Текст книги "Гибельные боги"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 2
Заложник чести

Благоразумие делает человека медленным на гнев, и слава для него – быть снисходительным.

– Притч. 19.11

Однако ничего не происходило. Не было ни пророческих сновидений, ни новых откровений, ни бесовских искушений. За три дня, прошедших от его разговора с Карло Тентуччи, не случилось вообще ничего. Или почти ничего. Разве что Джустиниани съездил в Кампо-Марцио и нашёл там дом Батистини – подлинную руину около сгоревшей часовни, побродил по развалюхе, зашёл и в заброшенную часовню. Вход зарос крапивой и чертополохом, под сводами с писком носились ласточки. Ну, и о чём это говорило?

Всё остальное время Винченцо почти не выходил из библиотеки, листая фолианты, найденные в сундуке Гвидо. Почерпнул, что и говорить, много нового, пытаясь, прежде всего, разобраться с теми странными куклами, что обнаружились в ларце и о которых с дрожью в голосе спрашивал старик Канозио.

Куклы назывались вольтами. Джустиниани узнал, что для изготовления вольта необходим чистый воск, а также волосы, ногти, слюна или сперма изурочиваемого. Сгодится и записка, им написанная, и нитка из одежды. Чистый воск используется в день и час планеты, соответствующей виду воздействия. Вольты порчи надо было делать на убывающую луну, привороты – на растущую. Вольт крестят либо святой водой, либо чёрной, смытой с покойника или с кладбищенского надгробия, и нарекают мирским именем. Суть же этих безделушек была в том, что заимев вольт человека, колдун мог держать в своих руках его жизнь, ибо любое увечье, нанесённое игрушке, отражалось на человеке.

Боже, какая ересь! Джустиниани бесился. Вера в то, что духами можно повелевать с помощью подобных ритуалов и заклинаний – в его понимании была равносильна вере в то, что ветер можно удержать руками. Винченцо тяжело вздохнул, откинулся в кресле и брезгливо поморщился, представив как Гвидо ночами на убывающую луну творил все эти богомерзкие обряды, удивившись, что его, католика, ничего не отвращало в этом гадком ритуале. Но из чего он сделал эту мерзость – этого Джустиниани так и не понял. Фигурки в ларце покойника были не из воска, скорее – субстанция напоминала, как он подумал, застывший агар-агар. При этом Винченцо узнал, что колдун должен добиваться сходства вольта с человеком – и именно поэтому теперь, приказав ларцу открыться, он внимательно вглядывался в лица и мрачнел с каждой минутой. Он ничуть не удивился, узнав в толстой кукле с крючковатым носом герцогиню Поланти, в другой, в рыжей тощей с лисьей физиономией – донну Леркари, в третьей – графиню Ипполиту Массерано. Зато потом не поверил глазам: одна из кукол чрезвычайно походила на Глорию Монтекорато, его бывшую наречённую.

Господи Иисусе…

Винченцо не верил прочитанному: в его понимании это всё же была нелепость.

Впрочем, некоторые места оккультных трактатов здорово повеселили Джустиниани. Он узнал, что лучшим посредником между человеческим миром и потусторонним выступают чёрные коты. Это бесовские животные. Их колдовские способности настолько велики, что они могут прогнать из дома привидение. По этой причине во время спиритического сеанса кота нужно удалять из комнаты. Он может вспугнуть духов. Джустиниани подивился, что бесовское животное имеет бесогонную силу, а, прочтя дальше, узнал, что многие колдуны держат котов как громоотвод от сглаза и порчи, и животное становится носителем части силы колдуна, усваивает его нрав и привычки, становясь «мистическим зеркалом», «фамильяром». При преемстве от колдуна к колдуну характер животного меняется. Такой чёрный кот оберегает дом от грозы, молнии и воров и выполняет непроизнесённые желания хозяина.

Нашёл Винченцо упоминание о котах и у Исидора Севильского в «Этимологиях», где рассматривалось происхождение двух названий животного: musio от mus, «ловец мышей», и cattus, от «captare», ловить. Бартоломей Английский в восемнадцатой книге труда «О свойствах вещей» тоже писал о котах: «…зверь в юности похотливый, быстрый, весёлый и ловкий, резвясь, прыгает на всё, что перед ним».

– Так ты, значит, похотливый? – спросил Джустиниани кота, лежащего на томе Якоба Варагинского.

– Мр-р-р… – ответил тот, но Джустиниани не понял, подтверждение это или опровержение слов Бартоломея.

Винченцо вытащил из-под кота «Золотую легенду», и в ней прочёл, что в момент изгнания Домиником в тысяча двести шестом году в Лангедоке дьявола из группы еретичек, невесть откуда выскочил ужасный кот с огромными горящими глазами и длинным кровавым языком. Пометавшись среди женщин взад-вперёд, он исчез, оставив после себя жуткую вонь. Винченцо прочёл это сообщение Спазакамино, но на кота летопись Якоба впечатления снова не произвела: его фамильяр развалился в кресле и уснул.

За завтраком в один из этих спокойных дней к нему неожиданно обратилась Джованна. Глядя на него исподлобья, она отложила в сторону книгу, которую читала, и спросила, почему он утверждает, что бесы обязательно злобны?

– Ведь и Байрон, и Шелли, и Шиллер – все они говорят, что демоны страдают…

Джустиниани усмехнулся, заметив, что девица листает Байрона.

– Не верьте в благородных разбойников, Джованна, не верьте Корсарам, Чайльд-Гарольдам, Каинам, Манфредам, Лара и прочим. Это бесовская литература. Сам я никогда не понимал, почему все эти мерзавцы с их «мировой скорбью» и демонической любовью к «страждущему человечеству», всегда имеют «тяготеющие на душе» тайные преступления, при этом винят в них «неискоренимую несправедливость мирового порядка»? Все это или лживые сказки или сказочная ложь, но она, увы, не безобидна: ведь сегодня любой малец, которого высекли за невыученный урок, твердит о тяготеющем над ним «чёрном роке», а люди утрачивают различение добра и зла. Если для них демон зла становится страдающим идеалом, паче небесного ангела, – далеко ли до беды?

Днём, когда Джустиниани был занят в своей библиотеке, девица неожиданно снова постучалась к нему.

– А можно мне спросить?

Винченцо молча кивнул, отложив лупу и текст на древнегреческом, который разбирал.

– Вы говорили про медиумов. Я поняла, что вы считаете дона Чиньоло шарлатаном и думаете, что он не видит никаких бесов. А как понять – есть ли бесы рядом?

Джустиниани завёл глаза под потолок.

– Мудрец древности говорил: «Если бы люди увидели отвратительный образ демонов, то сошли бы с ума». Мы не видим их промыслительно. А чтобы почувствовать прикосновение к себе духа тьмы, надо быть святым.

– А чем прогнать беса?

– Призывом имени Христа, молитвой, крестным знамением, покаянием с Причащением святых Христовых тайн. При любом искушении необходимо молиться. Известно и действие ладана на злых духов, отмечено благодатное действие святых мощей, икон и даже одежд святых, присутствия которых не выносят злые духи.

Джованна напряглась, явно что-то обдумывая. Джустиниани терпеливо ждал.

– Но если, как вы сказали, дьявол лжец и человекоубийца, почему Господь допускает существование злых духов?

Джустиниани чуть улыбнулся. Вопрос мог быть и гораздо глупее.

– Диавол был и остался тварью, находящейся в полной власти Творца, который сделал его орудием испытания, которым отделяются верные Христу от любителей греха. Бог не приневоливает человека к спасению, но и доселе предоставляет ему возможность или сражаться с дьяволом, или вступить с ним в союз.

– Стало быть, донна Поланти, донна Леркари и… крестный… они – грешники?

Винченцо закусил губу. Девочка, в принципе мыслила логично, хоть и излишне прямолинейно.

– Пусть вас не заботят чужие грехи, Джованна, каждый отвечает только за свои. Должное отношение к падшим духам показал Сам Господь, сказав: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи» Помня это, нужно беречься всякого общения со злыми духами и не слушать волхвов, магов, колдунов, прорицателей и гадалок.

– Не слушать потому, что они лгут? Как дьявол?

Джустиниани покачал головой. Разговор стал занимать его.

– Они лгут не всегда. Лгали бы всегда – кто бы им верил? Помните, пророк Иезекииль говорил о дьяволе: «Ты печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты. Ты находился в Эдеме, в саду Божием, и совершен был в путях твоих со дня сотворения твоего, доколе не нашлось в тебе беззакония», «От красоты своей возгордилось сердце твоё, от тщеславия твоего ты погубил мудрость твою; за то Я повергнул тебя на землю». Диавол пал и многих увлёк с собой. Падшие же ангелы, в силу принадлежности к ангельской иерархии, посвящены в тайны бытия. Эти знания после падения они сохранили и пытаются подчинить человека открытием ему «тайных» знаний. Овладев этими знаниями, человек может влиять на стихии мира, но становится полным рабом нечистых духов. Падшие же духи, умеющие только губить, всегда довольно быстро уничтожают и своих последователей.

– Следовательно, если крестного называют колдуном, он был подчинён дьяволу? Или в нём был злой дух? Но… он был так добр ко мне…

– Господь не попускает бесу искушать человека свыше его сил. Вселение же злого духа в человека происходит только по особому попустительству Господа и является следствием страстной и легкомысленной жизни грешника. Мессир Гвидо не был одержимым. – Остальное, сказанное Джованной, Джустиниани предпочёл не комментировать.

– А как… как это происходит? Как бесы порабощают человека?

– Чаще всего привнесением греховных помыслов, которые человек принимает за свои, – мрачно проронил Джустиниани, – и если он соглашается с ними, то становится проводником чужой бесовской воли, постепенно всецело овладевающей им.

Больше Джованна ничего не спросила.

* * *

Череда спокойных дней быстро закончилась. На четвёртый день около пяти пополудни Луиджи во время обеда внёс на подносе раздушенное письмо. Почерк был неизвестен Джустиниани. Винченцо лениво пробежал глазами страницу. Там было всего несколько строк: «Особа, чьё сердце вы пленили, находится в опасности и нуждается в вашей помощи. Если в вашем сердце есть благородство, вас ждут сегодня на виа делла Кроче, 17, в одиннадцать вечера».

– Что ей нужно? – этот вопрос прозвучал над ухом Винченцо неожиданно и резко, заставив Джустиниани вздрогнуть.

Возле стола стояла Джованна. Она смотрела на конверт.

– Кому это «ей»? – язвительно поинтересовался Винченцо.

– Марии Убальдини, это её почерк.

Джустиниани исподлобья окинул свою подопечную невесёлым взглядом.

– Вы уверены, что это она? Где она живёт?

– Неподалёку от Квиринальского дворца, на виа делла Кроче.

– Вы хорошо её знаете?

– Достаточно, чтобы не хотеть знать её вовсе, – резко отчеканила Джованна и выскочила из столовой, резко хлопнув дверью.

Джустиниани вздохнул: только женских истерик ему и не хватало. Но настроение было испорчено. От письма шёл неприятный запах роз, всегда вызывавший у Винченцо тошноту. Он не знал, есть ли в его сердце благородство, но романтичен он точно не был, ибо обстоятельства ранней молодости напрочь избавили его от сентиментальности и чувствительности. Не говоря уже о том, что Винченцо весьма слабо верилось в крики о помощи, написанные претенциозными завитушками на раздушенной веленевой бумаге торгового дома Фабриано – по пять луидоров за пачку.

Стало быть, его ждут в доме Убальдини за час до полуночи. Винченцо помнил Марию Убальдини. Красавица с больным лицом. Предположить, что синьорина, мельком увидев его у герцогини Поланти, влюбилась до потери рассудка, было, разумеется, лестно. Но чересчур самонадеянно. При этом братец оной особы когда-то хладнокровно выставил его за порог. Не нравилось Джустиниани и то обстоятельство, что улица Креста была на пути в Кампо-Марцио.

Винченцо вздохнул, задумавшись о том, насколько он в данном случае «божественно свободен», и уныло пожал плечами. Невольник старого принципа благородства, nobless oblige, заложник чести, он вынужден будет пойти туда, куда его самого ничего не влекло.

Что ж, благородство обязывает.

Но не исключает благоразумия. Джустиниани велел послать за Карло Тентуччи, попросив приехать к половине одиннадцатого, предупредив, что дело может быть опасным. Винченцо не до конца доверял банкиру, ибо жизнь отучила его от доверчивости, но советчик и свидетель был необходим. Тентуччи прибыл незамедлительно, и Джустиниани коротко известил его, что их новая встреча не связана с их предыдущим разговором и касается вещей весьма двусмысленных и конфиденциальных, после чего, не тратя времени даром, протянул Тентуччи письмо. Тот быстро пробежал глазами по строчкам и помрачнел.

– Вы поедете?

– А у меня есть выбор?

Тентуччи был, казалось, немного озадачен.

– Но, простите, Винченцо, а что если это подлинно любовная интрижка?

Джустиниани пожал плечами.

– Что ж, вы говорили, что у вас бельканто. Тенор? – Банкир кивнул. – Отлично, у меня баритон. Споём под балконом на два голоса. Но если серьёзно, что-то подсказывает мне, что сегодня мне ваших вокализ не услышать. Вы вооружены?

– Вы же написали, что дело опасное… Только… должен заметить, что я немного близорук и на особую меткость моей стрельбы рассчитывать глупо.

– Учту. Половина одиннадцатого. Поехали.

На подъезде к улице Креста Джустиниани приказал остановиться за полквартала и осторожно подошёл к дому номер семнадцать. Трёхэтажный особняк, казалось, спал, только на третьем этаже в окне за зеленоватыми портьерами горела лампа. Его шаги, как он ни старался ступать тихо, гулко отдавались в пустом квартале. Винченцо стал на противоположной стороне улицы напротив горевшего окна, и тут же оттуда, словно приглашая его войти, перекрутившись и раскачиваясь в воздухе, упала верёвочная лестница.

Ближайший фонарь был в тридцати шагах, но Джустиниани показалось, что он заметил мужскую голову в комнате. Окно третьего этажа было на высоте двадцати пяти футов от брусчатки тротуара и обрежь кто верёвки, хребет он точно поломает, рассудительно подумал Винченцо. Этими соображениями он, неспешно отойдя к карете, поделился с банкиром.

– Вы и вправду неромантичны, – отметил тот и, выбравшись из кареты, поглядел на окно. – Иной пылкий любовник взлетел бы наверх, как моряк на мачту.

– Я не пылкий любовник, – возразил Джустиниани, – и если имеет место любовная пьеска, то не следует переставлять акты местами: сначала, в первом акте, нужно пленить мужчину, а потом, уже во втором, приглашать на романтическое свидание. Пока же мужчина не обольщён, у него возникают дурные подозрения: вдруг в искомой спальне его поджидают, как уже случилось как-то, двое лихих бандитов?

– Что? На вас нападали?

– Пытались… Но об этом после. Я подойду к лестнице, а вы постучите в дверь, Карло. Убальдини ваш клиент?

Банкир кивнул и направился к двери. Джустиниани двинулся к окну, и тут, едва Тентуччи взошёл на ступени парадной лестницы и позвонил, на Винченцо из темноты кустов под окнами набросились двое, выкрикивая: «Держите вора!» Парадная дверь распахнулась, на пороге показался Умберто Убальдини, он оттеснил Тентуччи и бросился к кричавшим, тем временем Джустиниани свалил с ног слугу, и тут, заметив, что второй напавший на него – Рафаэлло Рокальмуто, согрешил.

Нет, в том, что он обрушил на голову содомита всю мощь своего кулака, Винченцо большого греха не видел, а вот то, что он при этом испытал пьянящее наслаждение и без всякой надобности ударил и без того шатающегося Рокальмуто в лицо ещё раз и опрокинул навзничь – было грехом сугубым. Впрочем, покаяние пришлось отложить: подбежавший Убальдини кричал что-то нелепое о чести семьи, на которую-де покусился Джустиниани и требовал сатисфакции. Тентуччи, подойдя следом, хладнокровно поинтересовался, каким это образом мессир Джустиниани мог совершить приписываемые ему действия, если приехал в одной карете с ним? Но его никто не слушал, из дома высыпали слуги, Рокальмуто, пошатываясь, встал на ноги, Убальдини требовал немедленного протокола секундантов о поединке.

Джустиниани, поймав встревоженный взгляд Тентуччи, резко и отчётливо кивнул. Верёвочная лестница, всё ещё свешиваясь из окна, покачивалась на ветру, образуя в свете отдалённого фонаря странные тени на стене, то уподобляясь петле, то закручиваясь в канат. Винченцо не был расстроен, испуган или удивлён. Скорее, напротив, испытывал некоторое удовлетворение, как волк, вовремя учуявший запах железа и избежавший капкана. Он почти не слушал раздражённый голос Тентуччи и визгливый тенор Рокальмуто, но, отойдя на другую сторону улицы, пытался понять, не связаны ли нападение на него на Понте Систо и нынешняя дуэль, слишком уж явно подстроенная? Но нет, решил он, те, на мосту, были просто голытьбой. Но нож…

Тут Джустиниани быстро повернулся. Ему не померещилось. В окне, откуда всё ещё свешивалась лестница, мелькнула голова – он заметил коротко остриженные волосы и очертание мужских плеч. Свет падал в спину, лица он не разглядел, но ему показалось, что фигура знакома ему. Значит, была разыграна беспроигрышная комбинация, осуществить которую помешало присутствие Тентуччи. Его могли схватить под окном и обвинить в попытке грабежа или покушении на честь семьи. Но нет, покачал головой Джустиниани, этот вариант явно не годился: кто бы поверил, что обладатель восьмисоттысячного состояния полезет в окно красть столовое серебро? А вот в случае, если бы Джустиниани поднялся по лестнице в окно, – его либо пырнули бы ножом в комнате, либо выкинули бы из окна. В случае же, если бы он никуда бы не полез – задержали бы внизу, обвинив в покушении на семейную честь, как и вышло. А что в итоге?

В итоге ему предстояла дуэль с Убальдини, мастером клинка. Что ж, он действительно выбрал лучший вариант. Во время поединка будет светло, рядом будут секунданты, а в руке у него будет шпага… Это давало шанс на жизнь.

Тем временем Тентуччи, бледный и раздражённый, уже стоял рядом.

– Завтра, в половине одиннадцатого утра, на вилле Тоцци. Шпаги и фехтовальные перчатки. Жизнь или смерть. Все уладили быстро, без формальностей.

– Прекрасно, поехали, – отозвался Джустиниани и пошёл к карете.

Откинувшись на бархат сидения, Тентуччи некоторое время молчал, потом, обернувшись, поймал в свете фонаря лицо Джустиниани. Карло передёрнуло: Джустиниани улыбался.

– Мне казалось, вы католик, – досадливо обронил он.

Джустиниани словно проснулся.

– Разумеется. Что вызывает ваше сомнение?

– Искать смерти – не любить Бога. Бог есть Жизнь. А уж бравировать жаждой смерти и вовсе грех сугубый.

Тут он умолк, заметив, что грудь Джустиниани трясётся. Тентуччи изумился: его собеседник смеялся, и странные гортанные звуки это подтверждали, между тем, за семь лет знакомства он ещё ни разу не слышал смеха этого человека. Джустиниани же наконец успокоился.

– Простите, Карло, я что-то расслабился. Что касается поисков смерти – вы не правы, я не авантюрист. Допустить, чтобы тебя вызвали, и искать смерти – это разные вещи. Но что я сугубый грешник – это правда. Какое наслаждение получил я сегодня, разбивая физиономию Рафаэлло, о… Только ради этого стоило приехать. И мне трудно даже представить епитимью, коей я за это заслуживаю. И это притом, что истинного покаяния нет во мне, Карло, и доведись мне снова встретить его в тёмном проулке… Я не могу даже оправдаться гневом праведным. Не было никакого гнева. Просто наслаждался.

Тентуччи некоторое время молчал, потом поинтересовался:

– Ну, а завтра?

– А что завтра? Довольно для всякого дня своей заботы.

– Убальдини один из лучших фехтовальщиков Лацио. Он взял в прошлом году приз Помоны.

– Я знаю, Карло.

– Вы слишком беспечны, неосторожность может быть роковой, достаточно ошибиться на миллиметр, чтобы получить три дюйма железа в тело. – Тентуччи был взволнован. Они были в начале улицы Кондотти. В глубине проступали очертания Испанской площади в лунном свете, белый остов лестницы и церковь Святой Троицы. – Вам поможет «остановка» и «поворот вправо»… Но он очень подвижен, я видел его на турнире.

– Я тоже видел его, Карло, – кивнул Джустиниани и, прикрыв рот ладонью, зевнул.

Теперь они выехали на Испанскую площадь. Четыре или пять извозчичьих карет стояли в ряд с зажжёнными фонарями. Тентуччи продолжал давать ему советы, Джустиниани кивал и вежливо обещал банкиру быть осторожным. Наконец пробормотал:

– Должен же всё же быть какой-то повод. Где я перешёл ему дорогу?

Тентуччи почесал лоб.

– Не ухаживали ли вы за его нынешней пассией – Ипполитой Массерано?

– Нет, Боже упаси, я боюсь эту Мессалину. Не мой вкус. Он-то, кстати, с его субтильностью, как управляется?

– Не знаю. Но вы не делали ей авансов, точно?

– Я видел её у герцогини и, насколько мог, уклонялся от общения.

– Если её это задело – она вполне могла наговорить ему чего-либо.

– Ну, если он позволяет женщине вертеть собой… А записка от сестры? Не она ли написала её? Но нет, Джованна уверяет, что почерк именно Марии. А, – махнул он рукой, – что толку гадать?

Расстались они у дома Джустиниани, Тентуччи обещал заехать за ним в половине десятого.

Дома Винченцо приготовил свои шпаги, несколько минут внимательно оглядывая клинки и гарды. Кот Трубочист, лёжа на подоконнике, наблюдал за ним с ленивым безразличием, потом всё же спрыгнул вниз, понюхал металл лезвий и чихнул. Джустиниани пожелал ему здравия и тут неожиданно услышал:

– Его сиятельство собирается на поединок? – голос Луиджи был насторожен и несколько испуган.

– Угу, – кивнул Джустиниани, сжимая эфес.

– А кто ваш противник?

– Мессир Убальдини, – спокойно сообщил Винченцо, отложил шпагу и погрузился в глубокие размышления.

Итак, Убальдини искал его смерти. Зная своё мастерство, он мог не сомневаться в победе. Почему? Кто он, Джустиниани, для Умберто Убальдини? Бывший друг или, точнее, приятель, которому Умберто когда-то отказал в помощи. Было бы понятно, если бы он, Винченцо, затаил обиду против Убальдини, но глубоко исследовав свою душу, Джустиниани не нашёл там и следа ненависти или памяти о былом пренебрежении. Винченцо всегда прощал врагам, правда, верить предавшим его однажды – уже не мог.

Однако сейчас налицо было почти маниакальное стремление Убальдини уничтожить его. Почему? Они не были соперниками в любви, мстить ему Умберто было не за что. Джустиниани вздохнул, решив, что завтра все прояснится. Поединок не волновал его. Он последние семь лет не появлялся на турнирах, но преподавал фехтование, подготовил нескольких победителей, а кроме того, от старика Марко Руттоло, живой легенды, позаимствовал ряд французских приёмов, устаревших, забытых, почти никем ныне не знаемых, но весьма хитроумных. Техника же Убальдини, его сильные и слабые стороны были давно известны Винченцо. Когда-то по молодости он мог и проиграть Умберто, но ныне рука его отвердела.

Он не боялся поединка.