Текст книги "Копье Судьбы"

Автор книги: Ольга Тарасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Кухонная мебель, легкая, прозрачная, все эти шкафчики, без которых не обойтись, ничуть не утяжеляют пространство. На новенькой плите удобно варить борщ – такой, как Игорь любит, наваристый, густой. Единственное, чего здесь пока не хватает, – какого-нибудь уютного штриха, оригинальной детали, делающей это пространство живым, теплым, а не просто идеальным снимком для любого каталога мебели. Возможно, надо будет подобрать сюда пару вышитых картин. Что-нибудь кулинарное, фрукты, овощи. Тогда к кухне точно никто не сможет придраться!

Скоро будут отремонтированы гостиная, спальня. И дом станет именно таким, каким должен быть, – стильным, уютным, с собственной, свойственной только ему, атмосферой. Он станет местом, куда Игорь, может быть, в конце концов захочет приходить. Или не захочет?

Можно называть его мужем. Упрямо, не только болтая с подругами, но даже наедине с собой, в собственных мыслях. «Мысль материальна, мечты сбываются», – на каждом тренинге повторяет Игорь. Так пусть же они сбудутся! Сбудутся! Регистрация отношений, банальный штамп в паспорте – но все-таки это так важно.

Игорь рядом, но вместе с тем далеко. Разрешил войти в свою жизнь, позволил заботиться о себе. Но он не зависит от этого совершенно, ни капельки. Если любимый борщ исчезнет и на полу окажутся серые катышки пыли, а в гречке заведутся противные жирные червячки – он просто пожмет плечами. Ему безразличен быт, и семья, и даже женщины. И если Игорь решится расписаться и будет свадьба, темный костюм, вихрь белого платья, то… Будет все. Это как проба на золоте. Знак качества семьи, любви. Настоящих отношений…

…В молодости мама была похожа на волшебную фею, на сказочную жар-птицу, на принцессу.

В полумраке памяти виднеется пыльное овальное зеркало с горящими по бокам его светильниками в виде свечей. Зеркало кажется совсем тусклым. Но не отражение!

Мама, мамочка. Льняные волосы до пояса. Глаза синие-пресиние. На ней очень красивое платье – красное, состоящее из множества сверкающих блестящих кружочков.

Как хочется их потрогать. А еще хочется, чтобы мамочка села рядом или взяла на руки. Она так вкусно пахнет – цветами и сладостями. Точно ведь: настоящая принцесса из сказки, красавица.

– Отстань от меня, ты испортишь мне платье!

Ее лицо красиво даже в надменном раздражении.

Оля глотает слезы. Больше всего на свете хочется к маме. Почему она так говорит? Ведь мамочка самая лучшая…

Ее нельзя трогать. К ней лучше не приближаться. Не стоит попадаться маме на глаза, когда она в плохом настроении. А она все время в плохом настроении. В театре, где она служит, вечные интриги, и ведущие роли отдают бездарям, а мама, талантливая и красивая, вынуждена довольствоваться чуть ли не банальным: «Кушать подано».

Мама говорит на эти темы очень часто и всегда расстраивается.

Надо ее как-то приободрить.

Порадовать.

Сначала Оля хотела подарить маме помаду в красивом золотистом футлярчике. И даже заприметила такую, красную, в магазине возле дома. Но тетенька-продавщица помаду не дала, сказала, что нужны денежки.

Конечно, денежки можно было бы взять у мамочки. Она все время ругается и говорит по телефону с тетей Галей:

– Режиссер сошел с ума! Какая Джульетта из этой карги, ей только Бабу-Ягу играть.

Мама, вечно занятая своими разговорами, и не заметила бы ничего. Она вообще ни на что не обращает внимания, и можно тайком убежать во двор или выбросить в мусорное ведро ненавистную кашу.

И денежки тоже можно было бы взять. Вряд ли мама обнаружила бы их пропажу.

Но воспитательница в детском садике говорила, что брать чужое без спроса нехорошо. А если у мамочки спросить – то она уже не удивится подарку.

И тогда Оля подарила ей красивую картинку, которую почти неделю рисовала в детском садике.

На картинке было столько красоты! Получилось нарисовать ровный кружок с крапинками-пунктирами, солнышко с лучиками. И тучки вышли кругленькие, белые. Лес – из елочек и березок, треугольнички и кудряшки, веточки. Но самая большая красота – это, конечно, принцесса с золотыми волосами. И принц рядом с ней. Только коня нарисовать не получилось. Конь принца напоминал скорее стол, что было просто смешно и совершенно недопустимо. Поэтому вместо коня Оля сделала «каляки-маляки» – допустим, земля там уже начинается. Или это стена такая. Ну или еще что-нибудь.

И подписала свою красоту: «Мама и папа» – воспитательница так научила, хотя лицо у нее вдруг сделалось грустным.

– Папа? Да твой папа знаешь кто? – холодно сказала мать, когда Оля протянула ей картинку.

Она сразу замерла. Про папку сейчас рассказ будет. Скорее бы…

– Да твой отец – просто кусок собачьего дерьма! Идиот конченый! Сначала у него денег на аборт не было. И у меня ни гроша, а взять неоткуда. Без денег же разве что толковое сделают? Зарежут – это да… Но нашлись добрые люди, помогли, к врачу хорошему записали. А этот идиот тогда что придумал. Закрыл меня. Запер в комнате. Я ручку дергаю – закрыто, ключа нет. Так и не попала к врачу. А с моим-то сроком меня и так уже не имели права брать, а там запись плотная, и что? Все! Рожать пришлось. С тобой год просидела. Режиссер себе кралю нашел – ни рожи, ни кожи. Все твой папаша…

Тогда Оля ничего не поняла. Что такое аборт? Почему папа не пускал маму к врачу? Почему у него не было денежек? И как это папка может быть куском дерьма? Собачьего причем… Во дворе полно таких кучек, все дети знают, что наступать в них не надо. Но какая тут связь с папой?

– А где он? – только и нашлась что спросить Оля, изо всех сил стараясь не разреветься. Все было просто ужасно: картинка маме не понравилась, и папа – собачья какашка, а злой он какой, злой…

– В горах своих разбился и сдох, придурок конченый. – Мама счастливо улыбнулась и стала сразу хорошенькой-прехорошенькой. – И это к лучшему. Любила я этого подонка. Если бы жил – сидела бы дома, как клуша, борщи бы ему варила и котлеты жарила. Вот и все искусство. Такое, деточка, бывает при любви умственное затмение. Понимаешь? Бывает лунное затмение, солнечное. И умственное тоже бывает…

Осознание смысла того разговора приходило постепенно.

Сначала Оля узнала значение непонятных слов. Потом вдруг поняла: если бы не папа – ничего бы не было.

Утренний прохладный воздух со вкусом розового рассвета. Нежное прикосновение солнца к коленкам. Тающий на языке кусочек шоколада. Новое сиреневое платье.

Ничего вот этого – нет.

И ее самой нет.

Это можно с трудом понять. Но нельзя представить.

Любовь к отцу – это как одеяло, укрывающее с головой. Фонарик, сноп света, и можно читать книжку.

Оля читала папину жизнь с увлечением. Когда не осталось неизвестных страниц – бабушка с дедушкой рассказали про папу все-все, и как он учился, и как увлекся альпинизмом, и как познакомился с мамой, – она стала мысленно писать собственные.

Если бы папка жил вместе с ними, то Оля бы так старалась, так старалась! От мамы толка нет. Но ничего, папка бы понял: и маленькая девочка может быть хозяйкой. Всему можно научиться: и картошку румяную жарить, и пол подметать. А еще она гладила бы папины рубашки, связала бы ему теплый свитер. Вышила бы красивый узор на носовом платке, пусть хвастается перед друзьями…

– Дура, что же ты у меня за дура такая, – стонала мама, просматривая Олин дневник. – Одни тройки в четверти. Ты же в институт не поступишь, придется на завод идти. Или вообще уборщицей вкалывать! Хотя… – она вдруг взяла Олю за плечо и завертела в разные стороны, как послушную куклу, – …фигурка вроде ничего у тебя. И лицо красивое, как у папаши твоего, скота… Но в театральный пройти тебе не светит. Ты мертвая, понимаешь? Ты спишь все время! Тебе надо перестать быть такой клушей. Иначе даже замуж удачно не выйдешь! Просыпайся!

«А если бы ты знала, что твоя мать тебя хотела убить? – думала Оля, наливая маме ароматных, только что сваренных щей. – Просыпайся… Зачем, мама? Кому я нужна?»

Но вслух она никогда такого не говорила.

Жалела мать.

Нет больше принцессы. Исчезло волшебство феи. Жар-птица облезла и потускнела.

У мамы уже постаревшее лицо обиженной куклы.

Мальчики в ее спальне все моложе – а задерживаются все реже, даже кофе пить не хотят утром, поплещутся над умывальником – и за дверь.

Но какая-никакая – а мать. Жалко ее. Хотя и сущий ребенок, конечно. Не зашьешь ей вовремя колготки – пойдет со «стрелкой», повыше подтянет, лаком капнет и думает, что и так сойдет, что никто не заметит.

Вот, говорит, что Оля спит. Может, спит. И ей это нравится. А чем плохо? Шторы в гостиную сшила в тон диванному покрывалу. Пирожки научилась из дрожжевого теста печь – во рту тают, а чтобы они подрумянились, их, оказывается, надо белком смазать перед тем, как в духовку поставить.

Может, это и есть сон. Только мама могла бы на это не жаловаться. Вон как за обе щеки щи наворачивает! Если бы еще отец был рядом…

Впрочем, скоро мама перестала ворчать по поводу того, что Оля вечно на кухне торчит. Наоборот, даже стала просить:

– Жаркое приготовь! А пирожки печь умеешь?

Еще бы, все на Арсения старалась впечатление произвести.

И Оля тоже старалась.

Арсений, конечно, был немолод, даже старше мамы. И красивым назвать его тоже язык не поворачивался: высокий, с проплешинами лоб, беззащитные глаза за толстыми линзами очков, полнота. Но вместе с тем он нравился Оле куда больше маминых молоденьких кавалеров-актеров.

Арсений курил трубку, и легкий вишневый аромат впитался в его уютные свободные мягкие свитера, вельветовые пиджаки. А как он говорил… Сыпал незнакомыми именами, названиями каких-то стран, непривычными словами. Так ловко бабы в деревне лузгают семечки. Но семечки – это просто, а в его речи переплетались прекрасные тайны, загадочные мечты.

– Арсюша, а ты напишешь для меня роль? – жеманничала мама, подавая жаркое «собственного» приготовления. – Что-нибудь романтичное, волнующее, мне под стать.

Арсений молча жевал, и Оле было неловко за маму. Кажется, только она верила в то, что дочь можно выдавать за свою сестру и никто ни о чем не догадается.

Долгое время Ольга считала: мамин кавалер – режиссер. Стараясь случайно не проболтаться, не назвать маму мамой, она предпочитала отмалчиваться. Только раз, после долгого его отсутствия, не удержалась и спросила:

– Наверное, вы на съемках были?

У него оказался приятный смех. Бархатный и какой-то очень уютный.

Он подошел к полке с видеокассетами, достал несколько:

– Я не актер, не режиссер. Есть у меня другое хобби – сценарии писать. Вот эти истории придуманы мной. Впрочем, я не отношусь к этому слишком серьезно. Так, баловался по молодости на досуге…

Потом, анализируя события, предшествующие ссоре с мамой, Оля поняла: мама уже все поняла, подозревала, предчувствовала. Поэтому и старалась встречаться с Арсением не дома. Полюбила вдруг прогулки в Ботаническом саду и даже рестораны (мама, ты помнишь? «Не могу видеть в кабаках вульгарных шлюх!» После этого рестораны представлялись средоточием вселенского зла. А там просто много молоденьких девушек. Красивых и молоденьких. Вульгарность – это неумение стареть, мама…).

Только ни к чему мамины уловки не привели.

У него в тот день был странный взгляд. Не теплый, ласковый, как обычно, – напряженный.

Ну и слова – как обухом по голове.

– Выходи за меня замуж.

Что это?

Это он говорит ей?

А как же мама, как?…

А никак. Никак. У него приятный смех, и добрые глаза, и даже обтянутый свитером животик – это красиво. Когда Арсений ест мясо с картошкой – у него блаженствуют даже кончики ресниц. Так что животик – отлично.

Животик все решил.

– Я согласна…

… – Это я убил папу. Это я его убил!

Страшная фраза. Голос Игоря. Слезы в его глазах.

Как кипятком. Больше никаких воспоминаний, только настоящее, болезненное, мучительное.

– Оль, я его убил…

Она поняла: ледяной ужас внутри ее наконец-то растаял.

– Господи, да что же ты говоришь такое! – Ольга обняла напряженное тело Игоря. – Не говори так, ты же не знал, не хотел! Нам очень больно, но надо через это пройти. Потому что папу не вернешь, а нам жить.

– Это я убил его…

Глава 5

Мюнхен, Бергхоф, 1932–1938 годы; Ева Браун

В спальне Адольфа Гитлера, как и обычно, раздавалось только тихое повизгивание Блонди, любимой овчарки фюрера. Ее хозяин никогда не храпел. Наоборот, во сне дыхание фюрера замедлялось и становилось едва слышным. Он не храпел, но вегетарианская еда провоцировала метеоризм, и врачи за долгие годы лечения так и не смогли избавить Гитлера от его проявлений. Поэтому, возможно, фюрер и предпочитал, чтобы по ночам в спальне находилась лишь верная собака. Вряд ли ей доставляли неудобство газы, освобождающиеся из пищеварительного тракта хозяина.

Блонди повизгивала и, видимо, безмятежно спала.

Ева Браун оторвалась от стены, разделявшей ее кокетливую спаленку с обитой светлым ситцем мебелью от аскетичных, напоминавших казарму покоев Гитлера. Положила на постель стакан, через который прислушивалась к происходящему в комнате Ади, и с волнением посмотрела на часы.

Половина третьего.

Собака съела большой кусок мяса, щедро нафаршированный слабительным, около одиннадцати.

После ужина Ади, расположившись на диване, рассуждал на свою любимую в последнее время тему – об аншлюсе Австрии, укрепившем рейх. Рядом с ним сидела красивая, но противная, словно дохлая крыса, Магда Геббельс, как всегда преданно глядящая фюреру в рот. А Блонди, пару раз ткнувшись хозяину в колени и не получив привычное число поглаживаний по морде, спине и за ушами, обиженно потрусила к столу. И, тяжело вздохнув, с тоской осмотрелась по сторонам.

Протянутая рука Евы вначале не вызвала у нее никакого энтузиазма.

Ага, читалось на темной, с рыжими подпалинами, узкой морде собаки, с чего бы эта девица подлизываться вздумала? Добрая нашлась! А сама сидит рядом с хозяином и вечерами у него пропадает, и хозяин тогда выгоняет Блонди за дверь. А еще завела двух все время тявкающих скотчтерьеров, Негуса и Штази. Придурки какие-то, а не собаки, постоянно орут как резаные, смотреть на них противно. Но самый лучший человек в сером кителе и фуражке нет-нет, да и погладит мерзких шавок, и тогда Блонди вынуждена лететь к хозяину и тыкаться мордой в его руки. Чтобы хозяин вспомнил: ведь это Блонди – его собака, и только ее он должен ласкать.

И вот, значит, эта воровка, подруга хозяина, решила подлизаться.

Руку протянула, ты смотри на нее.

Но в руке – мясо. МЯСО! Ох, какой большой румяный кусок жаркого. Жирненький… И пахнет, как он пахнет. Рехнуться от такого аромата можно. Слопать мясо, что ли? Конечно, приятнее было бы, если бы хозяин угостил. Но он все говорит, говорит. И даже за ушами не погладит.

А вот сейчас как возьму назло ему!

И Блонди, пофыркивая от нетерпения, съела мясо, вильнула хвостом, благодарно лизнула Евины пальцы.

Это было в одиннадцать вечера.

Сейчас уже почти три ночи. Но почему, почему слабительное не действует?

«Если он не выведет собаку – все пропало, – с отчаянием подумала Ева, снова прикладывая к стене спальни стакан. – Завтра копье Лонгина увезут в Нюрнберг, в музей нацистской партии. И мне больше никогда не представится возможность его получить…»

…Фюрер скорбел по племяннице ровно три недели. В начале четвертой он распорядился, чтобы в резиденцию привезли Еву, и…

– Раздевайся, – коротко бросил он и исчез в ванной.

К щекам жарко прихлынула кровь.

Ева растерянно посмотрела на закрытую дверь ванной комнаты, из-за которой доносилось журчание воды. Потом глянула в окно: там, подпирая тяжелое сумрачное небо, дыбились горные склоны, засыпанные снегом.

Но умиротворяющий пейзаж вызвал лишь еще большее волнение и оцепенение. Страх. И даже какая-то обида появилась в сердце: быстро же он забыл Гели. Темноволосой девушки больше нет и не будет, а тот, кто говорил ей о любви, всего через три недели просит другую: «Раздевайся!»

Ева ожидала от фюрера чего угодно: мрачного, подавленного настроения, может, даже и слез. Или упреков по поводу того самого письма, которое нашла в кармане его плаща Гели.

А тут выясняется: пригласили для этого.

Не то чтобы она никогда не думала о том, как этослучится. Мечтала, представляла. Решила, что и без свадьбы все позволит. Он же честный человек, не сможет потом не жениться. А раз так, то этоможет свадьбе даже способствовать, сделает путь к алтарю куда короче. Ой, какая у них красивая будет свадьба! Про нее напишут все газеты!

Ева была готова.

Она даже в глубине души этогождала.

Но вот теперь, когда все должно было случиться, ей вдруг стало так тошно. И даже любовь, огромная, болезненная, мучительная любовь куда-то исчезла. Еще вчера казалось: все, что угодно, снести можно, лишь бы видеть его горящие непонятным светом глаза. И вот – он рядом, а будет еще ближе. Но – досада и страх, вот и все, что осталось в сердце.

«А что, если сбежать? – подумала Ева, начиная тем не менее расстегивать теплую шерстяную кофточку. Светло-серый цвет ее необычайно подходил к голубым глазам, добавляя им глубины и твердости. – И все равно, что любила, что ждала и страдала. Сбегу, исчезну! Или это просто страх? – Она сняла кофту, сбросила серую зауженную юбку и стала расстегивать чулочный пояс. – Как некстати он решился, и похудеть не получилось. Живот вон как выступает, совсем некрасиво».

Ади.

Влажный, прохладный. Но какой-то мягкий. Лежит рядом, обнимает – а кажется, будто с ног до головы сырым тестом облили.

Как странно он пахнет, сладковато-кисло. Едва уловимый, но тошнотворный запах.

Первый поцелуй. Не легкое касание щеки, как раньше. Теперь – в губы. Влажная, чуть воняющая улитка вползает в рот.

Поцеловал грудь. Усы щекочут, мокро. Неприятно.

Про вторую грудь забыл. Хорошо.

Голова кружится. Тяжело все время живот втягивать. А если не втягивать, животик станет выступать, толстый, ужасно толстый.

Он стал разводить ее ноги, и Ева не выдержала, прекратила томно постанывать и глянула на Адольфа в щелочку между ресницами.

Глянула – и тут же зажмурилась. Плечи все в каких-то бурых пятнах, а на макушке лысина. Всегда зачесанная прядь волос упала, и стала видна проплешина, бело-розовая блестящая кожа. Ужасно…

И все же она любит его?

Или придумала сама себе эту любовь, потому что за стойкой в ателье Гофмана было скучно?

Как же можно его любить, если он весь в морщинах, в бурой россыпи пятен, да еще и с лысиной!

Пусть Отто не такой известный и у него нет телохранителей, но его губы пахнут медом, и, когда обнимаешь парня, по крайней мере, хотя бы не кажется, что в тесто руками угодила.

Резкая боль оборвала мысли.

Когда она прекратилась и Ева почувствовала, как то самое, твердое и мучившее, выскользнуло из нее, фюрер едва слышно пробормотал:

– Гели.

А потом сразу же закашлялся:

– Ге-ге, кхе-кхе.

Но все равно хотелось плакать, и не только потому, что живот, развороченный и порванный, нестерпимо болел. Ева все услышала. И все поняла. Жалкая уловка любовника лишь подлила масла в огонь.

– Мы поужинаем, – довольно пробормотал фюрер в ее шею. – А потом я распоряжусь, чтобы тебя отвезли домой. У меня завтра много выступлений, я хочу подготовиться и как следует отдохнуть. Лучший сын немецкого народа должен всего себя отдавать на благо Германии.

Несмотря на вскипающие слезы обиды, Ева чуть не удержалась от хохота.

Лучший сын Германии! Если этот – лучший, то как выглядит худший? Лучший нашелся, ну-ну! Надо же, какого высокого он о себе мнения, этот толстый, расползшийся старикашка. Непонятно только, почему его все слушаются, подчиняются, толпами ходят на митинги, где фюрер, брызгая слюной и размахивая руками, произносит свои занудные речи…

У него было одно выступление.

Потом другое.

И сто двадцать пятое.

Ева просматривала газеты: Адольф Гитлер приезжал куда угодно, только не в Мюнхен.

Какое счастье! Не надо ей этой улитки в своем рту, горячего кола между ног и имени другой вместо благодарности за подаренную невинность.

Жаль, что это произошло. Конечно, Отто или какой-нибудь другой парень, за которого она выйдет замуж, не будет в восторге от того, что супруга не является девственницей. Но ничего – как-нибудь всегда можно выкрутиться. И сейчас на такие вещи смотрят куда спокойнее, все-таки не старые времена на дворе. Ильзе рассказывала, что у нее с мужем тоже все после помолвки, еще до свадьбы случилось…

Фюрер передавал при случае конфеты, скромные букеты, небольшие сувениры. Гофман возбужденно потирал руки. А Ева думала, что все между ней и Ади кончено. Что она ему при встрече честно признается: прошла любовь, и поделать ничего уже нельзя.

– Нацисткая подстилка! Дешевая шлюха! Тебе место в публичном доме!

Отец кричал больше часа. Хлестал ее по щекам, вцепился в волосы.

Не мог не кричать. Большей обиды, более сильного оскорбления ему нанести было невозможно…

Папа всегда повторял: «Пока мои дочери не выйдут замуж – я должен следить за ними. Я отвечаю перед их избранниками. Мои дочери должны быть честными и порядочными девушками».

И вот – узнал.

Разумеется, истерика.

– Ты не знаешь, с кем ты связалась! Это мразь, чудовище, исчадие ада! – с красным лицом орал он. – И ему ты отдала свою чистоту! И дело не в том, что ты теперь замуж не выйдешь! Ты запятнала себя, погубила!

Потом он устал. И швырнул в лицо анонимное письмо, в котором говорилось: Ева Браун и Адольф Гитлер были близки во время последнего приезда фюрера в Хаус Вахенфельд.

Обижаться на автора письма Ева не стала. Мать Гели, экономка в резиденции, она готовила им еду, стелила постель, а потом, должно быть, напряженно прислушивалась к тому, что происходит. Она была в домике для прислуги, как распорядился Ади? Или пробралась под дверь спальни? А в общем, какая разница. Она отомстила за свою дочь.

Прошла неделя после получения того письма. Гнев Фритца не стихал.

– Подстилка, – цедил сквозь зубы отец, стоило Еве лишь на четверть часа задержаться после работы. – Ого, какой у тебя аппетит! Еще бы, столько по мужикам шляться!

И это – за ужином; мама, Гретль, Ильзе с мужем, все в сборе, все слышат.

– Опять ты вырядилась, словно шлюха!

А новое платье, которое вот так «одобрил» папа, было строгим, длинным, с наглухо закрытой грудью.

Отец никак не мог успокоиться. В голубых глазах его леденела тоска, лицо стало совсем серым, потухшим.

– Поговори с Гитлером, пусть женится на тебе, – советовали мама и Гретль. – Если уж так случилось. Он должен!

Но Ади считал, что он никому ничего не должен.

Какая свадьба! Не удосужился хотя бы записку с приветствием написать! Ева передала ему через Гофмана десятки писем с просьбой встретиться и поговорить. И не получила ни одного ответа.

Чем больше времени проходило после той поездки в занесенный снегом домик в горах – тем больше сходил с ума отец. И постепенно Еве начинало казаться, что она отдала Ади действительно очень много. И ничего не получила взамен, и исправить ничего уже нельзя. Хорошего было так мало – но вот и оно закончилось. А раз так – то зачем жить? Чтобы слышать папино ворчание, вздохи Гофмана, беспомощные неубедительные утешения мамы и сестричек?

А больше ведь нет ничего, кроме этих упреков и одиночества. Одиночества! Даже рядом с Отто, счастливым, радостным, становится только тоскливее. Потому что его сияющие глаза и улыбка напоминают о том, что радоваться такой беззаботной радостью у нее самой уже не получается, никогда больше не получится…

Папин пистолет лежал в ящике, который никогда не закрывался. Родители пошли в кино, Гретль убежала на танцы, и…

Ева не боялась. Была как в тумане, понимая, что вот-вот все свершится. Надо только выждать полчаса, а лучше час. Чтобы убедиться: родные точно ушли, не вернутся.

Достав пистолет, она на секунду задумалась. Прошептала:

– В голову надежно. Но, должно быть, некрасиво. В живот? А если не выйдет?…

Ответ нашелся.

Шея.

Белоснежная теплая шейка, по ней бежит жизнь, уязвимое нежное место. А в гробу рану так легко прикрыть кружевным воротничком или шарфом.

«Боль от выстрела напоминает пекучий ожог, – мелькнуло в угасающем сознании Евы. – Горячо, очень горячо…»

– Ева, малышка, что ты наделала? Глупенькая моя девочка. Как я виноват перед тобой!

В темноте почему-то звучит голос Ади. И еще пахнет свежими влажными розами.

Очень хочется открыть глаза. Попросить, чтобы принесли зеркало, и посмотреть на шею.

«Похоже, я жива, и у меня галлюцинации, – решила Ева, чувствуя, как под тугой повязкой начинает жарко разгораться костер боли. – Меня преследует голос Ади. Да, точно, я ведь слышу его четко. Неужели я и правда люблю фюрера? Мутится в голове».

– На войне, Ева, страшно мне не было. Знаешь, теперь совершенно не понимаю, почему сердце мое не ведало страха. И даже когда я чуть не погиб от отравления горчичным газом…

Галлюцинации не проходили.

Глаза не открывались. Веки и ресницы казались тяжелыми, неподъемными, навсегда приросшими к коже плотными полосками свинца.

Оставалось только слушать негромкий, звучащий у уха знакомый голос.

Этот бред с голосом Ади говорил, не умолкая. Про друзей детства и голод юности, про свои мечты стать художником, про партию.

Самым интересным был рассказ про копье Лонгина. Рядом с которым вдруг явился странный господин и сказал, что его копье исполняет любые желания, нужна лишь самая малость.

Впервые после произошедшего сухие губы Евы смогли разлепиться.

– Какая малость? – заинтересованно спросила она. И застонала: слова отозвались в горле вспышкой яркой, слепящей боли.

– Ева! Ты пришла в себя! Как я рад!

От его раскаяния, заботы, а может, и любви Ева поправилась так быстро, что даже доктора удивились.

Она тоже удивлялась. Это же надо было на такое решиться?! Вот ведь напридумывала сама себе всякой ерунды! Любовь фюрера, яркий сверкающий бриллиант, подарена только ей, исключительно ей.

Ади рядом.

Оставил все дела, прогуливается с ней по узким горным тропкам возле резиденции. Рисует ей акварели, поет смешные песенки. В его небольшом домике больше не работает мать Гели, а новым слугам он представил ее как свою секретаршу. И даже распорядился подготовить постоянную гостевую комнату для фрейлейн Браун!

От его тела все еще подкатывает в горлу комок тошноты.

Как стыдно! Ведь фюрер столько внимания ей уделяет. И это же надо было такое придумать, что поцелуи похожи на вонючую улитку. Да любая девушка все на свете бы отдала за возможность стать любовницей фюрера.

– Гитлер, я хочу от тебя ребенка! – выкрикивают на митингах женщины, причем среди них есть такие стройные красавицы.

Телохранителям приходится становиться близко друг к другу, чтобы закрыть Ади от беснующейся толпы.

Должно быть, тогда с фюрером в постели не понравилось потому, что… Просто страх предстоящего, опасения неизвестного… И до сих пор неловкость все еще не исчезла. Но, наверное, к этомунадо просто привыкнуть…

Покой и счастье заполнили сердце Евы. Она не торопилась с разговорами о свадьбе, так как хотела, чтобы фюрер сам понял очевидное. Что они созданы друг для друга, и нет большей радости на свете, как связать себя узами супружества.

Месяц Ева Браун провела в раю.

Чтобы потом скатиться на самое дно преисподней. И снова проходить через такие муки, каким даже грешники в аду не подвергаются.

Фюрер в Мюнхене – Гофман все разведал.

Неделю молчит проведенный по распоряжению фюрера в спальню Евы телефон. Другую молчит, молчит. А потом вдруг мелькает на улице черный «Мерседес» Гитлера, проносится по Шелингштрассе. Ева бросается к окну, поднимает руку для приветствия и столбенеет.

О господи! Даже не обернулся. Разговаривает с какой-то женщиной, сидящей рядом. Лицо ее прикрыто шляпкой, а фигура большая, массивная. Видимо, женщина эта высокого роста. Она повернулась к Ади, а тот что-то ей говорит.

Давно исчез черный автомобиль.

Только все стоит в глазах та сцена. Женщина, да просто баба толстая, повернулась к Гитлеру, он говорит ей слова любви (конечно, что еще можно говорить с таким увлечением), а на фотоателье даже не взглянул…

«Ладно, скотина. – Ева в бешенстве скрипнула зубами. – Ты у меня свое получишь. Я ведь начинаю тебя понимать. Ясно, что я нужна тебе только для определенных целей. И ты захочешь. Через месяц, два, скотина толстая, ты все равно захочешь и позовешь меня. И тогда я тебе выскажу все. Что ты мерзкая тварь, и мне противно от губ твоих, а больше всего на свете я хочу жить спокойно, как будто и вовсе тебя никогда не знала!»

Она оказалась права и не права одновременно. Вскоре Гофман передал, что фюрер хочет пригласить «малышку фрейлейн Браун» в свою резиденцию. Эта фраза вдруг закружила голову, как бокал шампанского. А когда Ева увидела родное, чуть осунувшееся лицо фюрера (он не улыбался, потому что рядом были и партийцы, и слуги, только глаза его заблестели от счастья), ей показалось, что весь мир искрится, как бриллиантовое колье в витрине ювелирной лавки. Искрится. И то, что горы на самом деле придавлены налившимися дождем свинцовыми тучами, совершенно не уменьшает сияния счастья.

Пьянящая радость – боль режет на кусочки – снова полет – невыносимо даже дышать без него.

– Привыкнешь, – рассуждала сестричка Гретль, утешая рыдающую Еву. – Потерпи чуть-чуть, немного осталось. Он разберется с делами и женится на тебе.

Но менялись лишь листки в календаре.

А отношения с Ади не менялись.

Очень плохо, больно и обидно было в день рождения. Ева специально никуда не поехала, хотя мама и предлагала отправиться всей семьей в горы, покататься на лыжах. Но какие лыжи, когда все мысли о нем! Вдруг позвонит или даже захочет встретиться, а дома никого нет, и он расстроится.

Она сидела возле телефона пять дней. На шестой пришел Гофман и передал, что скоро за ней заедет водитель.

Ева надела новое платье, из голубого шелка, с открытой спиной. Уложила крупными волнами светлые, отросшие до плеч волосы, немного подрумянила щеки.

– А почему ты такая нарядная? – поинтересовался фюрер, одобрительно ее разглядывая. – Прическа удачно подчеркивает твое арийское лицо. Какая же ты у меня красивая!

Он забыл про праздник. И про подарок, конечно, тоже не вспомнил. А ведь ему несколько раз намекали, что было бы хорошо получить в день рождения трельяж или маленького смешного щеночка…

Говорит о любви – встречается с другими – забывает, исчезает – невыносимо – сил больше нет…

Хуже всего пришлось весной. Ароматные цветы, изумрудная трава, чистое небо, ласковое солнышко – слишком много красоты вокруг для одиночества. Чем ярче разгорается весна, тем тяжелее в холодных волнах тоски.

Проще захлебнуться, чем всплывать и бороться.

Ева стала вести дневник.

Бежит карандаш по бумаге, приносит облегчение.

«Погода такая чудесная, а я, возлюбленная самого великого человека в Германии и во всем мире, сижу здесь и смотрю на солнце сквозь оконное стекло. Как он может быть таким бессердечным, пренебрегая мной и любезничая с чужими? Какая жалость, что сейчас весна».