Текст книги "Ложь во спасение"
Автор книги: Ольга Егорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Ветер за окном кружил потемневшими мокрыми листьями. Улицы были на удивление пустыми. Как будто совсем не будничный вечер тихо прощался с городом, а какое-нибудь сонное воскресное утро только еще собиралось лениво выползти из-за темного, усыпанного блеклыми предрассветными звездами горизонта.
Час назад он ехал по этим же улицам, только в противоположную сторону, со скоростью, максимально допустимой на загруженной машинами и городским транспортом дороге. Сейчас же стрелка спидометра едва заметно трепетала в районе отметки шестидесяти километров. Торопиться было некуда. Хотя там, дома, давно уже ждала его вернувшаяся с работы Янка. И он прекрасно знал, как тяжело ей сейчас находиться одной в пустой квартире, где воздух до сих пор пропитан запахом внезапно случившейся смерти – необъяснимой, а оттого страшной вдвойне. Он знал и снова ругал себя за малодушие, но все же поделать с собой ничего не мог и всеми силами оттягивал момент возвращения. Как будто боялся снова, встретившись с ней на пороге, заметить в ее взгляде страх и недоверие, услышать этот страх в ее голосе, почувствовать во время прикосновения.
«Ерунда. – Он попытался отогнать неприятные мысли, призвав на помощь силу разума. – Ерунда все это. На почве нервного расстройства, сказала же Ленка, и не такое может привидеться. Она слишком хорошо меня знает, она… Она же любит меня, в конце концов! Она родная мне, она не может во мне сомневаться!»
Остановившись возле табачного киоска, он вышел, чтобы купить пачку сигарет. И снова ему показалось, что пожилая женщина, выглянувшая из окошка, посмотрела на него как-то странно и взяла из его рук деньги с непонятной брезгливостью, а потом, рассчитавшись, слишком резко задвинула створку окошка. Как будто и в самом деле картины вчерашнего вечера отпечатались у него в сетчатке глаз, и теперь каждый, заглянув туда, может увидеть такое, что заставит его отшатнуться, испугаться…
Только Ленка, кажется, ничего такого не заметила. Одна-единственная из огромной и враждебной теперь ему толпы людей. Смотрит по-прежнему глазами девчонки-первоклассницы, и в самой глубине этого взгляда все еще светятся искры первой юношеской любви… Или ему показалось? Ведь столько лет уже прошло, и на стене в Ленкиной комнате висит фотография в деревянной рамке, где большой мужчина обнимает ее большими и сильными руками, а в ванной на полочке аккуратно лежат его бритвенные приборы, дожидаясь, когда хозяин вернется из командировки. И Ленка дожидается вместе с ними своего Сашку…
Странное и непонятное чувство шевельнулось в душе. На ревность почти не похожее, оно, скорее, походило на ощущение грусти в тот момент, когда давно ушедшее детство напоминает о себе любимой когда-то игрушкой, обнаруженной в руках пятилетнего племянника. Смотришь на нее и совершенно отчетливо осознаешь вдруг, что это навсегда. Что часть жизни прожита, неотвратимо прожита, и ничего ты уже с этим не поделаешь.
«А ведь ему повезло», – отстранение подумал Евгений, отчетливо вспомнив лицо на фотографии и руки, так бережно и в то же время так по-хозяйски обнимающие Ленкины плечи.
Мысль промелькнула и улетучилась. Он вошел в подъезд, который показался ему теперь каменной ловушкой. Хлопок железной двери прозвучал резко и безнадежно, как приговор, тихое поскрипывание кабины лифта царапнуло по нервам, в висках застучало, как будто вся тяжесть десяти этажей придавила его сверху. Путь наверх показался мучительно долгим, и все мысли были только о том, что вот вчера, примерно в это же время, в этой же самой кабине лифта, он поднимался вместе со Слизнем, и тот был абсолютно живым…
Рано или поздно кто-нибудь из соседей задумается, куда же подевался пьянчуга из однокомнатной квартиры на девятом этаже. Позвонит в дверь и, не дождавшись ответа, заподозрит неладное. Вызовет милицию, как водится, и труп быстро обнаружат. Рано или поздно это все равно случится…
Евгений открыл дверь ключами и, едва переступив порог, наткнулся на укоризненный взгляд Яны.
«Черт!» Сердце сжалось при мысли о том, что он даже не позвонил ей, не предупредил, что задержится, и что ехал от Ленки слишком медленно. Непозволительно, непростительно медленно.
Она стояла, прислонившись к стене, откинув голову назад, обхватив себя руками за плечи, и молчала. В темноте ее глаза казались огромными и какими-то неживыми, словно нарисованными темной краской на белой бумаге бледного лица.
– Ты как будто ждала меня здесь, в прихожей, – пробормотал он, отводя взгляд.
– А ты предпочел бы, чтобы я ждала тебя в гостиной? – спросила она в ответ чужим голосом. – Среди воздушных шариков и цветов?
Евгений тоскливо подумал о том, что собирался вчера сделать ей предложение. О том, что еще вчера они были два влюбленных и беззаботных человека, живущие в огромном мире живых людей. Теперь мир стремительно сузился до размеров одиночной тюремной камеры, на которой не было замков, но из которой уже не вырваться, как ни старайся. Воздушные шарики на стенах, пожалуй, добавляют определенную долю шарма ситуации, превращая мрачный триллер в развеселую черную комедию. Модный жанр, готовенький материал для какого-нибудь свихнувшегося гения от режиссуры типа Франсуа Озона или Педро Альмадовара. Не хватает только оператора, а сценарий уж как-нибудь сложится сам по себе…
– Прости, – сказал он глухо, по-прежнему не глядя в глаза. Хотелось подойти и обнять Янку, прошептать на ухо что-нибудь незначительное, несерьезное и очень успокаивающее. Но слов не было, и сил для объятий не было тоже. – Прости, я задержался на работе, а потом заехал к… заехал к одной своей старой знакомой. Бывшей однокласснице. Она…
– Что? Что ты… сказал? – спросила Яна, как будто и в самом деле не расслышала. – Заехал… к одной знакомой? К бывшей однокласснице? Да ты… Ты просто…
Теперь ее глаза метали молнии. И источником их была, конечно же, не ревность, а обида. Острая, ничем не прикрытая обида, похожая на обнаженную кровоточащую рану, которую он только что нанес ей своими руками.
– Ты понимаешь, что говоришь? Ты почти три часа назад должен был прийти с работы! Я тебя ждала! А тебя все не было… Все не было и не было, и я… Женя, да я ведь думала… Да я ведь о чем только не думала! О самом страшном думала, ты понимаешь?! Я уже не знала, что мне делать, я думала, что умру сейчас, а ты… ты… ты, оказывается…
«Скотина, – тупо подумал он, только сейчас осознав, что натворил. – Бревно бесчувственное… Самое легкое наказание для тебя – это казнь на электрическом стуле. Медленная. Ужасная. Как в романе Стивена Кинга „Зеленая миля“».
Евгений понятия не имел, почему это ему вдруг именно сейчас вспомнилась душераздирающая сцена казни из романа Стивена Кинга. Наверное, потому, что в последнее время вся его жизнь превратилась в одну сплошную иллюстрацию этих психологически изощренных ужастиков.
– Ну прости. – Он все-таки подошел и попытался обнять ее деревянными, негнущимися руками, но Яна тотчас же оттолкнула его, упершись маленькими кулачками в грудь. – Прости меня, я подлец. Я на самом деле подлец. Я не подумал…
– Я даже звонить тебе боялась, – словно не слыша его, всхлипнула Яна. – Сто раз брала в руки телефонную трубку и каждый раз боялась, что вот сейчас наберу твой номер, а трубку снимет какой-нибудь чужой человек… И скажет мне, чтобы я на опознание приехала… А ты… Ты к бывшей однокласснице…
– Но ведь это все-таки лучше, чем если бы тебе пришлось ехать на опознание, – устало вздохнул Евгений. Совсем некстати вдруг зачесалась спина. Пришлось, неловко вывернув руку, скрести ногтями по позвоночной впадине. И от этого, казалось, его и без этого неправдоподобное раскаяние стало выглядеть еще более неправдоподобным и казнить самого себя захотелось еще сильнее. – Ну согласись, что лучше. И перестань плакать, родная. Я же попросил прощения. Ты у меня сильная девочка…
– Я не девочка! И я не сильная! Никакая я не сильная! – почти прокричала она ему в лицо и, резко задев плечом, убежала на кухню.
Евгений вешал в шкаф куртку и слушал ее тихие всхлипы. Кажется, за все время их знакомства Яна плакала в первый раз. И в первый раз же он почувствовал, что ему сейчас не хочется ее утешать. Сердце разрывалось от жалости, но другое, незнакомое и непонятное, чувство было сильнее.
– Яна, – остановившись в проеме кухонной двери, почти спокойно сказал он. – Пожалуйста, перестань. Я здесь, я вернулся, со мной все в порядке. Но у меня просто нет сил тебя успокаивать. Пойми… Мы ведь совсем пропадем, если не сумеем сейчас взять себя в руки. Именно сейчас. Дальше будет легче…
Он говорил ей слова, в которые и сам не верил, как и в существование этого туманного «дальше», которое представлял себе сейчас почему-то в виде длинного луча, протянувшегося от подоконника кухонного окна в темную бесконечность. Дальше одной фразы, дальше одного движения, одного вздоха и одного удара сердца не могло существовать ничего определенного. И от этого, как ни странно, становилось легче.
Повернувшись к нему заплаканным лицом, она вытерла слезы тыльной стороной ладони.
– Вот так лучше, – кивнул он, попытавшись улыбнуться. Улыбка вышла неестественной и совершенно неуместной. – Давай, что ли, поужинаем. Что у нас сегодня?
Он совсем забыл о том, что всего лишь два часа назад съел на кухне у Ленки целую тарелку макарон с двумя котлетами. При мысли о еде желудок скрутило – черт, ведь второй раз он такой пытки просто не выдержит! Изображать полностью отсутствующий аппетит два часа назад было все-таки легче, хотя, кажется, он перестарался, пытаясь таким образом успокоить перепуганную насмерть его изменившимся голосом и отсутствующим взглядом Ленку.
– У нас сегодня ничего, Женя, – глубоко вздохнув, отозвалась Яна. – Только бутерброды. Я ведь весь день была на работе, потом ждала тебя. А Аллу Васильевну я сегодня попросила не приходить. И завтра тоже.
– Янка… – Он быстро подошел к ней и порывисто взял в руки ее маленькие, отчего-то очень холодные, ладони. – Молодец, правильно сделала. А я и не подумал даже, что нужно ей позвонить…
– Ты никогда ни о чем не думаешь, – ответила она уже без обиды в голосе. – Объясни хотя бы, какого черта именно сегодня нужно было после работы ехать не домой, а к какой-то там однокласснице. У нее что, день рождения сегодня?
– Нет. Просто… – Он замялся на секунду, понимая: если сейчас признается абсолютно честно в том, что ехал к Ленке просто поговорить, это скорее всего вызовет новую волну вполне справедливой обиды. – …просто она, знаешь, психиатр. И я к ней поехал, чтобы проконсультироваться насчет… В общем, чтобы она выписала мне что-нибудь успокоительное. – Наконец сообразив, каким должен быть ответ, он сунул руку в карман брюк и достал оттуда «вещественное доказательство» – сложенный пополам бланк рецепта на лекарство с труднопроизносимым названием «вероамитриптилин». – Знаешь, у меня нервы ни к черту после вчерашнего. Вздрагиваю от малейшего шороха, ужасы всякие мерещатся. Я тебе, помнишь, рассказывал сегодня по телефону про те пятна…
– Да, только я не очень поняла. Ты сказал, что пятна не отстирались, кажется.
– Не отстирались, – вяло усмехнулся Евгений. – Как будто их никто и не пытался отстирать. Да только мне привиделось все это… наверное.
Чертовы пятна до сих пор стояли перед глазами, мелькали мелкой темно-рубиновой россыпью на голубом фоне. Почувствовав неуверенность в его голосе, Яна вопросительно подняла брови. Черные, все еще мокрые ресницы беззащитно дрогнули.
«Ей-то за что все это?» – с тоской подумал Евгений, отложил в сторону бланк с рецептом и снова спрятал в своих ладонях ее холодные руки.
– Конечно, привиделось. Ведь сам же сказал, что вчера никаких пятен не было…
– Да. – Он кивнул в ответ. – Не было.
– Значит, и сегодня их быть не могло. Ну подумай, откуда им взяться?
– Ниоткуда, – снова согласился он, пытаясь избавиться от надоевшей красно-голубой картинки.
Разве видения могут быть такими отчетливыми?
Он не стал озвучивать свой вопрос, понимая, что теперь в этом уже нет никакого смысла. Нужно наконец перестать думать о том, что было вчера, и попытаться сосредоточиться на дне сегодняшнем. И может быть, даже на дне завтрашнем, в вероятность наступления которого по-прежнему не очень-то верилось.
– Знаешь что, Янка. Давай уберем к черту эти дурацкие шарики. Я на них просто смотреть не могу, висят по всей квартире, в тоску вгоняют. Если ты не против, конечно…
Она была не против, и почти весь оставшийся вечер они убирали шарики. Отцепляли их от стен, распутывали гроздья и почти не разговаривали. Евгений все думал о том, какое это идиотское занятие – развешивать шарики, а потом снимать их со стен, а потом еще и протыкать вязальными спицами каждый шарик в отдельности, потому что надутые шарики выбрасывать как-то глупо, особенно в таком количестве.
– Вечер прошел не зря, – вздохнул Евгений, разглядывая образовавшуюся на полу в прихожей огромную разноцветную кучу. – Как ты считаешь, любимая?
Яна ничего не ответила, а Евгений так и не понял, то ли она не хочет с ним разговаривать, потому что до сих пор обижается из-за Ленки, то ли она просто устала и у нее нет сил отвечать на вопросы. Тем более на такие глупые.
– Женя, – раздался наконец ее тихий голос, когда Евгений уже курил на кухне возле окна, разглядывая колышущиеся от ветра силуэты деревьев вдоль противоположной стороны улицы. – Женя, нам нужно поговорить.
Эта холодная серьезность, прозвучавшая в ее голосе, ему сразу не понравилась. В глубине души шевельнулось давно забытое, трусливое чувство неотвратимой расплаты. Что-то похожее он ощущал последний раз в детстве, когда ни о чем не подозревающая мама открывала дневник и натыкалась на жирную двойку по литературе. Неприятное, царапающее душу чувство.
– Таким тоном обычно объявляют приговор в суде, – снова попытался шутить Евгений. – Или диагноз, уже не требующий врачебного вмешательства ввиду его абсолютной бесполезности.
– Я тебя люблю, – ответила она невпопад, совершенно серьезно и все тем же холодным тоном.
С ума сойти можно, подумал Евгений. Придется, наверное, сойти с ума, никуда уже от этого не денешься. Он понятия не имел, что ответить ей на это некстати прозвучавшее признание.
– Это самое главное. Ты… не забывай об этом, ладно? – добавила она, глядя прямо в глаза.
– В смысле? Почему я должен об этом… забывать? Ты что, уходишь от меня? – Внезапно промелькнувшая догадка показалась единственно верной. Тысячи коротких и ясных, как вспышки фейерверка, мыслей пронеслись в голове в этот момент: конечно, а как же иначе. Никто и не думал, что она все это выдержит. Никто и не надеялся. Да и глупо было надеяться, и по большому счету не имел он на эту надежду никакого права. – Уходишь?
– Никуда я не ухожу, – ответила она сердито. – С чего ты вообще взял, что я ухожу куда-то? Я не об этом с тобой поговорить хотела. О другом. Ты только сядь, пожалуйста.
– Это чтобы не упасть? – осведомился Евгений и послушно уселся на кухонную табуретку. Яна села напротив и, снова не заметив его жалкой иронии, попросила:
– Расскажи мне, как все вчера было.
– Ах вот что. Ты решила устроить вечер воспоминаний. Тогда, может быть, мы все-таки повспоминаем о чем-нибудь другом? Более приятном и романтичном?
– Перестань, прошу тебя!
На Янку смотреть было жалко. Он снова почувствовал себя подлецом, достойным казни на электрическом стуле, но чувство приближения неминуемой опасности было сильнее, и попытки избежать ее были скорее инстинктивными, чем сознательными.
– Хорошо, – пробормотал он, отводя взгляд. – Я, конечно, не совсем понимаю, зачем вообще об этом разговаривать. Но если ты считаешь нужным – пожалуйста.
Он начал вспоминать вчерашний вечер с того момента, как вышел из цветочного магазина. Рассказ вышел коротким, даже и пяти минут не потребовалось, чтобы описать череду незначительных событий, финал которых оказался столь непредсказуемым.
– А потом ты включила свет, – закончил Евгений. – Ты включила свет, и в этот момент наша жизнь раскололась на две половинки. Прости, звучит пафосно…
– То есть… – не обращая внимания на его последние, не относящиеся к фактической стороне событий, слова, задумчиво сказала Яна, – то есть с того момента, как ты вышел из дома, и до той минуты, как я включила свет, времени прошло минут тридцать, не больше.
– Ну да. Тридцать минут. Может быть, тридцать пять.
– Получается, что за это время кто-то… кто-то успел зайти в нашу квартиру, переодеться в твой спортивный костюм, каким-то образом привести сюда Слизня, усадить его в кресло, ударить топором по голове, снова переодеться и смотаться, не оставив следов…
– Шустрый товарищ, однако. Получается, так.
– Жень, а ты понимаешь, что это значит?
– Ни черта я не понимаю, – ответил он, опуская глаза на сцепленные в замок руки. Собственные руки с побелевшими пальцами отчего-то показались чужими, он даже засомневался, что сейчас, если захочет, сможет пошевелить этими пальцами. Ощущение было неприятным, и избавиться от него не получалось.
– Это значит, что человек, который… человек, который сделал это, очень хорошо знал тебя.
– Может быть, – вяло согласился Евгений. Думать об этом не хотелось. Кажется, он уже обсуждал сегодня это с Ленкой Лисичкиной и пришел к тому же выводу.
За окном резко и неприятно завыла автомобильная сигнализация. Вполне подходящий саундтрек, чтобы передать настроение эпизода, мысленно усмехнулся он. Ощущение нереальности происходящего не отпускало ни на миг – может быть, именно поэтому и возникали постоянно эти кинематографические аллюзии. Дождаться бы того момента, когда невидимый режиссер наконец скажет: «Стоп, снято!»…
– Он хорошо знал тебя, – каким-то несчастным шепотом произнесла Яна. – Это во-первых. Во-вторых, у него были ключи от твоей квартиры. То есть дубликат ключей…
– Это могла быть отмычка, – возразил Евгений, чтобы что-то сказать. В существование отмычки не верилось, потому что человек, проникший в квартиру, определенно не собирался ее ограбить. А отмычка, в представлении далекого от криминальной жизни Евгения, была принадлежностью профессионального грабителя.
– Не думаю, – после недолгих размышлений ответила Яна. – Вспомни, у кого-нибудь был дубликат ключей от твоей квартиры?
– У тети Аллы, – вяло усмехнулся Евгений. – Все сходится, мы нашли убийцу.
– Вспомни, – настойчиво повторила Яна. – Может быть, когда-нибудь давно ты оставлял ключ соседям или кому-нибудь из друзей…
Он помнил совершенно точно, что никому и никогда не оставлял ключей от своей квартиры. Родители жили на другом конце города и не имели привычки навещать сына в его отсутствие. Никаких комнатных цветов, собак или кошек в доме отродясь не было, зачем же было оставлять ключи соседям или друзьям?
Он помотал головой, подведя итог коротким размышлениям о цветах и собаках.
– Значит, ни у кого не было. Ни у кого, кроме тебя и меня.
– Выходит, он прошел сквозь стены. Чертов призрак, попробуй теперь его поймай!
– Женя, есть еще один важный момент. Этот человек… Он знал Слизня.
– Логично. Зачем убивать незнакомца, даже не попытавшись вытащить у него кошелек? Тем более таким странным способом. Я имею в виду место убийства…
Евгений чувствовал, что его беспомощная ирония сейчас совершенно не к месту, что она только ранит их двоих, превращая ситуацию в фарс. Но в глубине души что-то отчаянно сопротивлялось попытке анализа. Возможно, осознание того, что логика и анализ обречены на провал.
– …вместе! – Погруженный в собственные мысли, он услышал только окончание фразы. – Ты это понимаешь? По-другому быть не могло!
– О чем ты?
– О том, что они хорошо знали друг друга! Что они вошли в квартиру вместе, а значит, не было никакой отмычки! И Слизень чувствовал себя в полной безопасности, и его не удивило, что этот человек открыл квартиру твоими ключами, надел твой спортивный костюм… Как будто это было совершенно нормально…
Яна замолчала.
– Бред какой-то, – пробормотал Евгений.
Теперь, впервые попытавшись представить развитие событий, он понял, насколько странно выглядит ситуация. Убийца, по всей видимости, осведомленный о том, что в течение некоторого времени квартира будет пустая, приглашает Слизня подняться наверх. Тот соглашается, видимо, без всякой задней мысли. Затем он открывает дверь ключами, спокойно переодевается в домашний спортивный костюм Евгения и идет на балкон, где в подвесном шкафчике хранятся всякие разные гвозди, шурупы, молотки и отвертки. В том числе и топор. Получается, и про шкафчик на балконе ему тоже было прекрасно известно. А главное, про Янку, которая должна была, но не смогла в этот день забрать свою машину из ремонта. Получается…
– Бред, – повторил Евгений. – Никто не знал о том, что я пойду встречать тебя на остановку! Я и сам не знал, что выйду из дома, до тех пор, пока ты не позвонила! Здесь ничего не сходится и не может сойтись, потому что, кроме меня, никто об этом не знал! Никто, понимаешь?
– Понимаю, – ответила она как-то слишком тихо и отвела глаза в сторону. – Никто.
Он не успел еще подумать, что значат эти ее тихие слова и неловко опущенный взгляд, а незнакомое прежде чувство острой жалости к самому себе вдруг накрыло его с головой. Он едва не захлебнулся этим чувством, увидев со стороны уставшего, испуганного, растерянного и совершенно одинокого человека, в котором трудно, почти невозможно было узнать того Евгения Шевцова, который еще вчера строил планы на будущее, был полон сил и радостных надежд.
– Янка, – пробормотал он едва слышно, – ты почему на меня… не смотришь? Ты… Ты о чем сейчас думаешь, а?
Она подняла наконец глаза, и слова уже были лишними. Он почти и не слушал их, эти торопливые, ничего не значащие слова, похожие на мелкие и колючие капли дождя, суетливо бьющие в оконное стекло.
К тому, что Янка считает его убийцей, привыкнуть было невозможно. Эта боль была каждый раз новой, как хитрый вирус-мутант, против которого организм не способен выработать иммунитет. Вирус-убийца, действующий расчетливо и неторопливо. Боль прокатилась по всему телу разрядом электрического тока и застряла в горле, мешая дышать. На несколько секунд он даже совсем выпал из реальности, потеряв связь с окружающим миром и против своего желания полностью отдавшись этой боли.
Очнувшись, увидел прямо перед собой ее глаза.
Яна стояла рядом, положив ему руки на плечи, наклонив лицо, окутывая его горячим шепотом.
«Как ветер в пустыне», – подумал он, отстраняясь.
– …ведь ты же понимаешь, что я тебе не чужая! Я все, все готова с тобой разделить, и это тоже… Но пойми, мне тяжело от твоего молчания, Женя! Я хочу тебе помочь и не могу, потому что ты мне не позволяешь! Почему ты мне не позволяешь? Почему ты отрицаешь то, что и так совершенно очевидно? Зачем этот дурацкий, никому не нужный фарс? Да черт бы с ним, с этим алкоголиком, с этим никому не нужным забулдыгой! Думаешь, мне его жалко? Думаешь, я стану тебя осуждать? Давить на тебя? Ты ведь еще тогда, в подъезде, чуть не убил его… Я же помню твои глаза в тот момент, я знаю, если бы тебя вовремя не оттащили, ты бы еще тогда… Еще тогда, слышишь?
– Слышу. Не глухой, – ответил он, поднимаясь с табуретки. Внезапно навалилась усталость, сковала движение и затуманила мысли. – Ты извини, Янка, я пойду спать. Устал как собака. Да и поздно уже, ты тоже ложилась бы. Завтра на работу.
– Женя! – ахнула она ему вслед.
Он обернулся. Ему до последней секунды казалось, что он выдержит. Что сможет спокойно выйти из кухни, думая о предстоящей завтра планерке, о новом проекте гостиничного комплекса, о том, что стены в прихожей выкрашены в персиковый цвет, что нужно будет не забыть завтра выбросить дурацкие шарики, что президент Украины распускает Верховную Раду, что летнюю резину на «Ниве» скоро уже пора будет заменить на зимнюю…
Он обернулся и вдруг почувствовал, что больше уже не в силах сохранять спокойствие, потому что изнутри поднимается обжигающая волна той самой боли, которая сводит его с ума. В глазах потемнело, а пальцы сжались в кулаки от ярости и собственного бессилия.
– Я его не убивал! – прогремел он на всю квартиру, срывая голосовые связки. – Не убивал! А если бы убил, можешь быть уверена, сообщил бы тебе об этом в первую очередь! И мне плевать, что ты там увидела в моих глазах полгода назад! Мне плевать, что было бы, если бы меня тогда вовремя не остановили! И на все твои логичные версии тоже плевать!..
Он долго еще кричал, без конца повторяя одно и то же, и замолчал лишь в тот момент, когда разбившийся о стену заварочный чайник разлетелся на осколки у Яны под ногами.
«К счастью, – промелькнула горькая мысль. – Посуда бьется к счастью».
Несколько минут он тупо стоял у стола, молча глядя, как Яна собирает с пола разноцветные, отливающие перламутром осколки. Чайник был старый-престарый, из маминого французского сервиза, который подарили им с отцом на десятилетие совместной жизни. Мама наверняка расстроится, когда узнает, что он его разбил. И может быть, даже заплачет из-за чайника.
Смешно…
– Извини, – пробормотал он невнятно. – Сам от себя не ожидал.
Яна не ответила.
Лежа вниз лицом на продавленном спальном диване, Евгений еще долго слушал, как она собирает осколки. Боль постепенно отпускала. Или скорее всего она просто затаилась, набирая сил для новой атаки. Может быть, последней, победной…
– Женя, – раздался где-то совсем близко ее ровный голос. Евгений не услышал и даже не почувствовал, как она вошла в комнату. И не отозвался. – Женя, ты лучше сходи в аптеку и на самом деле купи эти таблетки, которые тебе выписали. В любом случае сейчас самое главное – успокоиться. И тебе, и мне.
Она произнесла это ничего не выражающим тоном и вышла из спальни, хлопнув дверью. Хлопок прозвучал глухо и как-то совсем безнадежно.
О том, что от неумолимо надвигающегося конца света могут спасти какие-то там таблетки, даже и думать было смешно.
– Елена Михайловна, можно к вам? – Дверь ординаторской тяжело скрипнула, и в образовавшейся щели показалось веснушчатое улыбающееся лицо Леши Постнова, дежурного врача наркологического отделения.
Вздохнув, Лена отодвинула в сторону папку с историей болезни поступившего накануне пациента. «Снижение уровня активности, агрессивность, неспособность разграничивать внутренний и внешний мир, притупление эмоций…» Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как она открыла папку? И сколько раз за истекшее время она пробегала глазами по этим строчкам, совершенно не вдумываясь в смысл, просто не замечая его? Полчаса? Час? Неделя?
– Это же не мой личный кабинет, – ответила она, попытавшись изобразить вежливую улыбку. – Это ординаторская, она общая. Зачем же разрешение спрашивать?
У Леши было немного вытянутое лицо с резко скошенным подбородком и лохматые каштановые брови, прорисовывающие на низком лбу две наклонные прямые. Взгляд темно-зеленых глаз из-под этих наклонных бровей казался немного удивленным и растерянным. Приятное лицо, которое, несмотря на возраст, навсегда останется немного детским.
– Просто я подумал, что могу помешать. Вы так сосредоточенно эти бумажки изучаете. Я уже заходил один раз минут пятнадцать назад. Так вы даже не услышали…
– Типичный случай шизофрении, – констатировала Лена, уцепив взглядом нижнюю строку – «симптомы сопровождаются бредом и галлюцинациями». И добавила, заметив, как удивленно взметнулись вверх брови конопатого Леши: – В смысле, у больного, не у меня.
Леша кивнул понимающе и сел напротив в кресло для пациентов.
Он был вчерашним студентом, работал в клинике первый год и вот уже несколько месяцев оказывал Лене знаки внимания, которые можно было расценивать вполне однозначно. Он не добивался ее и не преследовал, поэтому совсем не раздражал, а иногда даже льстил этим своим вниманием – в те моменты, когда Лена вспоминала, что разница в возрасте у них не меньше шести лет и в клинике полным-полно молоденьких, хорошеньких и легкомысленных медсестер в полупрозрачных халатиках.
– Хотел чайку с вами выпить, если не возражаете, – сообщил Леша, выкладывая на стол большую шоколадку с орехами и изюмом. – Пока остальной народ на совещании…
– Черт, я совсем забыла про это совещание! – ахнула Лена. – Как же!..
Она вскочила было с кресла, но, бросив взгляд на часы, упала обратно, поняв, что опоздала уже безнадежно. Ладно, что ж теперь, если поезд ушел, его уже не догонишь. А шоколад с орехами и изюмом она очень любила, и чем больше было в нем изюма и орехов, тем сильнее любила. И устоять против него никогда не могла. Непонятно только, откуда Лешка мог узнать об этой ее почти наркотической зависимости.
– Я очень люблю шоколад. Особенно с орехами и изюмом. Так что давайте пить чай!
Она хотела произнести это бодрым голосом, но голос почему-то не слушался, звучал вяло и неубедительно. Стало неловко, но сгладить эту неловкость не представлялось возможным. Деликатный Леша не подал виду, что заметил ее замешательство, ее странную заторможенность, и как ни в чем не бывало принялся рассказывать свои бесконечные истории о пациентах наркологического отделения.
Леша был по-юношески влюблен в свою работу и в каждого из своих пациентов, которых любовно называл «своими наркошами». Лена слушала вполуха, иногда почти совсем не слушала, тупо глядя на набирающую силу и звук струйку пара из электрического чайника.
Она не спала полночи, а оставшиеся до утра несколько часов провела, провалившись в какую-то темную и глубокую яму без дна. Утром ее, сонную, чуть не сбила машина на перекрестке. Ошалевший от страха шофер высунулся из кабины и долго матерился вслед, а сама Лена даже не успела испугаться. Пытаясь избавиться от сомнамбулического состояния, она выпила на работе три чашки кофе, но от кофе стало только хуже, потому что началась страшная тахикардия и заболела голова.
Мысли в заболевшей голове были одни и те же. И картинки перед глазами мелькали одинаковые, невеселые.
«Я должна ему помочь», – в стотысячный раз подумала Лена, раскладывая по чашкам заварочные пакетики. Трудно было себе представить, каким образом она собирается помочь Женьке Шевцову. Да и нуждается ли он в этой ее помощи – еще вопрос. Рецепт на лекарство она ему выписала, исповедь его выслушала, котлетами накормила – и кто сказал, что это еще не все? Живет ведь Женька на свете тридцать лет почти, обходясь без ее помощи. Школьные сочинения и единственный раз возникшая сексуальная проблема не в счет, это даже и не проблемы вовсе по сравнению с тем, что случилось сейчас.
По сравнению с этим убийством.
Даже мысленно произнеся это слово, Лена едва заметно вздрогнула. Она с детства обладала развитым воображением и к тому же была трусихой. А поэтому старательно избегала жутких кровавых историй. Даже вполне безобидных иронических детективов почти никогда не читала, опасаясь, что ночью приснится кошмар. Но все эти выдуманные истории, леденящие душу, конечно же, ничего не стоили по сравнению с тем настоящим убийством, которое случилось два дня назад и о котором она просто не могла не думать.
