Текст книги "Париж слезам не верит"

Автор книги: Ольга Елисеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Что тут можно было придумать? Нарисовать картины заново?

– Артур, – Воронцов подёргал герцога за рукав, – мне вот что пришло в голову: в Париже полно безработных художников. Из Академии. Учеников великого Давида.

– Того, который разорвал льва?

Михаил вздохнул.

– Льва разорвал Самсон. Нет, знаменитого живописца. Он рисовал Бонапарта, его жену, а раньше всех этих революционных Маратов в ванне с кровью… Так вот, нужно привлечь их к реставрации. Запомнили слово? Ни в коем случае не говорите, что какие-то полотна уничтожены. Они испортились в походных условиях, на испанских дорогах, может, некоторые и пропали… Вы ведь не принимали коллекцию у Жозефа по списку. Однако вы настолько великодушны, что тратите собственные деньги на приведение холстов в порядок. А после вернёте.

Мгновение герцог переваривал сказанное, потом взревел:

– Где эти дармоеды?! Я притащу сюда всех, кто умеет возить кистью по тряпке. Майкл, у вас золотая голова! Я всегда знал, что могу на вас рассчитывать.

Воронцов усмехнулся.

– Только не хватайте несчастных художников прямо на улице и не сажайте здесь на хлеб и воду. Пойдут толки.

Воспрянувший духом Веллингтон заверил приятеля, что будет действовать осторожно и с полным уважением к мастерству живописцев.

– О, это, должно быть, ушлые ребята, – повторял он. – Им нужен глазомер не хуже, чем у артиллериста. Клянусь, я буду с ними щедр.

Граф Михаил Семёнович вообразил, как в Эскориал прибудет коллекция французского новодела, и не сдержал усмешки. Одна надежда, что новый король Фердинанд – ограниченный, как все Бурбоны – разбирается в живописи не лучше герцога.

Санкт-Петербург

В субботу Арсений Закревский получил приглашение на бал в Петергофе, где сейчас находился двор. По должности ему положено было участвовать в целой веренице всевозможных праздников, выходов и торжеств. Обычно он манкировал ими, ибо дела… Да к тому же не для чего и не в чем. Прежде Матушка Екатерина Алексеевна, говорят, жаловала не одними орденами: к звезде или кресту полагалась деревенька. Так, безземельный Ушаков за свои морские подвиги стал не только славен, но и богат. Внук Александр Павлович эту манеру не любил. А потому, занимая одно из первых мест в военном ведомстве, Арсений жил с тем, с чем батюшка оставил. То есть с шишом в кармане.

Новый мундир, приличного вида аксельбанты, даже награды с настоящими, а не поддельными камнями стоили денег. Их не было. Следовательно, таскаться по балам не с руки. Другие ищут там состоятельных невест. Этот вопрос Закревского также не волновал. К своему несчастью, он знал латынь и, когда три года назад доктора устроили над его головой консилиум, Арсений их понял: они сомневались, что с такими контузиями пациент протянет долго. Генерал не подал в отставку и не отправился в деревню – некуда. Эскулапы советовали ехать на Воды в Швейцарию – не на что. Служба в Главном штабе – строжайше запрещённая ему – кормила, давала кров и развлекала: трудно человеку всё время помнить, что ещё денёк – и аминь.

Но на этот раз Закревский не смял толстую картонку пригласительного билета и не зашвырнул её в угол. Напротив, взялся с любопытством разглядывать теснённую золотом картинку на первой страничке: танцующие люди в обрамлении виньеток, амуров и ракушек. Внутри красивым почерком с завитками и волосяной линией значилось его имя и время съезда: семь часов пополудни. Весной и летом балы начинались поздно. В загородные резиденции публика прибывала загодя, чтобы погулять. Приглашённых собиралось до двух тысяч. Но тех, кто допускался в сам дворец – не более шестисот. В их счастливое число входил и Закревский.

Впервые в жизни он осознал это как удачу. Ему нужно было поговорить с Аграфеной. Много вращавшаяся при дворе, она могла кое-что подсказать генералу. Где найти его, Толстая знала всегда. А вот Арсению, чтобы побеседовать с дивной графиней, следовало либо визитировать дом её отца, чего без знакомства не сделаешь, либо ловить ветреницу во дворце. Именно так Закревский и собирался поступить.

Потратив на дорогу три часа, он к шести прибыл в Петергоф. Верхний парк был открыт только для императорских гостей, тогда как в Нижний свободно пускали всех желающих. Места для коляски у ворот, конечно, не было. Там теснились кареты больших господ. Арсений велел кучеру выехать с круга и остановиться где-нибудь на ближайшей улице. А сам пешком прошёл до ограды и проник через служебный вход. Солидному ли человеку мять барыням бока и наступать девицам на бальные туфельки? Его и так пустят.

Белый длинный вестибюль был набит народом. Это почему-то напомнило Арсению загадку про «без окон, без дверей…». Он ощутил себя внутри такого огурца, одним из его бесчисленных семечек. Люди непрерывно поднимались и спускались по парадной лестнице. Статс-дамы с портретами. Фрейлины с вензелями. Матушки с дочками на выданье. Молодые искатели славы с россыпями крестов минувшей войны на груди. Арсений мельком глянул на себя в зеркало и тут же отвернулся. Отчего природа не дала ему ни римского профиля, ни величественной осанки? Среднего роста, довольно плотный, с круглой физиономией и толстыми губами, он напоминал себе жизнерадостного пупса в генеральском мундире, не хватало только кружевного слюнявчика!

Закревский искал глазами Толстую и не находил её. Тронный зал в белой лепнине сиял хрусталём люстр, наборным паркетом, зеркалами в простенках окон. В нём колыхались облака муслина и атласа, двигались, сменяя друг друга, лёгкие ароматы цветочных духов, несомые мимо каждой дамой. В платьях из серебряных кружев, с алмазными лентами в волосах, с длинными бриллиантовыми серьгами они напоминали бабочек, заключённых внутрь волшебного фонаря.

Заиграли полонез, при первых тактах которого гости стихли и, как по команде, разбились на пары. Первым шёл император с графиней Нарышкиной. Арсений знал о ней. Прекрасная полька, дочь графа Четвертинского, повешенного во времена Костюшко, она воспитывалась в Петербурге, здесь вышла замуж и здесь поймала сердце молодого Александра в золотую клетку. Ради неё государь оставил нежную и преданную супругу Елизавету Алексеевну, которую все так любили… Пару лет назад ветреная Нарышкина наставила августейшему другу рога, он убивался, грозил ей опалой, но теперь взял себя в руки и демонстрировал великодушие – прощение без возврата к прошлому.

За императором чинно выступали ещё пар шестьдесят, они шли под музыку, выписывая по залу восьмёрку. Наконец генерал заметил и свою знакомую. Аграфену вёл граф Каподистрия. Высокий, тонкокостный, с белым валиком волос вокруг лба и чёрными живыми глазами он выглядел очень аристократично. Арсений понимал, что сравнение не в его пользу, и сердился. Ему не нравился грек, он инстинктивно не доверял таким типам, хотя не мог сказать, что послужило причиной неприязни: подозрения в шпионаже или тот факт, что Каподистрия спит с Толстой.

Пары несколько раз прошли мимо него, прежде чем музыка стихла. Груша заметила Закревского и кивнула ему на ходу. Она остановилась у противоположной стены, и была тут же окружена кавалерами. Только сейчас Арсений понял: чтобы поговорить с ней, её придётся ангажировать. А плясать он был не мастак. Но дело есть дело. Заиграли котильон, и генерал храбро ринулся через зал. Однако Аграфена была перехвачена кем-то из великих князей. Пришлось снова отойти в сторонку и дожидаться. Мазурку она протанцевала с британским послом лордом Каткартом, контроданс – со стариком Мордвиновым… Неугомонная баба!

Арсений чувствовал, что начинает закипать. Когда в очередной раз скрипачи опустили смычки, он даже не пытался догнать ускользающую Афродиту. Она, как пена морская, исчезала буквально с ладони. Однако Груша нашла его сама. Видно, ей наскучили остальные, и мадемуазель Толстая без всякого стеснения отправилась прямо к нему.

– А почему вы меня не приглашаете? – спросила она с подкупающей простотой. И протянула руку, которую он должен был подхватить. – Сейчас снова будет полонез.

«Слава богу!» – возликовал Закревский. Этот танец его вполне устраивал своей размеренностью. Как на параде.

– У меня к вам несколько вопросов, сударыня.

Аграфена кивнула. Они уже шли в паре, и Толстая возвышалась над ним на полторы головы.

– Мои слова покажутся странными… но, поверьте, мне нужно это знать… не сочтите за дерзость…

Груша пожала беломраморными плечами, изображая полное согласие.

– Когда-нибудь при вас граф Каподистрия называл имена Николаидиса, Уго Фосколо, графа Мочениго?

– Вы полагаете, мы много разговариваем? – лепестки её губ дрогнули в усмешке. – Наши дела иного свойства.

Арсений пропустил замечание мимо ушей.

– Напрягитесь. Это важно. А он случайно не рассуждал о Женеве?

– Ах боже мой! – вспылила Аграфена. – Да он всё время болтает то об Италии, то о Швейцарии! Разве я понимаю? Когда к нему приходят соотечественники, они общаются на родном языке. – Девушка чуть убыстрила шаг, чтобы их пара не сбилась с такта. – Нет, о Фосколо и Мочениго не слышала. Граф переписывается с каким-то Гульельмо Пепе. Я так поняла по разговорам, он там всеми командует, ну повстанцами, которые против султана…

– Командует, – кивнул Закревский. – Только не в Греции, а в Италии. Это один из главных карбонариев. Вам, сударыня, следует читать газеты.

– Вот ещё! – фыркнула Груша. – От них руки все в типографской краске!

Генералу пришлось согласиться. Газеты – дело грязное.

– Ну, теперь мы можем просто потанцевать? – мадемуазель Толстая смотрела на него сверху вниз.

Арсений расслабился. А почему бы и нет? В конце концов, последний раз на балу он был ещё перед войной. Его не слишком смущал рост дамы. Если присмотреться, всё со стороны выглядят комично. Вот, например, Петрохан. Ему, с кем ни танцуй – всё равно любая партнёрша ниже пояса! И сейчас Волконский, как нарочно, выбрал самую крошечную барышню в зале. Генерал знал, что в душе грозный начальник Главного штаба обожал всё маленькое, хрупкое, субтильное и деликатное. Например, турецкие кофейные чашечки, дюжина которых запросто умещалась на его здоровенной ладони, как на подносе. Коль скоро Пётр Михайлович имел привычку пить кофе на службе, то его слабость была известна подчинённым.

– А кто идёт в паре с его светлостью? – осведомился Арсений у Толстой.

– О! – Аграфена сделала страшные глаза. – Это его новая любовь, Лидия Жеребцова. Уже все заметили. Он перед нею просто немеет. Очаровательная крошка! Но себе на уме. Троюродная племянница супруги Нессельроде. Словом, седьмая вода на киселе. Дядя ей, конечно, помог пристроиться. Она фрейлина великой княгини Александры Фёдоровны. Лидия хоть и хорошего рода, но почти без приданого, во всём зависит от Карла Васильевича…

– Подождите, подождите! – взвыл Закревский. Он не понимал, как женщины способны выпалить столько сведений за раз. – Значит, князь Волконский влюблён?

– Натурально.

– А его супруга?

– Я вас умоляю!

– И эта коротышка близка к Нессельроде?

– Ну, таких подробностей я не знаю, – смутилась Аграфена.

– Не в том смысле. Дядя ею управляет?

– Он её содержит. Без его милости ей некуда идти.

– А почему вы думаете, что она себе на уме?

– Весьма заметно. Крутит с мужем и в прекрасных отношениях с женой. Впрочем, это часто бывает… Но тут другой случай. Вы знаете княгиню. Она никого не считает себе ровней. Разве только принцев крови. Втереться к ней в доверие, да ещё запросто ездить в дом, это надо уметь!

– Мадемуазель Жеребцова ездит в дом Волконских? – поразился Арсений. Он недаром искал Толстую! Правда, выспросил у неё совсем не то, на что рассчитывал, ну да не беда. – Часто?

– Я служу у них привратником? – фыркнула Груша. – Говорю то, что все говорят.

– Жаль, нельзя узнать, когда эта крошка бывала у княгини в последнее время, – протянул генерал.

Толстая задумалась, наморщила носик, покусала губку и при смене фигур вдруг заявила:

– А это вовсе не трудно!

Арсений весь обратился в слух.

– Её светлость, как вы, должно быть, заметили, немного… того. Иной раз себя не помнит. Так вот, доктор ей посоветовал всё записывать. Для концентрации памяти. Вести дневник по числам. Иметь особую тетрадь, где помечать, что она куда положила, кто ей что подарил. А то бедняжка видит вещь и не знает, откуда взялась. Вздумает кому-нибудь презентовать, ан уже дарёное…

– Груша, что ты хочешь предложить? – поторопил даму Закревский.

– Что по этой тетради можно узнать, когда у Волконской была Лидия. Её светлость и визитёров записывает. А коль скоро она очень высокопоставленная дама, то такие календари скоро у всех тут войдут в моду.

Арсений призадумался. Знакомство с записями княгини было делом соблазнительным. Но он сразу отмёл возможность получить их через Петрохана. Почтёт вмешательством в дела семьи – и будет прав. Генерал не хотел заранее причинять князю боль. Изобличить Жеребцову пока нечем. Прийти с голыми подозрениями относительно жены и любовницы – оскорбить хуже некуда. И так человеку тошно.

Значит, предстояло действовать через слуг. Грустная насмешка судьбы крылась в том, что иных денег на «тайную операцию», кроме вручённых Петроханом, у Закревского не было. Следовательно, придётся подкупать холопов Волконского на его же рубли.

Париж

Если вашего коня зовут Копенгаген, он датской породы и ему перевалило за второй десяток, вы в праве рассчитывать на его спокойный нрав. Веллингтон всегда был уверен в рыжем. Это красивое флегматичное животное досталось ему в 1807 году во время датской войны. С тех пор они не расставались. Жеребец был смирный, не боялся корабельной качки, не кусался, не лягался, обладал удивительной выносливостью – это выяснилось уже в Испании – и ел, что давали. Воюя в Пиренеях, Артур сам вышелушивал для него зёрна из колосьев и делился своей порцией. Ему казалось, что конь понимает и благодарен хозяину.

Назвать жеребца в честь побеждённой столицы датчан Уэсли придумал сам – это была самая удачная его шутка. Впрочем, как и война, не занявшая трёх дней. Нельзя позволять Бонапарту иметь базу на Балтике, а потомки викингов подписали с ним союз. Трусы! За это генерал Уэсли, победитель индусов, отнял у них столицу. И коня. Самого лучшего в мире.

Сейчас старина Копенгаген рысью бегал по кругу. Берейтор держал его на длинном поводе и старался не подстёгивать, позволяя жеребцу самому выбирать скорость бега. Окна герцогского будуара глядели как раз на вольт, и Веллингтон время от времени бросал на улицу рассеянный взгляд. Ему хотелось самому подержать коня на поводе, герцогу чудилось, будто жокей слишком дёргает и натягивает ремень…

Не тут-то было. Их сиятельство вздумали стричь. И не просто стричь, а стричь по-новому, чтобы от наполеоновской чёлки не осталось и следа. Когда тебе за сорок, модная причёска раздражает. Он не мальчик! Могли бы уважать его вкус! Однако и дипломаты британской миссии, и адъютанты, и даже регент в личном письме усердно намекали на необходимость избавиться от проклятой пряди на лбу. Что скажут люди, видя, как победитель Бонапарта подражает его облику? Никому Артур не подражал! Просто волосы у него росли прямо, из них нельзя было сделать ни кок, ни хохолок. Или ему прикажут в походе завиваться щипцами!

Сидя перед высоченным зеркалом, замотанный от шеи до пят с белую простыню, Веллингтон ненавидел себя. Как привидение, ей-богу! А куафёр вдохновенно вытворял на его голове уже четвёртый вариант coup de vent[15]15
  Штормовой ветер (фр.).


[Закрыть].

– Может быть, вам отрастить бакенбарды? – предложил он.

На этом терпение Артура иссякло.

– Ну, всё! – рявкнул герцог. – Довольно! Я всегда брил щёки гладко и не собираюсь…

В этот момент с улицы раздался хлопок. Довольно сильный, чтобы от него распахнулись ставни, а по стеклу побежала длинная трещина. Белая накидка на Артуре взметнулась, смахнув ему в лицо пряди остриженных волос. В следующую секунду он кинулся к окну и до половины высунулся наружу, разглядывая круг. Комья земли, поднятые взрывом. Колышущаяся в воздухе пыль. Жалобное ржание из-за непроницаемой завесы дыма. Герцога удивило, что он не слышит голоса жокея.

– Мак Кормик! – окликнул командующий. – Уилл! Что там с лошадью?

Когда полотно пыли осело, Артур увидел, что Копенгаген носится по кругу. А берейтор лежит на боку у стены конюшни, куда его, вероятно, отбросило волной, и не шевелится. Люди прилипли к окнам первого этажа, но боялись выходить на улицу. Вдруг последует второй взрыв? Сорвав с себя простыню, его светлость бросился вниз и, грозным рыком отогнав пытавшихся было преградить ему путь офицеров, выскочил на задний двор. Трусы! Бестолочи! Дармоеды! Опять всё проворонили!

– Мак Кормик! Мак Кормик! Вы живы, чёрт вас дери?

Герцог уже знал, что жокей мёртв, и ругань неуместна, но не мог сдержаться. Он наклонился над телом несчастного. Голова начисто отсутствовала. Под спиной растеклась громадная лужа крови, чёрная на земле. Копенгаген ржал и дико косил глазами.

– Ну, мальчик, ну, тихо, тебе ли бояться? Иди сюда. – Артур сначала пошёл, потом побежал за жеребцом, который, казалось, никак не мог остановиться. Всё перебирал ногами и шарахался от хозяина. – Стыдно, старина, – укорял его герцог. – А помнишь, как стреляли при Буссако? А сколько дряни взрывалось под Витториа?

Конь только кидал головой и тревожно ржал. А потом загнанный к углу конюшни, начал пятиться задом.

– Да что с тобой, в самом деле?! – рассердился герцог. – Хватит! Посмотри на себя! И какого ты, собственно, цвета?

Только сейчас Веллингтон хорошенько разглядел лошадь. Копенгаген был грязно… белым. Противного из-за земли оттенка, со множеством мелких рыжих пятнышек, изобличавших его прежнюю масть и, как веснушки, покрывавших бока.

– Что с моим жеребцом?!

Солдаты уже появились во дворе. Красные мундиры замелькали на фоне серых стен. Они подняли и унесли тело Мак Кормика. Двое берейторов попытались помочь герцогу поймать коня. Но глупая скотина не давалась в руки, перекусала обоих и даже ухитрилась лягнуть хозяина. Артур отлетел фута на три, несколько минут наблюдал тёплое парижское небо, потом встал и велел всем уйти с круга. Пусть эта тварь набегается и устанет. Через час Копенгаген всё же подпустил Веллингтона к себе, он поостыл, одумался и виновато тыкался мордой герцогу в плечо.

– Ах ты, засранец! – с укором сказал ему Артур. – А если б ты меня убил?

Копенгаген перебирал большими чёрными губами по щеке, уху и волосам хозяина. Его потный бок неровно ходил, и конь всячески подставлялся под руки Веллингтона, требуя ласки.

– Я же тебя ещё и должен утешать! – возмутился герцог. – Ты дал мне копытом в живот. Знаешь, сколько народу советует тебя пристрелить? Целый штаб.

К этому моменту он уже знал, что случилось с лошадью. Доктор британского посольства, приехавший сразу после происшествия и обнаруживший, что бедняге Мак Кормику уже не поможешь, сделал интересное предположение:

– Я где-то читал, что белые лошади – просто седые, – заявил он. – Осмелюсь высказать гипотезу, что ваш конь поседел от страха. С людьми так бывает.

– Чушь! – возмутился Веллингтон. – Это боевая лошадь. Я могу посчитать, в скольких драках на нём ездил. И везде что-то взрывалось.

– Видите ли, ваша светлость, – не смутился врач. – Сама подготовка к бою, обстановка лагеря, звуки труб, марши, множество людей настраивают животных. Они привыкают чувствовать опасность и не шарахаться от неё. Сейчас же всё произошло внезапно. К тому же Копенгаген немолод. Я бы на вашем месте мысленно простился с ним.

– Ни за что.

Категоричность герцога было легко понять. Он одиннадцать лет ездил на рыжем. Все парадные портреты изображали их вместе. И даже картинка триумфального возвращения в Дублин теряла для Артура половину привлекательности без нетряской рыси Копенгагена.

Ночью конь скончался. Он не выпустил хозяина из стойла, потому что боялся оставаться один, и Веллингтон преспокойно растянулся на соломе. Артур не слышал, как гулкий бок жеребца прекратил ходить. С первым холодом в четыре часа утра герцог обнаружил, что его седой друг навсегда уснул, положив длинную голову ему на ноги.

Подавленный и молчаливый, Веллингтон ушёл из конюшни. Он не мог, как Александр Македонский, назвать город в честь верного буцефала. Такой город уже существовал. Не мог даже объяснить окружающим, почему так расстроен. Его мрачное расположение духа приписывали покушению. Напрасно. С этими событиями давно следовало разобраться. Зря он поддался политикам. Надо честно выполнять свой долг. Сначала русский мальчишка-вестовой, потом картины, теперь Мак Кормик и Копенгаген. А если бы во дворе оказались ещё люди? Господ из Военного министерства это не волнует. Зато волнует его.

Запёршись у себя в кабинете, герцог написал записку лорду Киннерду, недавно прибывшему в Париж советнику посольства: «Вы перешли границы. Считаю себя свободным от обязательств». Затем повертел в руках перо, подумал, пожевал губами и подписал ордер об аресте некоего Жака Марине, эмигранта, недавно вернувшегося из Голландии и проживавшего в собственном доме на площади Грев.