Текст книги "Клеймо дьявола"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 8
Убийство

Мы очень близки к злу, если не содрогаемся при одной мысли о нём.

– Ипполит де Ливри

Резкие черты Фенрица Нергала всегда напоминали Виллигуту хищное животное, его внешность отталкивала Генриха, считавшего себя эстетом. Не нравилась ему и проповедуемая им философема. Но эта ночь, ночь Чёрной Мессы, изменила многое.

Перед посвящением его заставили просидеть почти час обнажённым в полной темноте подвала под Залом Тайн. Пугающие звуки, имитирующие то змеиное шипение, то чьи-то сладострастные стоны, струились в темноте. Он то возбуждался, то страшился неведомой опасности. Наконец, его плечи обернули шёлковой мантией, и он оказался в маске в круге неяркого света. Генрих чувствовал себя утомлённым, словно траченным молью, злился и недоумевал.

Зачем он согласился на всё это? От безнадёжности? Фенриц туманно обмолвился о постижении каких-то скрытых тайн жизни и смерти, которые даст посвящение. Генриху не были нужны тайны жизни и смерти, ему был нужен…

Ему протянули бокал с какой-то странной мешаниной, но запах её был приятен. Выпив до дна, Генрих ощутил, как все его чувства вдруг предельно обострились, он был странно возбуждён и расслаблен одновременно. Его подвели к гробу. Как ему и приказали, он снял мантию и спустился в гроб. Сумеречная темнота зала здесь, в непроглядном провале под гробом, сменилась кромешной.

Неожиданно Генрих ощутил чьё-то потаённое, но несомненное присутствие. Во мгле распахнулись огненные глаза, осветившие пространство вокруг настолько, что различимой стала сама фигура смотрящего. Виллигут не мог пошевелиться. Смрадное дыхание скрытого существа подавляло все его ощущения. Неожиданно длинная рука, похожая на щупальце, протянулась к нему и коснулась его локтя. Сгиб руки точно обожгло, все тело напряглось как струна. Виллигут почувствовал невыносимое, саднящее возбуждение, которому, казалось, не может быть исхода. Горящие глаза захлопнулись, словно створки раковин, и Виллигута вновь объяла темнота. Ему послышался слабый шорох, и он вдруг ощутил, как кольцами его обвивает огромная липкая змея. Генрих в ужасе закричал. Кольца разжались и он, не помня себя, ринулся вверх к выходу, ощупью находя ступени.

Его подхватили, его руки оказались прикованы к рогам фигуры, буравящей его тусклым взглядом. Воздух становился всё тяжелее, жгло возбуждение, дышать Генрих почти не мог, как вдруг он ощутил мощное вторжение обожаемой им силы. Он почти терял сознание, захлёбываясь новым, необычно глубоким и пронзительным наслаждением. Он ощутил себя на вершине блаженства. Оковы на его руках ослабели. Он оказался лежащим на крышке гроба. Потом к нему протянулась рука, ухватившись за которую, он был поднят и поставлен рядом с Фенрицем Нергалом.

* * *

Но далеко не все участники полночного шабаша чувствовали себя счастливыми.

«Что такое стыд?» – таким вопросом Сиррах Риммон никогда не задавался. Жизнь его складывалась так, что сызмальства его занимали в основном практические заботы. Отец и старший брат трагически погибли, мать умерла. Опекун отдал его в иезуитскую школу, где ему, в общем-то, нравилось. Преподавателям был по душе спокойный и мощный ум Сирраха, но, понимая, что богословие ему глубоко чуждо, они старались поощрять его склонность к математике и естественным наукам. Его наставник – иезуит Эдмон Лавэ, к которому Сиррах привязался, как к отцу, – всегда предостерегал своих коллег от попыток излишнего воздействия на юношу, мотивируя это достаточно странно: «Господь уже вложил в эту душу всё, что надо, даже если сегодня это и непроявлено…» Сиррах случайно услышал эти слова, но, хоть и глубоко задумался над ними, до конца наставника не понял.

По окончании школы, перед поступлением в Меровинг он несколько месяцев жил у своего опекуна в Лозанне в его особняке возле старой готической церкви Сен-Франсуа, где томился в обществе ветхих старух, слушая разговоры о генеалогических древах и этикете былых времен. Родичи-мужчины казались нудно болтавшими маразматиками, и у него сжималось сердце от жалости к этим мумиям из мрачных гробниц эпохи сеньоров-епископов.

Побывал Сиррах и в Париже, где попытался сойтись с молодыми людьми своего круга. Они распутничали, ездили на бега и в оперетку, играли в баккара и ландскнехт, проматывали состояния. Но за пару месяцев такой жизни Риммону надоели все эти компании с их убогим и легкодоступным разгулом, не возбуждавшим ни крови, ни нервов.

С детства Сиррах, погружаясь в перипетии запутанных готических романов, воображал себя их отважным героем – то Ланселотом, то Робин Гудом. В юности буйная сирийская кровь, дававшая себя знать в последнем отпрыске погибшего рода, помутила в нём изначальное благородство и чистоту, но свои хождения по борделям Сиррах тоже склонен считать скорее приключениями, чем развратом. Любовь можно было купить везде – от роскошных домов в районе Пале-Ройяль до вшивых меблированных комнат улицы Монжоль, от шикарных борделей Шато-Гонтье до баров и кафе, где разносили пунш полуодетые официантки.

Но сам он как-то не думал об этом серьёзно. Для кого бордель был сточной канавой низменных страстей, для кого – средоточием мрачных страстей, кто-то называл его миром роскоши и страсти. Для Риммона бордель был всего-навсего приключением. И в Меровинге приглашение Нергала участвовать в тамплиерских ритуалах он тоже воспринял как приключение.

Тем тяжелее было потрясение. Он, в свои двадцать четыре, никогда не переживший даже воображаемой неловкости, не знавший первых симптомов стыда, вдруг ощутил, как вся шея, щеки, лоб покрылись испариной, стало душно и неимоверно тяжело. То, что на его глазах сделал Нергал, было для Сирраха мерзостью невообразимой, гнусностью запредельной. Лицо Виллигута потрясло не меньше.

Риммон знал, но никогда не произносил слово «достоинство», оно было для него слишком книжным и высокопарным, но… но…sunt modus in rebus, et sunt serti denique fines[5]5
  есть мера в делах, и есть, наконец, определенные пределы! (лат.)


[Закрыть], господа! Это же невозможно, мсье! Почти бегом, задыхаясь и спотыкаясь на ступенях, Сиррах, не дожидаясь конца церемониала, выскользнул из душного зала.

* * *

Бенедикт Митгарт не понял, куда выскочил Риммон, да и не очень-то интересовался. Спёртый воздух помещения не тяготил его, он находил всё происходящее в меру забавным. Лёгкое презрение к Виллигуту не помешало ему воспринять всё с должной мерой юмора. Он понял наконец, чего тот неотступно крутился рядом, но это не вызвало в нём никаких эмоций, а продолжение церемониала даже увлекло. Открывшийся в стене занавес обнажил странное алтарное углубление, где на невысоком пуфе, словно пифия на треножнике, сидела голая рыжая Лили. На ней были очень красивые туфельки а ля маркиза де Помпадур, с дорогими сверкающими пряжками. По шее и груди струились виноградные лозы бриллиантового колье.

Митгарт вынужден был признать, что дьявольское богослужение интересней божественного, неизменно нагонявшего на него скуку. Он не верил в Пресуществление тела Христова, и осквернение причастия, потоптанного каким-то толстым попиком, было ему непонятно – чего так усердствовать?

Но зрелищное театральное соединение на алтарном пуфике Лили и Мормо, облачённого в какое-то смехотворное подобие сутаны, оставлявшей открытыми гениталии, понравилось и возбудило. Наркотическое зелье, розданное участникам, оказало дополнительное действие, и Бенедикт с изрядной долей удовольствия принял участие в развесёлой свальной забаве, последовавшей в заключение. Он не помнил, кто попадал под него, но даже в разгаре оргии старался не оказаться рядом с Виллигутом, чьи склонности теперь стали явными.

Собственно, Митгарт ничего бы не имел против подобных изысков, но не в Меровинге и не с Генрихом, – тот не нравился ему. Бенедикт забавлял уже третью девицу и, одурманенный предложенным ему настоем, не очень удивился, увидев в разгаре развлечения рядом с собой куратора.

Утром он не вспомнил об этом, хотя и ощущал, что позабыл нечто странное.

* * *

Утомлённый мессой Август Мормо тем не менее не хотел отпускать Лили, и после церемониала затащил её к себе. Но их общению помешал стук в дверь – слишком хозяйский, слишком вагнеровский. Так стучат только кредиторы. Qui diable!? В ярости распахнув дверь, Мормо остановился, как вкопанный, почувствовав, что в горле мгновенно пересохло. Он осторожно сглотнул слюну и облизнул губы.

На пороге стоял куратор.

Отстранив Мормо, Эфраим Вил прошёл, словно был у себя дома, в гостиную и, присев на вращающийся стул у рояля, долгим взглядом пронзил раскинувшуюся на подушках полусонную, одурманенную Лили. Взгляд его упёрся в небольшое родимое пятно, черневшее на её левой груди. Потом он повернулся на стуле, задав несколько ничего не значащих вопросов Мормо, придвинулся к роялю и его длинные пальцы с ногтями, больше похожими на когти, упали на клавиши. Послышались такты мелодии, в которой Мормо, обладавший недюжинным слухом, сразу опознал заупокойную мессу. Но опознал с трудом, ибо аккорды её доносились только из-под правой руки куратора, тогда как левая, порхая abbassamente di mano, разухабисто наигрывала пошлейшую шансонетку «Повыше ножки, дорогая». Мормо неоднократно слышал её в свинском исполнении Нергала, всегда игриво подхрюкивавшего в такт вульгарному напеву.

Потом аккорды шансона стихли, и через несколько тактов vivace, con brio, мягко превоплотились в чумную песенку буршей, слова которой Мормо помнил с детства: «Ah, du lieber Augustin! Alles ist hin…»[6]6
  Ах, милый Августин, всё пропало… (нем.)


[Закрыть] Музыка резко оборвалась. Куратор посидел ещё несколько минут и, по-хозяйски налив себе коньяку, выпил. Затем резко встал и вышел, неслышно прикрыв за собой дверь.

Мормо в недоумении задвинул засов.

* * *

Сумбурная субботняя ночь иссякла выпитым пьяницей последним бокалом, и сквозь пустое дно забрезжил вялый октябрьский рассвет. Утром в воскресение Эстель и Сибил собрались в лавчонку, расположенную неподалёку от Меровинга, в городишке Шаду. Сиррах еще накануне вызвался проводить их. Его предложение, правда, без энтузиазма, всё же было принято: девицы боялись идти совсем одни пустынной дорогой.

На рассвете Сиррах, не успевший выспаться, ощущал мутную тошноту и головную боль, при воспоминании о ночном шабаше морщился. Тяжело было на душе, но хуже того, что мрачное нездоровье – ещё со времён той ужасной ночи с рыжей ведьмой, – угнездилось в нём, точно червь, и исцеление не приходило. Сиррах не мог понять, в чём его недуг. Сердце странно щемило, точно сжимало неясным предчувствием смерти. Что с ним такое, Боже?

Милое личико Эстель заставило его на время забыть о недомогании, а час спустя, возле модной лавчонки, когда он ждал девиц, ушедших за покупками, ему вдруг неожиданно полегчало. В глазах просветлело, Сиррах успокоился, расслабился, словно стряхнул с себя многодневную усталость и напряжение. Почувствовал себя собой, обрёл исходную силу духа и изначальную волю. Перестало мучительно спирать дыхание и ныть левое плечо. Девицы, выйдя с покупками из лавки, тоже заметили, что Риммон порозовел и точно помолодел.

Его косноязычие вдруг тоже пропало. Сиррах искрился остроумием, рассказывал забавные истории, смешил их любым своим замечанием, всегда приходившимся кстати. Эстель то и дело заливалась хохотом, с удивлением спрашивала, что это с ним сегодня?

Пообедали они в два часа пополудни в придорожной харчевне. В Меровинг возвращались пешком, и всю обратную дорогу Риммон был счастлив. Подумать только! Что вдруг случилось? Он чувствовал себя прекрасно, Эстель была приветлива и разговорчива, улыбалась, а порой и откровенно кокетничала с ним! Сиррах не мог понять, что произошло, но ликовал.

Вернувшись в замок, они, миновав Южный портал, подошли к статуе Помоны, вокруг которой полукругом располагались скамейки. На одной из них сидела Лили Нирах в чёрном бархатном пальто и берете с белым пером. Сирраху не хотелось ни видеть её, ни приветствовать, но кто знает, какую сцену способна закатить эта дрянь, да ещё при Эстель?! Сжав зубы, Сиррах галантно поклонился мерзавке, про себя пожелав рыжей бестии сдохнуть. Сибил вдруг громко вскрикнула, остановив остекленевший взгляд на груди Лили. Риммон с недоумением взглянул на неё, потом на Лили и вздрогнул. Оказывается, он был не одинок в своих тайных желаниях.

Под левой грудью Лили, почти неразличимая на чёрном бархате, чернела ручка ножа, вошедшего в тело по самую рукоять.

Глава 9
Ну, и кто это сделал?

Все кончено». А было ли начало?

Могло ли быть? Лишь видимость мелькала.

Зато в понятии вечной пустоты

двусмысленности нет и темноты.

– И. В. Гёте, «Фауст»

Едва ли стоит описывать поднявшийся переполох. Риммону пришлось в этот воскресный вечер побеспокоить декана и куратора, поднять на ноги студентов и преподавателей. Около трёх часов в галереях носились слуги, сновали плотники и приглашённый коронер, задававший всем путаные вопросы. Но и он отбыл около десяти вечера.

После того, как гроб с телом Лили был установлен в храмовом притворе для завтрашнего отпевания, все однокашники убитой собрались в гостиной Мориса де Невера. Все недоумённо молчали, и тут тишину рассёк логичный и бесстрастный голос Бенедикта Митгарта.

– Ну, и кто это сделал?

Морис де Невер был не менее спокоен.

– А кто последний видел её живой?

– Живой – не знаю, а нашли мы её в четверть пятого, с Эстель и Сибил. До этого я видел её вчера в Зале Тайн. – Сиррах не спеша поднялся и лениво наполнил свой стакан вином.

– Ты намекаешь, что её прирезали я или Мормо? – Нергал тоже встал и теперь в упор посмотрел на Риммона.

Сиррах с наслаждением выпил, поставил стакан на стол и гаерски упёр руки в бока.

– Ну, да, – кивнул он, – что если она почувствовала призвание быть монахиней и отказалась быть алтарём на ваших шабашах?

Все, кроме ничего не понявшего Ригеля и сумрачного Хамала, прыснули в кулак или откровенно расхохотались. Усмехнулся и Нергал. Обвинение выглядело столь смехотворно, что глупо было и заводиться. В глазах же Риммона читались откровенная издёвка. Сиррах никогда не боялся Нергала, а после вчерашнего хотел только одного – по возможности, никогда не видеть этого ублюдка. Однако в этом убийстве Риммон Фенрица всерьёз почему-то не подозревал. Может быть, потому, что вообще не хотел никого подозревать. Кто бы это не сделал – он отпустил бы этот грех любому. Пропади она пропадом, мерзавка, чуть не угробила его.

– Как раз отказывать-то покойница и не умела, – беззлобно заметил Нергал. – Но от нас она ушла живой и невредимой. Ножей в бок ей никто не совал.

Его слова неожиданно подтвердились, причём тут весьма сложно было предполагать сговор.

– Это правда. Я видел её утром с балкона. Она куда-то шла со служанкой. – Морис де Невер повернулся к Ригелю. – Я ещё сказал тебе об этом, помнишь?

Эммануэль кивнул. Когда он утром пришёл к Неверу, тот ещё спал тревожным и зыбким сном, но почти бесшумных шагов Ригеля хватило, чтобы разбудить его. Морис даже не подумал поделиться с другом подробностями ночного визита Эрны, но приказал сервировать завтрак на балконе, надеясь, что прохладный воздух освежит его. Тогда-то они и видели убитую – живой и невредимой. Морис вспомнил, что как раз за завтраком он вдруг ощутил, что его самочувствие и вправду вдруг резко улучшилось, словно с души сняли вязкую и липкую паутину, просветлело в глазах, захотелось музыки в ликующем мажоре. Он даже замурлыкал что-то из любимого им Гуно. И вообще, день прошёл просто прекрасно.

Невер ничуть не сожалел о смерти Лили и даже не трудился скрывать это. Впрочем, почти на всех лицах лежала печать такого же бесстрастного недоумения. Скорби никто, кроме Августа Мормо, не проявил.

– Это ужасно. Не говоря уже о прямом, понесённом нами с Фенрицем, ущербе… Она была самой лучшей чёрной жрицей, из всех, кого я знал, – Мормо был расстроен всерьёз.

– Да, это ужасно, так осквернить ваш алтарь, господа, – Риммон даже не пытался скрыть сарказма.

– Любой посторонний был бы замечен в нашем крыле замка, – задумчиво произнёс Митгарт.

– Её распутство было онтологического, оргиастического и, скажу даже больше, сакрального свойства. Казалось, восстала сама великая Астарта, – продолжал сокрушаться Мормо, но, чем больше он изливал свою скорбь, тем большее отвращение читалось на лицах его сокурсников.

– Да уж, lassata viris nesdum satiata recessit…[7]7
  «мужей десятки приняв, уходила несытой» (лат.) (Ювенал о Мессалине, «Сатиры»)


[Закрыть] – пробормотал Хамал.

Эммануэль поморщился. Остальные, по счастью, просто не поняли наглый комментарий Гиллеля.

– Хамал, не отвлекайтесь! Где были вы в эту ночь и утро? – Митгарт был методичен и рассудителен.

Тот, в эту минуты наливавший себе бокал вина, одарил Бенедикта взглядом желчным и циничным.

– Я – у себя. Я вообще её не видел с последней лекции в субботу, сиречь, с часа дня! – черты Хамала презрительно исказились, и он гадливо добавил, – и я полагаю, что вы, дорогой Бенедикт, имели счастье видеть её в куда более поздние часы.

Митгарт не оспорил это суждение, но вызова в нём не увидел и перчатки не поднял.

– Генрих? – Бенедикт с удовольствием вспомнил вчерашнюю ночь, лицо и позу Виллигута и гадливо улыбнулся.

Виллигута, однако, ни взгляд, ни вопрос не обескуражили, он спокойно посмотрел на Бенедикта.

– Сегодня воскресение. Проснулся я около полудня. Читал в постели Лукиана. Позавтракал. В третьем часу встретился с Фенрицем и, пока не подняли шум вокруг трупа, был с ним, – сказав это, он почему-то покраснел.

– Да, – Фенриц кивнул. – Кстати, если у кого-то столь много любопытства, может, он и сам соизволит сказать, где был в это время? А, Бенедикт?

– Проснулся. Гулял с сестрой, потом завтракал. С половины второго читал мисс Патолс стихи Ронсара в Северной галерее. Потом прибежала мисс Сибил и рассказала нам об убийстве. Весь вопрос в том, когда её убили? – упорно возвращался к теме Митгарт.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Сибил, за ней белела головка Эстель. Обе они слегка запыхались. Ригель затаил дыхание. Риммон встал.

Сибил первой отдышалась и проронила:

– Отец Бриссар говорит, что у Лили из раны не вытекло ни капли крови, и края пореза не разошлись.

Несколько секунд было тихо, потом грянул хор голосов.

– Как это? – Нергал, Риммон и Невер проговорили это в унисон.

– Этого не может быть, – Митгарт был всерьёз ошарашен.

– Может. – Задумчиво откомментировал Хамал. – Это значит, что нож был вонзён уже в мёртвое тело. – Глаза Гиллеля были теперь полусонными и томными, как у женщины, и напоминали яхонты, – однако crimen exeptum[8]8
  исключительное преступление (лат.)


[Закрыть]. Кто бы мог подумать…

Все недоумённо переглянулись, но тут на пороге появился куратор и приказал всем разойтись по своим комнатам. Никто не возразил Вилу. Все торопливо поднялись и вышли. Оставшись один в своих апартаментах, Морис де Невер задумчиво собрал со стола пустые бутылки, сложил их в корзину и позвонил слуге Андре, велев приготовить себе на завтрашние похороны тёмный фрак. Приличие есть приличие.

* * *

– Морис, о каком алтаре говорил вчера Риммон? – спросил Ригель на следующее утро, когда гроб после отпевания несли на погост. Невер закусил губу, но, замявшись, после недолгого молчания всё же ответил:

– Чёрная месса служится на животе обнажённой женщины. Или на спине. Завершается соитием с ней, осквернением Причастия и свальным грехом. Это как раз то, что мы с тобой не досмотрели на Чёрной мессе. По крайней мере, так сказано было в нергаловом талмуде.

Эммануэль остановился и в ужасе взглянул на Невера, потом тихо опустился на скамью у дороги на кладбище и проводил гроб и толпу невидящим взглядом. Просидев несколько минут в потрясённом молчании, он в конце концов медленно поднялся, и они с Морисом последними подошли к могильной яме, черневшей среди оград.

Погребение было скромным и тихим. Присутствовали декан, несколько профессоров, куратор, студенты. Только один белый венок украшал гроб. Неподвижно в ряд выстроились девицы, при этом Эрна зачем-то надела чёрную шляпку с крохотной вуалью, не очень ей шедшую. Морису де Неверу не составило труда понять, что вуаль призвана, скорее, скрыть синяк на скуле, нежели явить иллюзию с трудом сдерживаемой скорби. При взгляде на мисс Патолс и мысли о том, какой драматичный вид должны являть сейчас её ягодицы, Морис против воли мстительно и весело улыбнулся. Ему казалось, что о ночном эпизоде он наутро пожалеет, но нет – Невер не чувствовал ничего, кроме ликования и сытого довольства собой.

И вообще – чувствовал себя прекрасно, точно кот, вдоволь налакавшийся сливок.

Лицо Лили в гробу было по-детски невинным, изумлённым, сияющим полупрозрачной восковой белизной. Никто по-прежнему не изображал скорби, и тем неожиданнее и сильнее Мориса де Невера поразило лицо обычно сдержанного Хамала. На нём сначала промелькнула высокомерная и ядовитая насмешка, потом – откровенное любопытство и веселье, а ближе к окончанию погребения читались только злость и нескрываемое отвращение, почти гадливость.

Морис был заинтригован. Впрочем, у него были для этого и другие основания, и потому, возвращаясь с похорон, Морис, знаком попросив Эммануэля следовать за ним, свернул по коридору к комнате Гиллеля. Тот только что пришёл и ещё не успел раздеться. Казалось, он не удивился их приходу, но взгляд его был сумрачен и хмур. Морис плотно затворил дверь.

– Нам нужно поговорить, Гиллель.

Хамал уставился на него, несколько минут молчал, потом тихо вздохнул. Он уже всё понял. Безнадёжно и уныло проронил:

– Говорите, мсье де Невер.

Тот высказался без обиняков.

– Вы безошибочно узнаёте, кто и что думает. Не знаю, как и откуда, но вы понимаете чужие мысли. Я понял это, когда вы, первый раз выпив со мной, помните, после коллоквиума, стали оспаривать сначала то, что я говорил, а потом… то, о чём я никому не говорил. Вы не могли сказать то, что сказали, не зная моих мыслей. Я начал наблюдать за вами. Видимо, вы прочли и мысли Ланери о его намерении спросить меня по истории. Я видел изумление Уильямса, когда Вы отвечали на его вопросы, а чему изумляться, как не тому, что вы прочли, вероятно, его же собственные мысли и, слегка перефразировав, их же ему и преподнесли? Не так ли? Я вспомнил, что вы в первый же момент по приезде шарахнулись от Виллигута. После вы также шарахнулись и от Лили. Вскоре я понял, почему. Я прав?

Хамал угрюмо посмотрел на Невера. Чёрт бы побрал этого красавца! Кто бы мог подумать, что у него хватит ума сообразить! Гиллель Хамал был дьявольски умён, но никогда всерьёз не думал о чужих мозгах, и мысль о том, что его могут просто понять, вычислить его способности – даже в голову ему не приходила. Тем более – этот херувимчик! Но что теперь делать? Начни он всё отрицать, неизвестно, что из этого выйдет. Хотя, конечно, Невер – не Нергал, а Ригель – не Мормо. Молчание затягивалось. Истолковав его, как подтверждение своей догадки, Невер спросил:

– Что вы поняли сегодня? Кто это сделал и зачем?

Хамал опустил глаза и глубоко вздохнул. Дьявольщина. Он проиграл и понимал это.

– Я не знаю, Морис, – Гиллель скинул пальто и развалился в кресле и, предваряя возражения Мориса де Невера, желчно и методично продолжил, – вы недоумевали, вспоминали покойную недобрыми словами и откровенно радовались её смерти. А в остальном ваши мысли поглощал ваш ночной флагеллационный эпизод. Не буду распространяться, к делу это не относится. – Он насмешливо и гадко улыбнулся. – Эммануэль вообще ни о чём, как я заметил, не думал, но был потрясён вашим сообщением о ритуале чёрной мессы. Мормо всегда думает, что говорит, но редко говорит то, что думает. Однако сегодня его слова с мыслями не расходились. Он расстроен. Нергал ничего не думал о покойной, но был погружен в размышления, что лучше заказать к ужину – телячий шницель по-тоскански, рагу ди монтоне или свиные отбивные, в итоге, по-моему, остановился на отбивных. Если нужно, можно уточнить. Риммон вспоминал какую-то прогулку с синьориной ди Фьезоле и ликовал почище вашего. Сама синьорина ди Фьезоле размышляла о загробной участи души убиенной, а Бенедикт Митгарт думал о каких-то закладных. Ну, что думал Виллигут, я опущу. Мисс Утгарт считала покойную особой лёгкого поведения и презирала, а мисс Хелла и мисс Эрна думали, что та получила по заслугам. При этом у мисс Патолс были ещё некоторые мысли в отношении вас, мсье де Невер, о чём, впрочем, умолчу, хотя и замечу, что они немало развлекли меня, – Гиллель снова гадко хихикнул. – Я еле сдержался, чтобы не нарушить хохотом кладбищенскую церемонию.

Из кривляний и издёвок Хамала Морис де Невер вычленил лишь то, о чём Гиллель не сказал.

– Скажите мне, о чём думал Генрих, я настаиваю!

Глаза Хамала, и без того большие, распахнулись в пол-лица и заискрились. Он со злым сарказмом взглянул на Мориса де Невера и с глумливой усмешкой уступил его домогательствам.

– Ну, что же, если настаиваете. Он думал о вас, Морис, ему хотелось отдаться вам. Он думает, что вы с Ригелем любовники, и ревнует. Он считает вас красавцем, и влюблён в вас, как кошка. Однажды в бане он видел ваши гениталии, они перевозбудили его и с тех пор он мечта…

– Тьфу! Бога ради! – Невера замутило, но он сумел взять себя в руки.

Хамал с мстительной ухмылкой пожал плечами, театрально разведя руки в стороны.

– Вы же настаивали… Вообще-то, дорогой Морис, запомните на будущее, умные люди настаивают только на лимонных корочках или на листиках мяты. Если настаивать на своих подозрениях или своей правоте – пить такое по большей части будет невозможно.

– Значит ли это, что никто из них не причастен к убийству?

Хамал снова высокомерно улыбнулся.

– Это значит, что господин Ригель, присутствующий здесь, прав, когда думает, что убийца доволен содеянным и не слишком обременён угрызениями совести и мыслями о совершённом. Мне не хотелось бы излишне смущать вас, Эммануэль, – продолжал Хамал мягче, обращаясь уже к Ригелю и улыбнувшись ему почти дружески, – но должен заметить, что вы – единственный человек на курсе, в чьи мысли никогда не стыдно заглянуть.

Эммануэль смутился, опустил голову и потому не заметил, как покраснел Морис де Невер.