всезнающего собеседника.

– Я не наслаждался, Хамал. Я злился, только и всего.

– Боюсь, что это не так, – со смехом отмахнулся Хамал. – Нет-нет. Наслаждались и ещё как! И именно потому, что – не любите женщин как таковых. Вы проявили себя впервые в подлинном своём чувстве. – Гиллель рассмеялся и опять наполнил бокалы. Он уже слегка опьянел. – Впрочем, вы правы. Вы не наслаждались – вы блаженствовали, упивались и трепетали от восторга.

По губам Мориса де Невера вновь промелькнула судорожная улыбка. Он покачал головой, и снова нервно усмехнулся. Чёрт бы подрал этого всезнайку. Гиллель же продолжал:

– С вашей внешностью, мсье де Невер, вы легко могли бы повторить путь Казановы, но для этого женщин и впрямь нужно любить.

– Его лавры меня не прельщают, – поморщился Невер.

– Заметно. К тому же, надо отдать вам должное, вы куда умнее этого итальянского жеребца. Но сути дела это не меняет. Я – временами похотлив… ну, сведёт иногда, знаете, зубы, а так… плевать. – Он слегка поморщился. – Особым успехом не пользуюсь. Женщины не любят умных мужчин. Оно и понятно: кошкам не нравятся слишком осторожные крысы. Риммон – тот страстен, при этом обожает саму женственность, упивается ею, Нергал – развратен, но вы – просто блудливы. На вашем месте я бы удовлетворялся…

– Хамал, умоляю!

– Умолкаю, – шутовски бросил Гиллель.

Морис де Невер надолго замолчал. Смерть Виллигута, столь необъяснимая и внезапная, выбила его из колеи. А перед Хамалом, ошеломлённый и растерянный, он чувствовал себя совершенно беззащитным, точно голым. Он понимал, что своими язвительными выпадами тот мстит ему за догадку о его удивительных способностях, и в то же время ему почти нравилось слышать от Гиллеля то, в чём он едва смел признаться самому себе. Морис ощущал какой-то мучительный нарыв в душе, и безжалостные слова Гиллеля вскрывали его, точно скальпелем. Но, хотя Хамал безошибочно читал самые потаённые его мысли, он не видел того, что было подлинной мукой Невера. Этого не видел никто, и сам Морис, пытаясь постичь причины своей скорби, угнездившейся в сердце в последние месяцы, тонул в липких и зловонных пучинах, терялся в тёмных провалах и смрадных безднах своей души.